Научи меня любить

      Первый час карцера Дан, рыдая, с исступленными, совершенно истерическими воплями колотился, в кромешной темноте, в запертую дверь кулаками, ногами и всем телом, не чувствуя физической боли, потом обессиленно сполз у порога на ледяной цементный пол. Обхватил руками колени и уткнулся в них распухшим от слез лицом, надрывно всхлипывая.       И — воцарилась тишина, абсолютная и гудящая, зловещая. Ее нарушали только звуки дыхания и учащенный, постепенно замедляющийся стук пульса в ушах. Никаких посторонних шорохов и доносящихся извне голосов. Как в склепе — черно, безжизненно и холодно. Пропотевшая насквозь футболка неприятно липла к телу, болели свежие синяки на плечах и разбитые костяшки, отекшие, разъеденные солью веки жгло, из носа капало.       Разум возвращался медленно и вяло, по мере распада в крови адреналина, с ним — и осознание ситуации.       Где-то здесь, Дан прекрасно помнил по предыдущим заключениям, имелась жесткая деревянная — спасибо, Господи, не железная — голая лежанка, а в одном из углов было приткнуто пустое ведро, справлять нужду. Двухлитровую пластиковую бутылку минералки должен принести кто-нибудь из охранников. Обычно наказанным оставляли свет, пусть и тусклый — от единственной лампочки высоко под потолком, с пола не достанешь — но на этот раз, видимо, забыли включить. Что ж, лежанку с ведром не сложно найти и на ощупь, не катастрофа.       На четвереньках, ибо встать человеком прямоходящим не получилось, юноша обследовал помещение карцера по периметру и отыскал и лежанку, и ведро. В головной части лежанки неожиданно обнаружилось свернутое в рулон шерстяное колючее одеяло, в которое замерзающий Дан немедленно закутался. Хоть какая-то радость. Макса впоследствии стоит поблагодарить за доброту, хоть минетом, но не отберет ли его позже охрана?       — Не должны отобрать, — вслух сказал юноша, укладываясь на лежанку. — Макс не позволит.       Он был уверен, что одеяло подкинул в карцер именно Макс.       — С Энди-то я не попрощался, — пожаловался темноте бедняжка. — Прости меня, друг, пусть земля тебе будет пухом там, где тебя закопают…       Иссякшие, вроде, слезы защипали глаза, побежали по щекам мокрыми дорожками. Дан их не сдерживал — текут и текут. Таким, как он и Энди, не выроют отдельной могилки и не водрузят, позже, на ней вместо креста мраморного памятника. Тела умерших, в основном, от передоза, шлюх вывозили на местное кладбище и «подселяли» «нелегалами» в легальные могилы — да, Дан опять подслушал, но и охране не стоило трепать языками в коридоре!       А-а-а-а-а-а-а-а!!! Бля-а-а-а-а-а!!!       Стоп. Не думать. Свернуться гусеничкой, замереть и ждать, ждать, когда все разрешится само. Дурь, Воланд — какая, к черту, разница? Впереди, в любом случае, ничего, кроме неволи и смерти, нет…       Принесший почти через сутки воду охранник — не Макс, Лекс — когда вошел в карцер и включил свет, лишь покачал головой: парень за пять лет работы в борделе вдоволь насмотрелся на таких вот полностью сломавшихся, утративших даже искру воли к жизни мальчишек и девчонок. Молча поставив бутылку рядом с лежанкой, он, хмурый, удалился.       В минералку, и отнюдь не по приказу Хозяина, была подмешана большая доза наркотика. Пусть проданный Воланду в жертвенные ангцы раб, зазноба Макса, отлетит и больше никогда не возвращается в устроенный ему на земле ад. По крайней мере, бедный умрет без мучений, а недовольство обманутого Воланда охраны не касалось. Перепутали бутылки нечаянно, ой…

***

      Баёв прождал Дана с ребятами до середины ночи, а вернулся один Женя — мрачный словно грозовая туча и на удивление трезвый. Не глядя по сторонам, парнишка быстро разделся догола, юркнул под одеяло и затих, отвернувшись к стене. Всхлипывал, бормотал что-то неразборчивое и матерное. Вздыхал, более чем душераздирающе.       С его появлением в комнате остро запахло бедой, как озоном перед грозой, и Баёв насторожился. Его эльфенок и Энди задерживаются с клиентами «по номерам»? Кто-то снял обоих до утра, а Женю просто обидели? Чуйка буквально вопила — нет, тут нечто посерьезней, в груди заныло, противно и мучительно.       Ситуация требовала срочных разъяснений, Женя плакал на редкость безнадежно и жалобно, и дракон решил действовать. Кот — обычная зверюшка, не понимающая человеческой речи, но приятная на ощупь, в комнате, кроме него и парнишки, никого. С кем еще Жене поделиться сокровенным?       Быстрый перетоп лапок по полу, короткое напряжение тела, Баёв вспрыгнул на кровать, к человеку, и затыкался носом в его ухо, требуя внимания.       Маневр удался — Женя, продолжая скулить, перекатился на спину, сграбастал кота в охапку и, прижав к груди, разревелся в голос. Совсем еще мальчишка, лет семнадцати-девятнадцати, не старше. Напуганный до полусмерти и безмерно расстроенный.       — Мы… в-вещи, к-котя… — лепетал он, заикаясь и захлебываясь рыданиями. — П-продаю-у-у-т… Уб-биваю-у-у-т… Энди-и-и… У-у-у… Т-те-п-перь я вас к-корми-ить… У-у-у… К-кля-а-анусь...       Ослепленный горем парнишка причитал бессвязно и долго, гладил льнущего кота, вытирал слезы краем пододеяльника, сморкал нос в полотенце и не замечал, что кот не мурчит, как положено порядочному ластящемуся коту, а мелко трясется, дергает ушами и недобро скалит зубы. Вдоволь наплакавшись, он забылся тревожным, наверняка полным кошмаров сном, Баёв же лежал, распластавшись, на его животе, потрясенный и, рыча на пределе слышимости, лизал ему пальцы.       Покинуть комнату и кинуться на поиски Дана дракон не мог — дверь открывалась вовнутрь и Женя ее захлопнул, форточка была заперта на задвижку. Оставалось психовать, проклинать свои не способные повернуть тугую дверную ручку убогие кошачьи лапки, мечтать об утерянной магии и мучиться неизвестностью.       Дан где-то внизу, в карцере. У него случился нервный срыв после смерти Энди. Били ли малыша за проступок, накачали ли наркотой?       Ждать. Ждать. Ждать. А-а-а! Невыносимо!       Ждать и свихиваться от неизвестности за дорогую сердцу юную, хрупкую жизнь. Жаль, что Баёв сейчас не дракон — высадил бы дверь плечом, пронесся по коридору бешеным, изрыгающим пламя ураганом, сравнял мерзкое «заведение» с землей до камешка, выдернул из развалин Даночку и уволок его домой, к мягким шелковым простыням, жареному на вертеле гусю, вкусному вину из серебряного кубка, по дороге целуя со всей возможной нежностью, куда получится и позволит! А потом…       Стоп. Целуя?! Даночку?! Да. Целуя — и трепеща, и кончаясь от счастья обретения. Ой, матушка… Так вот ты какая, оказывается, любовь-то… Мучительная, выгрызающая внутренности тварь!