Воспоминания о будущем

К обеду солнце припекало так сильно, что многие, не выдержав, попрятались под крышей, и активная деятельность в поселении за час-полтора после полудня упала практически до нулевой отметки. Лишь несколько особенно выносливых парней взяли лодку и отправились на пришвартованный вдали от берега корабль, чтобы забрать на берег часть оставленных там вещей, — отсутствие ветра как раз располагало к паре-тройке заходов туда и обратно. Из своего укрытия в тени хижины Томас сонно наблюдал за тем, как быстро и слаженно они спускали лодку на воду, как отвязывали крепёжный канат от вбитого в сухой песок высокого крепкого колышка. Ужасно хотелось в воду — зайти сразу поглубже, хотя бы по пояс, и окунуться с головой, позволяя ленивым мягким волнам обласкать усталое, измученное жарой тело со всех сторон. Но Томас не решался — он не помнил, умел ли плавать, и не горел желанием проверять это опытным путём, если дно окажется менее предсказуемым, чем выглядит с берега. Солнце припекало Томасу голые ступни и лодыжки, едва касалось краёв подвёрнутых штанин, но выше не дотягивалось и, словно разочарованное невозможностью добраться до своей главной цели, развлекалось тем, что плескалось золотистыми бликами на поверхности воды в оставленных подальше от хижины вёдрах. Минхо долго ругался, волоча их вверх по песчаному склону и ежесекундно увязая подошвами в текучем песке, но приволок, в конце концов, целых два — чтобы хватило наверняка. Из хижины не доносилось ни звука, и это немного беспокоило. Когда Томас уходил утром, Ньют всё ещё спокойно спал. Когда Томас вернулся с завтрака — Ньют спал тоже, и, судя по его умиротворённому виду, этот сон нынче не прерывался уже привычным временным провалом в полубредовое состояние. Томас и боялся, и больше всего на свете хотел верить, что это — хороший знак, и теперь просто не мог заставить себя зайти внутрь и заняться, наконец, тем, ради чего Минхо пришлось так страдать. Вдалеке, у самой воды, рядом с одиноко торчащим в песке колышком, теперь было так же безлюдно и тихо, как и в самом поселении, — лодка уже мягко раскачивалась на волнах и понемногу уплывала всё дальше, в сторону сверкающего вдали грузного силуэта корабля. Томас ещё некоторое время провожал её взглядом и зашевелился лишь тогда, когда вспомнил, что вода на таком солнцепёке нагревается очень быстро. В его планы не входило обтирать Ньюта кипятком, поэтому волей-неволей пришлось подняться на негнущиеся ноги и босиком торопливо засеменить к одному из вёдер — прямо по обжигающему ступни песку. Что ж, ладно, видимо, Ньют не без причин постоянно жаловался на недоработки в извечных планах Томаса. Когда Томас затащил ведро в хижину, благополучно расплескав часть воды на пороге и почти перестав дышать от режущей боли в боку, Ньют — как ни удивительно — по-прежнему спал. Томас немного посуетился, перетаскивая ведро поближе к койке и перерывая сумку со своими вещами в поисках подходящей тряпки, после чего нерешительно опустился на колени перед Ньютом, весьма смутно представляя, с чего вообще следовало начинать. Стоило ли попробовать снять с него тонкую майку — единственное, что оставили на Ньюте из верхней одежды, руководствуясь местными погодными условиями? Томас сомневался, что справится с этим, не разбудив Ньюта. Решив, что лучше просто задрать её повыше, когда потребуется, он смочил тряпку в воде, слегка отжал и, помедлив, осторожно переложил правую руку Ньюта к себе на колени — запястьем вверх. Под бледной кожей до сих пор виднелась тусклая серая сеточка вен: она брала своё начало от самой ладони, где темнела густым вкраплением, и тянулась вверх до самого локтя, постепенно расползаясь в разные стороны тонкими стрелами. Томас посмотрел на эту тонкую, болезненную на вид кожу и коснулся запястья влажной тряпкой. Первые движения Томаса были максимально осторожными и нервными, и пальцы у него заметно дрожали. Придерживая руку Ньюта под ладонью, Томас мягко обтирал её, ведя тряпкой от запястья и до локтя, огибая ямочку на сгибе и поднимаясь выше, вплоть до самого плеча, пока не натыкался на преграду из белой ткани майки. Ньют никак не реагировал, и постепенно Томасу удалось расслабиться настолько, что больше не было так боязно лишний раз прикоснуться и ненароком причинить боль. Когда пришло время, Томас так же бережно перевернул руку Ньюта тыльной стороной ладони кверху. Теперь вены просматривались лишь на самой ладони — тянулись от острой косточки запястья вниз, к длинным пальцам, и уходили глубже под кожу, достигая ямочек между чуть выпирающими костяшками. У Ньюта были красивые руки — худые, но крепкие и жилистые, скрывающие в себе куда больше силы, чем могло показаться на первый взгляд. Томас помедлил, сомневаясь, в своём ли он вообще уме, и поддел пальцы Ньюта своими, совсем слабо переплетая, чувствуя исходящее от них умиротворяющее тепло. Он попытался вспомнить, прикасался ли к Ньюту вообще хоть раз так, чтобы без причины, без острой необходимости тащить куда-то вслед за собой, и на ум пришёл лишь тот самый первый вечер в глэйде, когда они сидели плечом к плечу и тихо переговаривались вдали от царящего у костра веселья. Ньют прикасался к нему постоянно. Когда Томас решался на очередную безумную авантюру и отчаянно нуждался в том, чтобы хоть кто-нибудь подтвердил, что это может сработать, Ньют, конечно, упирался громче всех, но, в конце концов, просто мягко похлопывал его по спине в знак поддержки и одобрения. Когда Томас впадал в отчаяние и не понимал, что делать и куда двигаться дальше, Ньют крепко сжимал его плечо и безмолвно просил успокоиться, остановиться хоть ненадолго в бесконечной гонке со временем. И в те моменты, когда у них не было ни секунды на передышку, когда приходилось проводить на ногах сутки, а то и больше подряд, и не оставалось сил даже на разговоры, больше всего Томас скучал вовсе не по сну и драгоценным минутам отдыха, а по ним — по этим прикосновениям, каждый раз будто говорившим ему «Всё в порядке». Томас вздохнул и аккуратно высвободил свои пальцы, напоминая себе, что сейчас не самое подходящее время погружаться в размышления. Ладонь Ньюта вновь расслабленно легла поверх колена, и Томас, бросив на неё сожалеющий взгляд, подался немного вперёд, чтобы уже привычно коснуться тряпкой плеча и провести ею вниз до самых кончиков пальцев. Он почувствовал это внезапно и резко — словно с головой нырнул в ледяную воду, — и замер испуганно, не решаясь посмотреть вниз. Щекочущее, немного нервирующее ощущение, будто за ним следят. Из непроизвольно сжатой тряпки потекли капли воды — затерялись между пальцами Ньюта, впитались в ткань штанов, расползаясь по ней стремительно растущим темнеющим пятном. Томас поспешно отдёрнул руку с тряпкой в сторону и, сам того не желая, всё же перевёл взгляд выше. Ньют смотрел на Томаса — внимательно и спокойно, слегка повернув голову набок, — и его карие глаза казались совсем ясными, не считая едва уловимой сонной пелены во взгляде. Столкнувшись с этим взглядом на середине пути, Томас на мгновение забыл, как дышать, а когда вспомнил — понял, что нарушать эту напряжённую тишину даже вздохом ему просто страшно. Он заставил себя вернуть тряпку в ведро — просто чтобы освободить руки, — и неуверенно подцепил ладонь Ньюта своей, слегка сжимая в немом вопросе. И почувствовал, как жжёт слезами глаза, когда Ньют слегка нахмурился и так же робко и неуверенно сжал его ладонь пальцами в ответ — будто проверяя, реален ли Томас, и всё равно до конца не веря в это. — Том... ми?.. — едва слышно, почти шёпотом выдохнул Ньют, запнувшись на полуслове. Его голос звучал так слабо и растерянно, что казалось, даже это короткое слово далось ему с большим трудом. Томас пытался заставить себя ответить хоть что-нибудь. Правда, пытался. Хотел сказать «Привет», «С возвращением» и «Ты чертовски нас всех напугал». Но слова не шли — встали комом в горле и душили изнутри, мешая дышать и ясно мыслить. В конце концов, Томас не сказал ничего — просто крепче сжал руку Ньюта в своей, прижал его горячую ладонь к своему лбу и низко опустил голову, пряча больше не сдерживаемые слёзы. «Пора остановиться, Томас. Пора перестать бежать». И Томас, наконец, остановился.