Воспоминания о будущем

Томас не знал, сколько так просидел — беспомощно сгорбившись в неуклюжей попытке спрятать свою слабость и сжимая руку Ньюта так крепко, что ему, наверное, было больно. Глаза щипало от слёз, было трудно дышать, и Томас через силу приглушённо всхлипывал, но поделать с собой ничего не мог. То, что Томас чувствовал прямо сейчас, было сродни перерождению. Он словно не дышал с того самого момента, как Ньют приставил пистолет к своему виску. И только теперь, поймав, наконец, на себе его осознанный взгляд, Томас смог сделать первый за долгое время живительный глоток кислорода. Измученные бездействием лёгкие с непривычки кололо и жгло, но Томас предпочёл бы терпеть эту боль до конца своих дней, нежели не дышать вовсе. Теперь, как никогда отчётливо ощущая эту разницу между «до» и «после», Томас понимал одну очень важную вещь: если бы он потерял Ньюта там, на пылающих улицах разрушенного города, в двух шагах от спасения, и остался с его изуродованным Вспышкой телом на руках, это убило бы его, Томаса, изнутри. Ведь в то время, пока все вокруг стремились к спокойной свободной жизни в отдалении от вируса, Порока и прочих мерзостей нынешнего мира, «Тихой гаванью» Томаса всегда был Ньют. Только он всегда безропотно верил в Томаса и следовал за ним туда, куда никто другой в здравом уме не сунулся бы. Только он всегда был рядом и помогал найти верный путь, тогда как остальные просто ждали готовых решений. Только Ньюту было под силу успокоить Томаса одним лишь мягким взглядом, взбодрить его неловкой усталой шуткой и вдохновить простыми, но такими правильными словами. В Томасе не было и капли той силы, которой обладал Ньют. Без него Томас ни за что не дошёл бы туда, куда, в конце концов, добрались все они. — Эй, Томми, — негромко позвал Ньют. Томас замер, едва дыша, и с запозданием осознал, что до сих пор сжимает руку Ньюта в своей. Его горячая, всё ещё покрытая тонкой сеточкой серых вен кожа была мокрой от слёз, но Ньют почему-то не жаловался и не спешил требовать свою руку обратно. Чувствуя себя невероятно неловко, Томас потёр глаза и усилием заставил себя взглянуть на Ньюта поверх их сцепленных рук. Улыбнуться, правда, не получилось — губы странно кривились и не хотели слушаться, — и Томас быстро оставил свои попытки. — Да, я здесь, — хрипло выдохнул он и торопливо прочистил горло, чтобы голос его не звучал столь жалко. — Как ты? То есть, глупый, конечно, вопрос, но всё же? Обсуждать то, что происходило последние пять-десять минут, Томасу отчаянно не хотелось — было ужасно стыдно и неловко и за себя, и за ситуацию в целом. Расплакался, как девчонка. Дожили. Но Томас не мог не признать, что сейчас, выплакав, наконец, всё копившееся внутри в последние дни напряжение, он чувствовал себя намного лучше. Словно разжались тугие тиски, что долгое время пытались перемолоть всё его естество в пыль, и теперь вместо давления со всех сторон Томас ощущал лишь приятную лёгкость во всём теле. И всё же он мысленно помолился, чтобы Ньюту хватило свойственной ему тактичности не задавать лишние вопросы. По крайней мере, прямо сейчас, когда Томас сидел перед ним с покрасневшими глазами, опухшим носом, и мечтал провалиться сквозь землю. Ньют долго разглядывал его — внимательно, изучающе, будто сопоставлял полученную информацию с тем, что успел запомнить, прежде чем слегка свихнулся и попытался перегрызть Томасу горло. От его спокойного, немигающего взгляда было немного не по себе, но когда этот взгляд опустился чуть ниже, в нём что-то неуловимо изменилось — на самую малость, на крошечный проблеск в радужке глаз. Томас неосознанно потянулся к висящему поверх футболки кулону на кожаном шнурке, и в этот момент Ньют моргнул и отвёл взгляд. — Судя по ощущениям, меня пару-тройку раз переехало драндулетом Хорхе, — усмехнулся он, с нарочитым интересом разглядывая потолок и стены хижины. Потом повернулся обратно к Томасу и слегка обеспокоенно спросил: — Что произошло? — Мы успели, — ответил Томас так, будто это объясняло всё. Ньюту, правда, не объяснило. Он непонимающе нахмурился и попытался приподняться на локтях, но под настойчивым прикосновением Томаса к своему плечу с недовольным видом лёг обратно и выжидающе приподнял бровь. Томас потерянно взъерошил волосы на затылке. Он понятия не имел, с чего начать, и стоит ли вообще грузить Ньюта какой-либо информацией прямо сейчас. Пусть он и выглядел относительно бодрым, но в голове у него, наверное, царила полнейшая каша с того момента, как Вспышка стала подавлять его разум. Помнил ли Ньют, как пытался пустить себе пулю в висок? Как боролся и вырывался из плена сумасшествия на несколько секунд, чтобы потратить их на сбивчивое, но такое важное для него тогда «Прости, Томми, прости»? Или как кричал и требовал забрать у него этот чёртов кулон, потому что уже тогда сдался и готов был умереть? Помнил ли Ньют, как просил Томаса убить его? Ньют странно поморщился, и Томас выпал из своего внезапного оцепенения, с удивлением обнаружив, что крепко стискивает его руку. Слишком крепко. — Прости, — виновато выдохнул он и осторожно опустил руку Ньюта на край койки. — Мы дали тебе сыворотку — ту же, какой вылечили Бренду. Так что с тобой теперь всё будет хорошо, ты поправишься. Минхо в порядке и другие дети тоже. Они все здесь. Ты увидишься с ними позже, когда Бренда разрешит тебе вставать. — Бренда? — переспросил Ньют, всё так же хмурясь. Томас рассмеялся: — Сам увидишь. Ты будешь удивлён. — Я уже, — фыркнул Ньют. — И где это «здесь»? Где мы? — Увидишь, — непреклонно ответил Томас. — Имей терпение, иначе приятного сюрприза не получится. Ньют зашевелился, вновь приподнимаясь на локтях, но на сей раз, стоило Томасу потянуться к нему, как он наткнулся на строгий предупреждающий взгляд — один из тех, какими Ньют осаждал его ещё в глэйде, когда Томас был всего лишь чрезмерно любопытным проблематичным новичком, за которым требовался глаз да глаз. Это воспоминание всколыхнуло что-то тёплое и приятное в груди Томаса, и он расслабленно откинулся назад, упираясь ладонью в пол слева от себя. Ньюту потребовалось немного больше времени, чтобы заставить своё измученное болезнью и недоеданием тело слушаться, после чего он тяжело привалился плечом к стене хижины. Затаив дыхание, Томас наблюдал, как осторожно и трепетно Ньют изучал свою правую руку, осматривая почти избавленную от признаков заражения чистую кожу. Быть может, он просто не верил до конца, что снова обыграл смерть, и теперь Томас видел, как расцветает на его лице едва уловимое счастливое облегчение — да, всё действительно закончилось. — Спасибо, Томми, — с улыбкой тихо пробормотал Ньют, не в силах отвести взгляд от своей руки. — Нет, правда. Спасибо. — На самом деле это всё Тереза, — так же тихо отозвался Томас, и это был первый раз с момента его пробуждения, когда он произнёс имя Терезы вслух. — Она сделала сыворотку, — в ответ на немой вопрос Ньюта, Томас немного нервно добавил: — Она погибла. — О, — беспомощно выдохнул Ньют, опуская руку. — Мне жаль, Томми. Томас сдержанно кивнул: — Мне тоже. Он не хотел говорить о Терезе. Привязанность к ней на протяжении всего этого долгого пути оставалась лишь тонким, хрупким мостом между настоящим и прошлым, который Томас так отчаянно боялся разрушить, полагая, что это разрушит его самого. В тех редких и отчаянных поцелуях, что Тереза успела ему подарить, Томас чувствовал лишь обречённость. И вот, Терезы не было, но все те несколько мучительных последних дней Томас оставался мёртвым изнутри совсем не из-за неё. Поэтому всё, чего он хотел, — это похоронить воспоминания о Терезе в прошлом, которому она принадлежала, и не возвращаться к ним никогда. — Ты, наверное, ужасно голоден, да? — сменил тему Томас, разрушая то неуютное молчание, что повисло под сводами хижины. Ньют прислушался к себе и с усталым вздохом кивнул. — Тогда я схожу за Брендой, отправлю её к тебе, а сам забегу к нашим поварам и прихвачу для тебя что-нибудь вкусное и побольше, — он поднялся, отряхнул колени от земли и, скептически осмотрев сидящего Ньюта, добавил: — Только не вставай и не выходи никуда, иначе Бренда открутит головы нам обоим. — Хорошо, — Ньют закатил глаза, но губы его тронула слабая улыбка. — Можешь заодно и Минхо найти? Обидится ведь, что его первым не позвали. Томас фыркнул и покачал головой: — Не просто обидится, а ужасно оскорбится. Он здорово помогал мне в последние дни, а тут такая неблагодарность. О том, что сболтнул лишнее, Томас подумал секундой позднее, когда Ньют после его слов вдруг обвёл хижину беглым, цепким взглядом и, конечно же, заметил и вторую койку по соседству, и сумку с вещами, и то самое ведро с водой, в котором плавала тряпка. Повисла ещё более неловкая тишина, и Томасу потребовалась вся его хвалёная храбрость, чтобы не свалить из хижины прямо сейчас. — Помогал, значит, — неуверенно протянул Ньют. По тону его голоса было понятно, что сказать он хотел совсем другое, и Томас малодушно порадовался, что не услышал этих слов. — Я пошёл, — обронил он и поспешно выскользнул на улицу, отгораживаясь от чрезмерно любопытного и догадливого Ньюта тонкой занавеской. Ну и что, что со стороны это очень сильно походило на бегство. Томас просто не смог бы прямо сейчас вынести ещё один приступ мучительного стыда. Если Ньют решит вернуться к этой теме позже, Томас обязательно с ним поговорит. Постарается. В конце концов, они на берегу, отгороженном высокой отвесной скалой. Тут особо некуда бежать. На улице Томас первым делом упал на колени перед оставленным на солнце ведром, зачерпнул ладонями нагретую воду и несколько раз плеснул себе в лицо. Освежиться как следует, конечно, не удалось, но лёгкий морской бриз закончил начатое водой, приятно охладив кожу. Томас посидел немного над ведром, вглядываясь в своё дрожащее на воде отражение — с красными от слёз глазами, с кругами под ними, и усталым из-за недосыпа видом в целом, — и со вздохом мазнул пальцами по водной глади, пуская по ней рябь. Ньют вернулся. Ньют. Живой. Здоровый. Привычный. Необходимый как воздух. Томас согнулся над ведром, обнимая руками горячий железный ободок, и засмеялся — громко, с долгожданным облегчением, не боясь, что кто-нибудь, включая Ньюта, услышит его. Ньют вернулся. Так какого чёрта? Всё ещё посмеиваясь, Томас поднялся с песка, глубоко вдохнул и… побежал. Вдоль прибрежной косы, вдоль подкатывающих к берегу жадно заглатывающих песок волн, напрямую к шатру Бренды. Бежалось легко: ласковый морской бриз трепал полы футболки, босые ноги мягко утопали в тёплом, прогретом на солнце песке, а на языке чувствовался уже привычный солоноватый привкус моря. Подвешенный на шнурок тяжёлый кулон подпрыгивал и бился о грудь, но Томас не чувствовал этой боли. Он просто бежал и думал, что мог бы бежать так целую вечность — не от кого-то, а ради себя. Наверное, в этом и была его свобода.