Воспоминания о будущем

Ньют ел торопливо и жадно. Разложенные на тарелке порции салата, густого пюре и кусочков мяса он сразу смешал в жутковатую на вид кашу, одного лишь взгляда на которую хватило, чтобы аппетит у Томаса пропал до конца дня, и теперь отправлял в рот ложку за ложкой, едва успевая прожевать. Иногда Ньют отвлекался, чтобы отпить немного чая из уже третьего по счёту стакана, и Минхо, пользуясь моментом, предпринимал робкие попытки попросить его слегка сбавить темп. Но Ньют не слушал. Казалось, он пытался наесться за все пять дней голодовки разом, и одному ему было известно, сколько энергии прямо сейчас требовалось его организму для восстановления. — Больше никогда не смогу есть салат, — пробормотала Бренда, взирая на Ньюта с почти суеверным ужасом. Она слегка припоздала, поэтому вынуждено пристроилась на краю койки Томаса, дожидаясь своей очереди, — еду Ньют сразу поставил в приоритет. — Страшно представить, каково это всё на вкус. — Ну… — неуверенно протянул Минхо, почесав в затылке. — Даже если ты ешь всё по отдельности, во рту всё смешивается, так что всё должно быть не настолько ужасно. Бренда покосилась на него и мягко пнула по щиколотке, заставляя поджать небрежно выставленные в проход ноги. Минхо цыкнул на неё и отполз подальше от края койки, упираясь плечами в стену за своей спиной. Теперь наполовину пустая тарелка мелькала практически перед его носом, и Минхо продержался ровно три секунды, прежде чем поспешно отвернулся в другую сторону. Из-за того, что в тесное пространство хижины их набилось аж четверо, занавеску пришлось подвязать, чтобы впустить внутрь хоть немного свежего воздуха, и теперь через дверной проём открывался прекрасный вид на песчаный берег и тянувшееся к самому горизонту море. Томас поглядывал туда иногда и видел, как вдалеке то и дело мелькали знакомые силуэты взбудораженных новостью дня — Ньют очнулся! — друзей. Томас проболтался ещё в столовой, когда пришлось объяснять, зачем ему столько еды с собой, и всё, что ему оставалось, это попросить остальных пока что не беспокоить Ньюта. — Я, между прочим, всё ещё здесь, — напомнил Ньют, дожевав очередную порцию своего кулинарного шедевра, — и всё слышу. — Ешь быстрее давай, — раздражённо шикнула на него Бренда. — Успеешь наговориться. То, что должно было прозвучать как дружелюбный небрежный сарказм, почему-то внезапно погрузило хижину в неприятную, колючую тишину. Ньют перестал есть и, так и не донеся очередную ложку до рта, внимательно посмотрел на Бренду — с прищуром, так, будто видел её впервые в жизни и пытался понять, кто же она такая, друг она или враг. Бренда впилась в него ответным колким взглядом и недовольно поджала губы. Томас и Минхо, слишком внезапно и безжалостно выброшенные на обочину этого беззвучного разговора, переглянулись между собой и невольно притихли — Минхо сильнее вжался в стену, а Томас слегка отодвинулся от Бренды, всерьёз опасаясь словесного рикошета в свою сторону. — У тебя какие-то проблемы со мной, Бренда? — спокойно спросил Ньют, опуская ложку обратно в тарелку. И… ох, ладно. Томас никогда ещё не видел Ньюта таким. Это не имело ничего общего с той вспышкой гнева, что ненадолго подчинила Ньюта себе в тот далёкий вечер недельной давности и вынудила его раскрыть, наконец, свой главный секрет. Томас очень хорошо запомнил, как потемнели тогда от ярости его глаза, как вздулась тёмно-синяя вена у виска, как побелели стиснувшие полы куртки пальцы. Сейчас Ньютом владело тихое, приправленное усталостью раздражение, и его карие глаза по-прежнему лучились привычным золотистым огнём. Таким он бывал, когда Томас творил очевидные глупости и упрямо игнорировал любые попытки друзей привести его в чувство, и всю «грязную» работу приходилось выполнять именно Ньюту. Как и всегда в такие моменты, сейчас Ньют не повышал голос, не язвил и в целом выглядел абсолютно спокойным. Его раздражение ощущалось скорее напряжением в воздухе и искрило по прямой, по направлению к Бренде. От Томаса не укрылось, как она слегка поёжилась, на мгновение разом растеряв всю свою броню, но поспешно взяла себя в руки, упрямо выдерживая взгляд Ньюта. — Нет, — холодно ответила Бренда. — Просто у меня много дел, а ты меня задерживаешь. Ложь в её голосе была настолько очевидной, что даже Минхо удивлённо приподнял бровь: в этом месте никто никуда не опаздывал, потому что в их распоряжении, наконец, было всё время мира. Всё, что не успевали сделать сегодня, без зазрения совести откладывали на завтра, втайне наслаждаясь долгожданной возможностью расслабиться и жить в комфортном темпе. Ньют, конечно же, пока не знал обо всём этом, но даже он недоверчиво прищурился в ответ на слова Бренды — он всегда отлично чувствовал, когда ему лгут. Несколько мучительно долгих секунд они с Брендой буравили друг друга упрямыми хмурыми взглядами, и Томас почти приготовился вмешаться прежде, чем безобидный разговор обернётся катастрофой, но… ничего не произошло. Ньют отчего-то сдался первым и, так ничего и не ответив, с прежней торопливостью продолжил опустошать свою тарелку. Бренда фыркнула и демонстративно отвернулась. Томаса не отпускало стойкое чувство, что во всей этой ситуации он упустил нечто очень важное. Как если бы он целый год усердно собирал мозаику из нескольких тысяч мелких кусочков и в самом конце обнаружил вдруг, что одного кусочка — в самом сердце рисунка — не хватает. Томас бросил растерянный взгляд на Минхо, но тот лишь едва заметно пожал плечами, очевидно, пребывая в такой же растерянности. В тишине, нарушаемой лишь постукиванием ложки по дну тарелки, Бренда по-прежнему невозмутимо делала вид, что ничего странного не случилось, и коротала минуты ожидания за изучением стены над головой Минхо. До тех пор, пока не вспомнила кое-что. — Как твоя рана? — спросила она, оборачиваясь к Томасу. Ньют вскинулся и с набитым ртом выдал невнятное «Ты ранен?», но Бренда едва ли заметила его попытку влезть в разговор. — Проверял утром повязку? — Я… — Томас растерянно моргнул, понимая, что каким-то таинственным образом его только что буквально загнали в угол, хотя он, вообще-то, ничего такого не сделал и не должен был чувствовать себя виноватым. Бренда выжидающе приподняла брови, Ньют привычно нахмурился, торопливо дожёвывая, и только Минхо вдруг заметно повеселел. — Да, — Томас сглотнул и машинально коснулся рукой того места, где под слоем одежды и бинтов всё ещё противно ныла рана. — Всё хорошо, правда. От Ньюта его движение, конечно же, не укрылось, и он нахмурился ещё сильнее, а это значило лишь одно — вопросов Томасу не избежать. Запихнув в рот последнюю ложку «каши», Ньют всё прожевал, запил остатками чая и отставил пустую посуду на землю. — Всё, — оповестил он, привлекая внимание Бренды. — Ты, кажется, торопилась, так что давай закончим побыстрее. Бренда закатила глаза, но поднялась с места и кое-как умостилась в узком проходе, опустившись перед Ньютом на корточки. Наблюдая за ней, Томас подумал, что «осмотр» был скорее формальностью, нежели необходимостью, потому что Бренда не делала ничего, чего не смог бы сделать он сам. Несколько долгих минут она внимательно осматривала вены на руках и шее Ньюта, потом заставила его задрать майку и прощупала живот и рёбра в нескольких местах, а под конец втиснулась на свободный участок койки, спиной к Минхо, и какое-то время вглядывалась в широко распахнутые глаза Ньюта, бесцеремонно придерживая веки пальцами. Когда она закончила, Ньют выглядел изрядно сбитым с толку и часто моргал в попытке спасти глаза от малоприятного ощущения сухости. — Он молодец, — сказала Бренда, выпрямляясь. — Быстро идёт на поправку, учитывая, что стал первым и единственным шизом, которого удалось вытащить практически с того света. Ещё пара-тройка дней, и к венам должен вернуться нормальный цвет. — Обернувшись к Ньюту, она помедлила и добавила: — Побольше двигайся и гуляй, и силы вернутся к тебе быстрее. Ньют неохотно кивнул. — Погоди-ка, — возмутился Томас. — То есть, мне напрягаться нельзя, потому что я ранен, а ему — можно, несмотря на то, что он едва не…? Он запнулся на полуслове, не в силах заставить себя произнести это вслух, но по лицам всех присутствующих было ясно, что они и так прекрасно поняли, о чём речь. Бренда раздражённо вздохнула: — Тебе нельзя напрягаться, потому что мне надоело тебя штопать. А ему — не просто можно, а нужно, потому что он и так слишком долго валялся без дела. Нужно восстановить подвижность мышц. Все трое уставили на неё с одинаково недоверчивыми взглядами. И если удивление Ньюта и Минхо было вполне логичным, то для Томаса реальная искренняя заинтересованность Бренды всеми этими медицинскими штучками стала откровением. Наткнувшись на книгу в шатре, он подумал, что это — лишь попытка найти своё место в новом мире, который им всем ещё предстояло построить. Но Бренда, похоже, была серьёзна, как никогда. — Что? — фыркнула Бренда. — Вы думали, я сюда пришла, чтобы на него полюбоваться? А, да забейте, — она резко развернулась и, небрежно махнув им на прощание, вышла из хижины. На том месте, где она стояла, остался след от с силой вдавленных в рыхлую землю пяток. После ухода Бренды в хижине повисла напряжённая, неловкая тишина. Ньют, наконец, перестал так часто моргать и уставился на дверной проём слегка потерянным, расфокусированным взглядом. — Нужно будет извиниться, — пробормотал Минхо, потирая шею. — Некрасиво вышло. — Да, как-то… не очень, — виновато согласился Томас и со вздохом на несколько секунд спрятал лицо в ладонях, кончиками пальцев потирая горячий лоб. — Сходим завтра, — предложил он Минхо, опуская ладони ниже и выглядывая поверх пальцев. — Мне кажется, я сейчас просто вырублюсь, да и Ньюта, похоже, тоже развезло после сытного обеда. Если Ньют и собирался возразить, сделать это ему не позволили: Минхо бесцеремонно надавил ладонью на его плечо, заваливая обратно на койку, и сплетённый из тонких ветвей каркас жалобно заскрипел под резким движением. Ньют раздражённо закатил глаза и мстительно подпихнул Минхо ногой под бедро, сгоняя прочь с койки, чтобы с тихим довольным стоном растянуться на ней в полный рост. Минхо поворчал недовольно, но, в конце концов, с улыбкой попрощался и ушёл, опуская за собой занавеску, чтобы никто не вздумал ломиться в хижину с незапланированным визитом. Томас с нескрываемым облегчением тяжело завалился на свою койку и бездумно уставился в пестрящий просветами потолок. Перспектива проспать остаток дня и всю последующую ночь казалась невероятно заманчивой, и Томас не собирался от неё отказываться. Теперь, когда жизни Ньюта больше ничего не угрожало, Томас смел надеяться, что нынешней ночью кошмары, наконец, выпустят его из своих острых когтистых лап и позволят забыться крепким, исцеляющим сном вместо чуткой дрёмы урывками. — Завтра ты всё мне здесь покажешь, — вполголоса напомнил ему Ньют. Потом приподнялся на локтях, оглядел себя и со вздохом повалился обратно, расслабленно раскидывая руки в стороны. — И начнёшь с душа, или где вы тут моетесь. Я выгляжу отвратительно и пахну, наверное, так же. — Ты чертовски прав, — рассмеялся Томас, оборачиваясь к нему. Ньют стрельнул в него недовольным взглядом. — Что? Я пытался что-то с этим сделать! О, чёрт. Томас прикусил язык, мысленно ругая себя за свою же болтливость. — Ну да, — фыркнул Ньют. — И что же ты… — он замолк, переводя взгляд на благополучно забытое в проходе ведро, о которое кто-нибудь из них наутро обязательно споткнётся спросонья. Ньют нахмурился, и на лице его отразилось внезапное осознание. — О. Так вот для чего оно. — Э… — многозначительно протянул Томас и перевёл взгляд обратно на потолок хижины, глухо сглатывая. — Да. Глупая была идея. Извини, — он прочистил горло и торопливо добавил: — Встанем пораньше, чтобы успеть в душ и к Бренде до завтрака, а там и со всеми остальными встретимся. Если Ньюта и напрягла эта очевидная резкая смена темы, то виду он не подал, и Томас, если честно, был невероятно благодарен ему за это. Он сомневался, что в состоянии обсуждать столь неловкие вещи прямо сейчас, да и вообще хоть когда-нибудь. — Звучит здорово, — согласился Ньют. Поёрзав, он перевернулся набок, лицом к Томасу и подгрёб под голову свою свёрнутую в несколько раз куртку, которая пока заменяла подушку. — Томми? Томас напряжённо повернул голову в его сторону: — Да? — Спокойной ночи. Ньют никогда не желал ему спокойной ночи. До этого дня. Чувствуя, как губы сами собой расползаются в невольной улыбке, Томас глубоко вдохнул и ответил тихим: — Спокойной ночи, Ньют.