Воспоминания о будущем

Они медленно брели вдоль берега, держа обувь в руках и позволяя прохладной морской воде омывать босые ступни. Иногда Ньют останавливался и с едва заметной улыбкой глубже зарывался ногами в мокрый песок — будто пытался уловить какую-то невидимую волну энергии, пронизывающей всё вокруг, и пропустить её сквозь себя. А может, Ньюту просто нравилось чувствовать себя живым, и он никак не мог насытиться этим ощущением сполна, снова и снова напоминая себе, что он здесь, он существует, и всё вокруг — настоящее. Томас не смел его торопить. В такие моменты он останавливался рядом и наблюдал украдкой, как ласковый морской бриз мягко трепал влажные после купания волосы Ньюта, уже слегка пушившиеся на кончиках, и как солнце золотило его кожу — совсем как когда-то давно её золотили блики ночного костра там, в глэйде. Томас не мог припомнить, видел ли прежде Ньюта таким же расслабленным и умиротворённым, как сейчас, в эту самую минуту, и готов был многое отдать, чтобы видеть его таким всегда. Такой Ньют приносил с собой чувство покоя, в котором Томас так отчаянно нуждался. — Ты обещал мне экскурсию, — напомнил Ньют и забавно пошевелил пальцами на ногах, позволяя очередной накатившей на берег волне смыть с них песок. — Обещал, — согласился Томас и со вздохом добавил: — Но понятия не имею, с чего начать. Может, ты просто поспрашиваешь меня обо всём, что тебе интересно? — Что такое? — с притворной насмешкой удивился Ньют. — Роль нянечки слишком трудна для тебя, Томми? Томас закатил глаза и небрежно шаркнул ногой по воде, поднимая скромную волну брызг в сторону Ньюта. Тот сразу же отшатнулся вверх по склону, прошлёпав ногами по мокрому песку — прямо по линии прибоя, — и предупреждающе уставился на Томаса: — Только попробуй сделать так снова, и я тебя целиком окуну. — Сдаюсь без боя, — вскинул руки Томас. — Но ты заслужил. — Возможно, — уклончиво согласился Ньют. Стрельнув в Томаса подозрительным взглядом, он осторожно спустился обратно к воде. — Ладно, так и быть, покажу тебе, как это делается, Новичок, — он дразняще растянул последнее слово, с ухмылкой обошёл Томаса и неторопливо побрёл дальше по берегу. — Кто сейчас за главного? Томас несколько секунд оторопело пялился ему в спину, но, в конце концов, смиренно поплёлся следом и поравнялся с Ньютом уже через пару-тройку шагов. — Винс и Хорхе, — поразмыслив, ответил он, испытывая смутную гордость за то, что, несмотря на своё продолжительное отшельничество, в состоянии ответить уже как минимум на один вопрос. — Но это, скорее всего, временно. Думаю, они и сами пока не знают, как всем этим управлять, да и чем «всем» — тоже пока не особо понятно. На самом деле Минхо дважды пытался ввести Томаса в курс дела относительно дальнейших планов по развитию поселения, и дважды потерпел крах. В то время Томас настолько погряз в своих кошмарах и постоянном, совершенно неконтролируемом беспокойстве за Ньюта, что практически не воспринимал информацию извне, если она представляла собой нечто более сложное, чем предложение всё того же Минхо «вытащить свою задницу на ужин». Теперь за свою неосведомлённость было немного стыдно. Томас понимал, что слишком сильно выпал из течения повседневной жизни поселения, и весьма смутно представлял, как вливаться обратно. К тому моменту, как Томас, наконец, очнулся и выполз из своей хижины, мир вокруг него успел измениться до неузнаваемости: иные условия, новые люди, незнакомые порядки. Томас окунался во всё это по чуть-чуть, наплывами, когда позволял себе немного расслабиться и ненадолго оставить Ньюта одного, но собрать цельную картинку ему так и не довелось. Была и другая проблема. Иногда, наблюдая из тени хижины за кипевшей вокруг жизнью, Томас ловил себя на мысли, что понятия не имел, куда податься и на что тратить так неожиданно подаренную ему свободную жизнь. Он привык постоянно бежать наперегонки со смертью, а то и просто бежать, и вряд ли нашлось бы во всём мире хоть что-то, что удавалось бы ему лучше. В Бегунах же мир больше не нуждался, и Томас чувствовал себя беспощадно выброшенным за его пределы. Среди всех этих неуловимых изменений вокруг только Ньют оставался самим собой — таким же знакомым и понятным, каким Томас запомнил его до этого небольшого пробела в своей жизни. Может быть, это и было одной из причин, по которым Томас так отчаянно за него цеплялся. — Ничего, с этим быстро разберутся, едва вопрос встанет ребром, — фыркнул Ньют. — А при таком количестве народа это неизбежно. В глэйде было около пятидесяти человек, и даже с ними мы справлялись с трудом — конфликты возникали постоянно. А тут нас… — он перевёл взгляд на раскинувшееся выше по берегу постепенно оживающее поселение. — Сколько нас? — Полторы сотни, — навскидку прикинул Томас. — Может, чуть больше. Ньют поражённо выдохнул: — Так много. Сколько же их было? Лабиринтов… Если из нашего выбралось только… Голос Ньюта надломился, и он проглотил окончание фразы, хмуро поджимая губы. Томас взглянул на него и вздохнул: от прежней лёгкости в разговоре не осталось и следа, и слова, так и не озвученные Ньютом, неподъёмной тяжестью легли на его худые плечи, грозясь придавить к земле чувством вины. Томас не мог допустить этого. Только не теперь. — Они все здесь, Ньют, — тихо сказал он, накрывая плечо Ньюта ладонью и слегка сжимая его. — Все, кого мы потеряли. Пойдём, я кое-что тебе покажу. Томас осторожно подтолкнул его вперёд, и Ньют, слегка запнувшись, послушно сдвинулся с места. Они двинулись дальше, вдоль берега, идя почти вплотную друг к другу, и Томасу показалось, что Ньют, возможно, так искал поддержки, о которой не мог попросить вслух. На него это было похоже. Если Ньюту и было интересно, куда именно они направлялись, он не спрашивал. Даже когда они в какой-то момент свернули прочь от воды, и их ноги увязли в сухом, горячем песке, моментально налипшем на мокрую кожу, Ньют не проронил ни слова. Будто чувствовал, что слова сейчас ни к чему, что ещё немного — и он сам всё поймёт. Вскоре песок сменился мягкой зелёной травой. Она осторожно, почти нежно ласкала их босые ступни, словно порывалась смягчить остаточный жар песка, и отдельные травинки щекотали чувствительную кожу между пальцами. Когда среди травы стали проглядывать грубые каменистые островки, Томас уже привычно придержал Ньюта под локоть и помог ему подняться на небольшое, всего в полметра высотой, скалистое возвышение. И только после того, как они, наконец, остановились перед Камнем памяти, с губ Ньюта сорвался шумный вздох. — Это Камень памяти, — тихо пояснил Томас, отпуская его руку. — Мы высекли на нём каждое имя, чтобы никогда не забывать, кого нам пришлось потерять ради этой мечты. Алби, Чак, Уинстон… они все здесь. Ньют кивнул и медленно протянул руку, но в последний момент одёрнул себя, и дрожащие пальцы зависли в воздухе, так и не коснувшись холодной поверхности камня. Не решаясь нарушить неприкосновенность Камня памяти, Ньют чуть развернул ладонь и двинулся в обход бережно выложенной из сухих ветвей ограды, гладя кончиками пальцев воздух — осторожно и трепетно, словно касался не пустоты, а спин своих потерянных товарищей. Томас отступил к самому краю возвышения, понимая, что эти минуты скорби принадлежали только Ньюту, и посторонним в них места не было. Затаив дыхание, Томас наблюдал за каждым его движением в этом странном, красивом ритуале — до тех пор, пока тонкая, прихрамывающая фигура Ньюта не скрылась за Камнем памяти полностью. Внезапно это испугало Томаса. Едва Ньют исчез из зоны видимости, как на смену тактичной отстранённости пришло совершенно нелепое, почти паническое беспокойство. Томас нервно подался вперёд, но в последний момент одёрнул себя, понимая, что это просто смешно. «Я схожу с ума, — печально признал он. — Это уже ненормально». Ньют находился в трёх шагах от него, в полнейшей безопасности. И, если бы Томас потрудился хоть немного унять своё сердце, на волне паники забившееся быстрее обычного, он, может быть, услышал бы, как шуршали под ногами Ньюта мелкие сухие веточки, выдавая его близкое присутствие. Задумчивый голос Ньюта по ту сторону камня лишил Томаса возможности окунуться в очередной приступ самокопания: — Даже не знаю, беспокоиться мне или нет. Сочтя это за безмолвное разрешение присоединиться, Томас приблизился к Ньюту и осторожно остановился рядом, чуть позади него. Ньют в нерешительности замер у самой ограды, лишь чудом не заступив на неё, и смотрел на своё собственное имя, грубо высеченное среди множества других имён. Он не выглядел ни удивлённым, ни обеспокоенным, и это было странно. Томас на его месте, пожалуй, ударился бы в лёгкую панику, что, собственно говоря, и сделал, когда пришёл к Камню памяти впервые, — к тому моменту он успел провести почти целый день у койки вполне живого Ньюта и был малость выбит из колеи этим внезапным сюрпризом. — Это Минхо, — неловко пояснил Томас, и Ньют вздрогнул от неожиданности — должно быть, так задумался, что не заметил его появления. — Ты был совсем плох, и в какой-то момент они решили… Я предлагал вычеркнуть твоё имя. Ньют молчал какое-то время, а потом вдруг усмехнулся: — Знаешь, Томми, это даже забавно, — он переступил круг и невесомо провёл пальцами по очертаниям своего имени. — Дважды я висел на волосок от смерти и дважды ускользнул от неё. Думаю, как минимум имя я ей точно задолжал. Томас иронии не улавливал, да и вообще не видел ничего смешного в том, что почти потерял Ньюта дважды, пусть в первый раз ещё не был с ним знаком по-настоящему. Но спорить он не стал: собственное имя, высеченное на Камне памяти, как будто вдохновило Ньюта, и он слегка приободрился — разгладилась морщинка меж нахмуренными бровями, а губы тронула едва уловимая мягкая улыбка. Но совсем промолчать Томас не смог. — Пообещай мне кое-что, — попросил он решительно. Ньют оглянулся на него, показывая, что внимательно слушает. — Что бы ни случилось, ты больше никогда не позволишь себе сдаться и принять смерть как данность. Даже если тебе будет казаться, что это конец, и другого выбора нет. Потому что ничего не кончено, пока… — ...пока остаётся хоть один дурак, готовый бороться, — понимающе закончил за него Ньют, отворачиваясь обратно к камню. — Я постараюсь, Томми. Я постараюсь. Томас тихо выдохнул и отвёл взгляд. До тех пор, пока он жив, хотя бы один непробиваемый, оптимистичный дурак найдётся всегда, и Ньют должен был понимать это, как никто другой.