Воспоминания о будущем

На завтрак они безнадёжно опоздали. Стоило Томасу случайно заметить, как Ньют слегка пошатывается, то и дело перенося точку опоры с больной ноги на здоровую, и планы пришлось слегка переиграть. От запланированной долгой прогулки по берегу они с Ньютом окончательно отказались и вместо этого устроились на отдых подальше от края выступа, в тени раскидистых, пестреющих зеленью деревьев, что тянулись от Камня памяти вглубь берега, к самой скале, образовывая небольшую жидкую рощицу. Благодаря тому, что выступ выдавался над остальной частью берега на добрых полметра ввысь и к корням деревьев продолжал тянуться под небольшим наклоном, «наползая» на покрытые жёсткой корой стволы, вид с этого места открывался совершенно потрясающий. За неровным, но внушительным силуэтом Камня памяти вокруг, насколько хватало взгляда, простиралось лишь золотистое полотно песчаного берега, где-то вдалеке резко обрывающееся и перетекающее в искрящуюся на солнце густую синеву моря. Небо у самой воды казалось светлым-светлым — почти белым, но чем выше Томас поднимал взгляд, тем насыщеннее становился этот бледный голубой цвет, и в вышине, там, где начинало слепить глаза солнце, небо выглядело так, будто море пролилось вверх. Ньют сидел совсем близко, привалившись плечом к плечу Томаса и расслабленно вытянув босые ноги поверх мягкого ковра из густой травы. От него веяло теплом и немного пахло тем самым мылом с излишне приторными цветочными нотками. Этот запах Ньюту не подходил совершенно, словно пытался затмить его своей яркостью и насыщенностью, будучи не в силах аккуратно и мягко вплестись в его естественную солнечную красоту. Ньют сурово и вместе с тем забавно хмурился, когда серебристые блики солнца на воде заставляли его щуриться и отводить взгляд от морской глади, и задумчиво мял тонкими сухими губами сорванную поблизости травинку. Томас наблюдал за ним, пытался понять, какой же запах подходил Ньюту лучше, и, наверное, на фоне прочего это было не самым странным его занятием в последние дни. Может быть, в другое время Томас и задумался бы над причинами своих странностей, но сегодня ему было так хорошо и спокойно, что он просто позволил себе малодушно наслаждаться каждой минутой этого драгоценного спокойствия. В конце концов, после всего, через что им всем пришлось пройти, Томас имел на это право. — Нас, наверное, уже потеряли, — пробормотал Ньют, придерживая двумя пальцами травинку, чтобы не выпала изо рта. Томас не повёл и бровью: при желании найти их не составит труда. Ньют бросил на него короткий взгляд, вздохнул и прислонился затылком к дереву, поджимая губы. Травинка драматично взмыла вверх, простирая своё хрупкое тельце к небу. Ньют лениво покрутил её между пальцами и отбросил в сторону. — В глэйде нам не позволили бы так прохлаждаться, — заметил он с усмешкой. — Там всегда было много работы: хватало, чтобы пахать от рассвета до заката без перерывов на обед и отдых. Если и случалось побездельничать, то очень редко — из-за дождя или праздников. — Да, я помню, — отозвался Томас. — Первое правило глэйда: кто не работает, тот не ест. Но теперь всё будет иначе. В глэйде мы просто… существовали. Здесь мы начнём жить. Ньют с сомнением покосился на него, словно не до конца веря в его слова, и с улыбкой покачал головой: — Разница только в том, что здесь нет стен, Томми, вот и всё. Суть осталась прежней: либо ты сражаешься за свою жизнь, либо подыхаешь. Просто простора для манёвров стало больше. Это было так непохоже на Ньюта. Что бы ни происходило вокруг, как бы сильно не давили на них всех страх и отчаяние, именно Ньют всегда оставался тем, кто сохранял веру, несмотря ни на что. И когда даже его непоколебимая вера во всех вокруг давала трещину, это пугало Томаса, потому что, может, он и умел вести за собой людей, но не имел ни малейшего понятия, как возвращать на верный путь тех, кто заплутал в сомнениях и сошёл с тропы. Единственное, что Томас знал наверняка, — это что Ньюту он позволить сбиться с пути просто не мог. Долг перед ним был настолько велик, что Томасу могло не хватить и целой жизни, чтобы отплатить Ньюту хотя бы частично за всю оказанную им поддержку и заботу. Томас привстал и мягко сжал плечо Ньюта, привлекая к себе внимание: — Эй, посмотри на меня. Ньют поднял голову. На губах его ещё витала тень той недоверчивой, снисходительной улыбки, что так задела Томаса. Но его вера — та самая вера, что помогала Томасу подниматься после каждого падения и продолжать иди вперёд, — ещё теплилась в его взгляде, тлела угольками на дне карих радужек. Проблема была вовсе не в ней, как ошибочно решил Томас поначалу. Всегда уверенного в себе Ньюта изнутри подтачивал страх — тот же, что терзал и Томаса с того самого момента, как он впервые задумался о дальнейшей своей жизни и столкнулся с пугающей неопределённостью, всегда идущей рука об руку с такой желанной свободой. Они оба слишком привыкли жить в клетке, в постоянных ограничениях и запретах. Вот только Томас провёл в своей клетке несколько недель, а Ньют — три долгих изнуряющих года и теперь, словно домашний зверёк, выпущенный в дикую природу, испытывал такой же естественный страх перед её необозримыми просторами. — Я знаю, что ты боишься, — мягко заговорил Томас, мысленно молясь, чтобы ему хватило сил подобрать правильные слова. По тому, как Ньют вздрогнул и опустил взгляд, упрямо поджимая губы в немом протесте, Томас догадался, что взял верный курс. Ладно, верно определить проблему — уже половина успеха. — Мне и самому чертовски страшно. Раньше всё было так просто: я видел цель и шёл к ней, потому что у меня не было выбора, и я должен был двигаться вперёд, чтобы выжить. Чтобы мы все выжили. А теперь нет ничего — ни целей, ни обязанностей, ни планов. Есть только время, и я понятия не имею, как им распоряжаться. Он вздохнул, сжимая плечо Ньюта чуть крепче. — Но хоть ты и сказал, что разницы нет, это не так. Здесь и сейчас, что бы я ни решил делать со своей жизнью, это будет мой выбор. Только мой и ничей больше. И это то, чего глэйд никогда бы нам дать не смог, понимаешь? Он был создан, чтобы всё у нас отнимать: свободу, время, жизнь. А сейчас это всё в наших руках, и многим из нас страшно. Но ты никогда не останешься со своим страхом один на один, потому что я буду рядом, и остальные ребята тоже. Томас замолчал, переводя дыхание и с дрожью ожидая хоть какой-нибудь реакции. Несколько секунд Ньют не двигался, упрямо смотря вниз, а потом вдруг как-то странно, прерывисто вздохнул и, отстранившись от руки Томаса, мягко откинул голову назад, упираясь затылком в дерево. — Здорово сказано, — признал Ньют с той же тёплой улыбкой, с какой порой подсаживался к нему по вечерам, в стороне от разведённого костра, чтобы перекинуться парой фраз ни о чём и вместе уютно помолчать в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в костре, да тихой болтовнёй друзей на фоне. Казалось, всё это было в какой-то другой, прошлой жизни, но Томас знал, что и в этой, настоящей ничего не изменится. — Пожалуй, мне стоит давать слабину почаще, чтобы ты показывал мне эту серьёзную, взрослую версию себя. — Я и так взрослый, — проворчал Томас, закатывая глаза. — Не младше тебя. — Сложновато это доказать, учитывая, что вместо памяти у нас сплошные белые пятна, — усмехнулся Ньют. Он помолчал немного, теребя пальцами край своей рубашки. — Спасибо. Я не хотел говорить, но… я всё ещё чувствую в себе это — как будто временами теряю себя. Иногда это длится несколько секунд, иногда — пару минут. На мгновение Томас забыл, как дышать. Его словно безжалостно вышвырнуло из реальности в ту самую ночь, когда долгие минуты бессмысленной, безнадёжной борьбы по ощущениям растягивались на бесконечные часы, и Ньют сходил с ума на глазах у Томаса, из последних сил цепляясь за себя настоящего. Возможно, Ньют догадался, какие именно воспоминания так цепко обвили Томаса своими болезненными объятиями. Он поспешно продолжил, слегка сбившись на первой фразе: — Я знаю, что это остаточное и скоро пройдёт. Мне есть, с чем сравнить: похоже на то же состояние, какое у меня было в самый первый день после заражения. Но в такие моменты мысли в моей голове словно сходят с ума, и я теряю ориентиры. Перестаю понимать, что важно, а что — несущественно и не стоит беспокойства. Поэтому, Томми, спасибо, что держишь меня на плаву. Всегда держал. Томас с трудом заставил себя улыбнуться в ответ — губы не слушались. — И всегда буду, — неслышно выдохнул он. — Знаю, — серьёзно кивнул Ньют. Он снова немного помолчал, блуждая взглядом по раскинувшемуся впереди пляжу, и внезапно сказал то, что Томас сейчас ожидал услышать меньше всего: — Мне нравилось работать на грядках, — Томас недоверчиво покосился на него, и Ньют пожал плечами: — Что? Я не умею готовить, да и с выносливостью у меня с некоторых пор не очень. А там я приносил реальную пользу. — Думаю, никто не будет возражать, если ты и здесь займёшься огородом, — заметил Томас, слегка расслабляясь. — Но я не хочу, — возразил Ньют. — Не хочу идти проторенной дорожкой. Вот ты чем бы теперь занимался? Бегуном-то тебе точно не стать — бегать больше некуда. Томас со вздохом привалился обратно к дереву: — Не знаю. Думал об этом, но в голову ничего не приходит. Может, строительство? Я выносливый. — Нет, Томми, — рассмеявшись, покачал головой Ньют. — Стройка — это не твоё. Ты у нас мастер иного профиля. Но знаешь, — вдруг добавил он, смягчившись, — ты мог бы присоединиться к той группе, что отправится осматривать окрестности. Я же знаю, ты и нескольких дней на одном месте не усидишь. Как ни странно, Томас совершенно не думал о том, чтобы присоединиться к Минхо и составить ему компанию в исследовании прилегающих к берегу территорий в поисках подходящего места для поселения, а так же охотничьих угодий, источников пресной воды и прочих необходимых в быту ресурсов. Конечно, это заняло бы Томаса от силы на пару-тройку месяцев, пока жизнь в зарождающемся поселении не вошла бы в привычный, размеренный темп, но, может быть, позднее Томас мог бы примкнуть к числу тех, на кого возложили бы обязанности регулярно пополнять запасы дичи и воды. А ещё позднее — к числу тех, кому рано или поздно пришлось бы отправиться на материк за необходимыми в быту вещами, которые на острове попросту не добыть и не сделать своими руками. Но куда больше Томаса удивило, как точно Ньют подчеркнул, что спокойная оседлая жизнь на одном месте — не для него. И даже не потому, что он слишком привык постоянно куда-то бежать, нет. Просто характерные ему неусидчивость и любопытство рано или поздно сделали бы своё дело: в стенах одного скромного поселения Томасу быстро стало бы тесно. — Об этом я не подумал, — Томас неловко почесал в затылке. — Но ты прав, идея неплохая. Я поговорю об этом с Минхо. Может быть, отправлюсь с ними уже на днях. Вот только, — он раздражённо вздохнул, — Бренда меня с потрохами сожрёт, если узнает. Ньют рассмеялся, вынужденно кивая: — Она может, да. Предлагаю отправить к ней Минхо — пусть попляшет за нас обоих. За ним должок после побега из Порока. — Обоих? — непонимающе переспросил Томас. — Говорю же, — снисходительно пояснил Ньют. — Не хочу идти привычной дорогой. Да и нельзя тебя никуда одного отпускать — ты и шагу ступить не успеешь, как наживёшь себе очередные неприятности. А нам потом разгребать. Томас фыркнул: — Эй, я уже не Новичок, чтобы со мной нянчиться. Я могу за себя постоять. — Можешь, — согласился Ньют. Он завозился, отряхивая ноги от высохшего песка, потом дотянулся до обуви и не без труда натянул ботинки. Больная нога едва сгибалась, но, судя по тому, что Ньют даже не поморщился, болела она уже меньше. Закончив с обувью, он осторожно поднялся, опираясь руками на дерево. — Но мне так будет спокойнее. — О, — только и промолвил Томас в растерянности. — Ладно. — А теперь, — многозначительно протянул Ньют, — веди меня на завтрак, иначе я съем тебя. А потом Минхо съест меня или скормит Бренде, потому что, как я понимаю, мы уже везде опоздали. Вот только Томасу отчего-то казалось, что именно сегодня он везде был как никогда вовремя. Даже если он сам пока не совсем понимал, что это значит. Он поднялся следом, кое-как натянул свою обувь, бестолково попрыгав по очереди на каждой ноге, и выпрямился, готовый вновь предложить Ньюту своё дружеское плечо поддержки на пути до столовой. Ньют вопросительно взглянул на него, пожёвывая ещё одну, невесть откуда взятую травинку, и с улыбкой прошёл мимо — неровно, прихрамывая, но твёрдо стоя на ногах. Тонкий стебель, зажатый меж его губ, слегка подрагивал, покачивался из стороны в сторону, и ответ на недавний вопрос внезапно обнаружился сам собой. Запах свежескошенной травы. Такой мягкий и естественный, что Ньюту, поцелованному самим солнцем, он подошёл бы идеально.