Воспоминания о будущем

И снова время тянулось угнетающе медленно, вонзая под кожу колючие иголки беспомощного ожидания. Солнце клонилось всё ниже к горизонту, постепенно перекрашивая море из прохладного серебра в горячее, расплавленное золото, и чем ближе к берегу, тем слабее оно сверкало, теряя свой блеск под слоем взбитой волнами пены. Стараниями Хорхе поселение постепенно оживало: понемногу, с осторожностью люди покидали свои укрытия и возвращались к брошенной поутру работе и прерванным делам. Их напряжённое недоверчивое перешёптывание сливалось в один нестройный гул голосов и давило на виски, отзываясь накатывающими подобно волнам приступами головной боли. Томас старался глубоко дышать и ни о чём не думать, но сделать это было довольно сложно, учитывая, что он сидел в шаговой доступности сразу от двух занимающих все его мысли проблем. Медики колдовали над Мэгги в той самой хижине, стену которой Томас сверлил взглядом с тех пор, как дотащился сюда, прямо на солнцепёк, на ватных после разговора с Ньютом ногах, и устало рухнул прямо на песок. Припозднившаяся Бренда, едва взглянув на состояние Мэгги, с нескрываемым раздражением разогнала всех собравшихся поблизости от хижины людей, пропустив внутрь только бледных Соню и Гарриет. Выгнать Ариса не удалось никому, поэтому всякий раз, как голоса в хижине становились на порядок громче и злее, нетрудно было догадаться, кто и с кем сцепился в очередной раз. Ньют сидел рядом — непривычно тихий и напряжённый, сгорбившийся под неподъёмным весом своих внутренних переживаний и страхов, — и смотрел куда угодно, лишь бы не на Томаса. Он выглядел немного бледнее, чем каких-то полчаса назад, и Томас запоздало подумал, что для едва вставшего на ноги Ньюта день сегодня, пожалуй, выдался чересчур насыщенным. Вряд ли Бренда, советуя ему побольше двигаться, имела в виду именно такую активность. Прогонять Ньюта в хижину, к относительно удобной койке и исцеляющему сну, Томас не смел, прекрасно понимая, что с усталостью и сонливостью Ньют боролся исключительно из-за него. Ему бы сбежать, едва вручив Томасу письмо, и спрятаться где-нибудь до следующего утра, лелея свои тревоги и страхи, потому что было очевидно, что втайне именно так Ньют и хотел поступить — настолько нервным и испуганным он выглядел, расставаясь со своей столь трепетно оберегаемой тайной. Но вместо того, чтобы позаботиться о себе, Ньют продолжал заботиться о Томасе: знал, что нужен ему, и был рядом, невзирая ни на что. Томас сделал бы для него то же самое, если бы потребовалось, и знал, что никакие уговоры не смогли бы заставить его изменить решение. Поэтому, когда Ньют стал отчётливо клевать носом и почти задремал, низко опустив голову, Томас осторожно приобнял его за плечи и мягко притянул к себе. Плечо Томаса, конечно, было не самой мягкой и удобной для сна подушкой, но Ньюту, похоже, оно пришлось по душе: он сонно промычал что-то невнятное, немного повозился и прижался к его плечу щекой. Теперь распушившиеся светлые пряди щекотали шею и подбородок, тихое ровное дыхание Ньюта едва касалось кожи, а его безвольно обмякшая во сне рука лежала на песке, раскрытой ладонью вверх, и слегка касалась бедра Томаса. Томасу потребовалось немного времени, чтобы вспомнить, как дышать, — такой естественной и идеальной ощущалась эта близость. Ньют был тяжёлым, но эта тяжесть казалось приятной, невзирая на вероятность появления синяков в том месте, где угловатое плечо Ньюта давило на предплечье Томаса. А ещё он был горячим — от его тела буквально тянуло жаром, и Томас сильно сомневался, что виной тому было солнце: в конце концов, организм Ньюта до сих пор продолжал бороться со Вспышкой. Прикосновение к влажному лбу Ньюта под растрёпанной чёлкой обожгло кончики пальцев — у него и правда поднималась температура. Томас немного сдвинулся и притянул Ньюта поближе, к себе под бок, принимая на себя большую часть его веса, чтобы освободить вторую руку. Ньют шумно вздохнул и соскользнул вниз по плечу — теперь носом он почти касался ямочки под подбородком Томаса, а нагревшейся на солнце макушкой упирался ему в шею и щекотал волосами ухо. Томас прикрыл глаза, мысленно досчитал до десяти и медленно выдохнул, зарываясь пальцами в песок за спиной Ньюта. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее, ломая прутья своей сотканной из страха клетки как тоненькие веточки. Оно словно что-то пыталось сказать, но Томас, бесконечно запутавшийся в том, что считалось нормальным, а что — сводило с ума, просто не хотел слушать. Томас коснулся горячего, почти раскалённого наощупь кулона, посмотрел на спящего Ньюта и решительно запрятал кулон под футболку, подальше от солнца. Не сейчас. Письмо могло подождать — хотя бы до тех пор, пока Томас не будет уверен, что со всеми всё в порядке и можно позволить себе расслабиться. Нависшая над Томасом крупная тень вынудила его поднять глаза вверх, щурясь и прикрываясь от солнца ладонью. Галли остановился прямо напротив, в двух шагах от Томаса и Ньюта и смотрел на них двоих с плохо скрываемым удивлением, выразительно приподняв вечно нахмуренные брови. Ну да, со стороны они, наверное, выглядели странно. Но Томас не имел ни малейшего желания что-либо объяснять и тем более объяснять это Галли. — Где девочка? — спросил Галли, понизив голос. Надо же, ему было знакомо значение слова «тактичность». — И Минхо. Томас поджал губы, разрываясь между желанием ответить не очень вежливым «шёл бы ты отсюда» и опасением разбудить Ньюта. Но взгляд его вдруг зацепился на бурые пятна на свитере Галли, и клокочущее внутри раздражение как рукой сняло. — Мэгги занимаются медики, — неохотно ответил Томас, указав на хижину позади Галли. — Минхо где-то отсыпается. Галли коротко благодарно кивнул: — Тогда не буду мешать. Он многозначительно посмотрел на Ньюта, хмыкнул и ушёл, напоследок хлопнув Томаса по второму плечу — быстро и коротко, словно опасался, что в отместку за это неосторожное прикосновение Томас сломает ему руку. Может быть, при других обстоятельствах Томас именно это бы и сделал. Но перед глазами стоял образ Галли, осторожно державшего на руках маленькую, истекающую кровью девочку, и то, как бережно он передавал свою драгоценную ношу Минхо, чувствуя, что пора уступить место тому, кто быстрее и выносливее. Томас просто не мог злиться, думая об этом. После ухода Галли ожидание стало ещё более мучительным. Минуты тянулись, утекали сквозь пальцы Томаса, оставляя на коже следы необъяснимого тревожного предчувствия. В хижине было тихо — даже Бренда и Арис больше не переругивались, и не было слышно болезненных криков Мэгги, от которых поначалу Томаса бросало в нервную дрожь. И всё же тишина пугала Томаса намного сильнее. Тишину можно было трактовать как угодно и ждать от неё любых новостей, но порождаемое ею гнетущее чувство в груди упрямо готовило к самому худшему. Когда открылась дверь, и из хижины вышла Бренда — уставшая, взмокшая от жары, в перепачканной кровью одежде, — Томас не нашёл в себе сил даже на то, чтобы спросить, как всё прошло. Он просто сидел и ждал, пока Бренда подойдёт и обессилено рухнет на песок, потом — пока она сосредоточенно оттирала мокрой тряпкой засохшую кровь между пальцами и вокруг ногтей, и, наконец, — пока она сама не заговорила срывающимся, подрагивающим голосом. — Двадцать шесть швов пришлось наложить. Обезболивающие почти не помогали, Мэгги отключилась где-то на восьмом — от боли, — Бренда положила тряпку на бедро, чтобы не испачкать в песке, и распустила волосы, кое-где тоже слегка перемазанные в крови. Сжав резинку в зубах, она кое-как собрала их обратно в хвост, завязала потуже и нервно улыбнулась Томасу. — Но она молодец, бойкая девочка. Выкарабкается. Я за ней присмотрю. — Спасибо, — выдохнул Томас и на мгновение благодарно сжал её руку в своей. — Ты потрясающая. Не знаю, что бы мы без тебя делали. Бренда фыркнула и взглянула на Ньюта: — А с этим что? Переутомился? Было бы прекрасно, если бы всё было так просто. Но с Ньютом творилось столько всего, что Томас не знал, с чего начать и что лечить первым. В конце концов, прямо сейчас его не отпускало чувство, что начать стоило с себя. — Да, вроде того, — кивнул Томас. — И температура поднимается. — Ты же знаешь, что это нормально, да? — уточнила Бренда. — Организм борется с вирусом, так и должно быть. — Да, я знаю, просто… — Томас неловко пожал свободным плечом. Бренда закатила глаза, перекинула тряпку через плечо и поднялась с песка: — Отведи его в койку, пусть проспится. Я попрошу Фрайпана, чтобы вечером вам занесли ужин. — И снова спасибо, — улыбнулся ей Томас. — Не привыкай, — посоветовала Бренда. — И да, тебе тоже не мешало бы поспать, Томас. У Ньюта хотя бы оправдание плохому виду есть — он болен. А у тебя что? — Просто устал, — отмахнулся Томас. — День выдался нервным, я успел отвыкнуть от подобного. — Я тоже, — неожиданно серьёзно сказала Бренда. — И, честно говоря, не хотелось бы привыкать обратно. Ладно, — она окинула взглядом побережье, щурясь от солнца. — Пойду, попробую пробиться в «душ» и смыть с себя всю эту грязь. Отдыхайте. — Бренда зашагала в сторону бухты, но через несколько шагов притормозила и обернулась на Томаса: — И не вздумай его на руках тащить — рана опять откроется. — И не собирался! — возмущённо прикрикнул Томас и тут же выругался: — Чёрт. Разбуженный его криком Ньют встрепенулся и рывком отстранился от Томаса, едва не завалившись в другую сторону. Томас поймал его в последний момент — осторожно придержал за плечи, помогая сохранить равновесие. Ньют окинул его сонным, потерянным взглядом, медленно моргнул раз, второй, постепенно восстанавливая связь с реальностью, и спросил не совсем то, чего Томас от него ожидал: — Как Мэгги? Ньют действительно ничего не заметил? Томас с сомнением взглянул на него — сонного, растрёпанного и едва понимающего, что происходит вокруг, — и признал, что в таком состоянии Ньют мог бы и на слона в двух шагах от себя не обратить ровным счётом никакого внимания. — Бренда сказала, что с ней всё хорошо, — успокоил его Томас. — А вот с тобой — не очень. У тебя температура, тебе нужно вернуться в хижину и поспать. Вставай, я отведу тебя. Ньют несколько секунд переваривал полученную информацию, после чего тяжело вздохнул и не без труда поднялся на ноги. — Только нянчить меня опять не надо, — предупредил он. Словно и не было между ними того неловкого молчания. Словно это не Ньют какие-то час-полтора назад с забавной самоотверженностью пытался совместить несовместимое и игнорировать Томаса, по своей же воле расположившись в каких-то двадцати сантиметрах от него. Томас не тешил себя пустыми надеждами, понимая, что Ньют просто ещё не до конца проснулся, но всё равно втайне радовался: без ворчания Ньюта и его извечного строгого заботливого тона было неуютно. — Не буду, — клятвенно пообещал Томас. — Доведу тебя до койки и оставлю в покое до самого ужина. Пойдём. Ньют не сопротивлялся — казалось, он исчерпал свой скромный запас энергии после пробуждения, — и дорога до хижины обошлась без приключений. Томасу даже не пришлось вести Ньюта под руку: он вполне уверенно держался на ногах, просто из-за усталости был медлительнее, и приходилось подстраиваться под его скорость. Оказавшись в хижине, Ньют с тихим болезненным стоном завалился на свою койку и распластался на ней так свободно, как только мог. Отключился он почти сразу — его дыхание выровнялось быстрее, чем Томас успел подумать, что было бы неплохо принести холодной воды и попробовать немного сбить жар холодным компрессом. Но если бы температуру нужно было сбивать, Бренда, наверное, сказала бы об этом. Томас пощупал лоб Ньюта и решил никуда не идти: жар казался не таким уж и сильным, как в самом начале, да и продолжительный сон должен был помочь. В конце концов, это были лишь отголоски болезни — остаточное явление, с которым Ньют обязательно справится. Опустив занавеску на дверном проёме, Томас сел на свою койку, снял с шеи кулон и задумчиво повертел его в руке, чувствуя тепло нагретого металла и смутное беспокойство из-за его содержимого. Возможно, стоило найти уединённое место и прочитать письмо там, но Томас чувствовал, что так, рядом с Ньютом, пусть и спящим, будет правильнее. Поэтому он передвинулся поближе к островку солнечного света, пробивавшемуся в хижину через окно над койкой, и, глубоко вдохнув, с нажимом повернул верхнюю половину кулона против часовой стрелки. Резьба поддалась с трудом и тихим потрескиванием — в стык таинственным образом попали мелкие песчинки. Томас приложил ещё немного усилий, и дальше дело пошло легче: несколько полных оборотов спустя кулон распался на две половинки. Верхняя была полой — её Томас отложил в сторону. Всё свободное пространство нижней части кулона занимала плотно свёрнутая в трубочку бумага, и Томасу пришлось повозиться, чтобы извлечь её, не повредив. Сколько же усилий пришлось приложить Ньюту, чтобы уместить своё письмо в такой крошечный тайник? Заставить себя развернуть письмо, зная, как сильно Ньют боялся делиться его содержимым, было намного сложнее. Томас знал, что никакие слова на свете не заставят его отвернуться от Ньюта, но ведь умный, рациональный Ньют не просто так беспокоился — было в этом письме что-то, серьёзно тревожившее его. «Не отдаляйся от меня», — сказал он тогда, полагая, что Томас действительно мог так с ним поступить из-за нескольких строк на бумаге. Знал бы он, как сильно Томас хотел попросить его об этом же. Заскрипела соседняя койка, и Томас перевёл взгляд на Ньюта: тот с глубоким вздохом перевернулся набок, пропихнул одну руку под свёрнутую под головой куртку и теперь лежал лицом к Томасу, хмуря брови даже во сне. Томас посмотрел на письмо, положил его на койку перед собой и с мучительным, отчаянным вздохом накрыл ладонями лицо, впиваясь пальцами в лоб и виски. Тянущая боль, преследовавшая его ещё от хижины медиков, слегка притупилась, но собраться с мыслями это не помогло. Как бы Томас не оттягивал этот момент, он не мог сделать ничего, кроме как развернуть письмо и прочесть его, уповая на лучшее. «Пожалуйста, только не испорть ничего», — мысленно попросил Томас, и сам не понимая, к кому обращены эти слова, — к себе, или к спящему Ньюту. Ему потребовалось ещё несколько глубоких вдохов, чтобы заставить себя решиться, взять письмо в руки и медленно развернуть сильно измятые бумажные листы. Их было два, как Томас и запомнил в тот вечер, когда невольно подглядел за Ньютом. Исписанные только с одной стороны, они были покрыты мелким, немного скачущим почерком, и Томас вспомнил, как плохо слушалась Ньюта правая, поражённая вспышкой рука, и как упрямо и старательно он выводил слово за словом, беззвучно ругаясь себе под нос. Томас мог различить оставленные соскользнувшей ручкой неосторожные смазанные линии, превращавшие некоторые буквы в нечто невнятное и смутно угадываемое, и от этого письмо в его руках стало лишь ценнее. Бережно разгладив смятые листы на колене, Томас поднял их поближе к свету и заскользил взглядом по неровным строчкам. «Дорогой Томми, — писал Ньют, и привычное, наполненное теплом обращение вызвало у Томаса невольную улыбку. — Похоже, это моё первое письмо. Я не помню, писал ли их до Лабиринта, но, даже если это письмо не первое, скорее всего, оно будет последним». Томас прервался, дрожащей рукой отирая пот со лба, — той самой рукой, которой во сне придерживал голову Ньюта, пачкая пальцы в его ещё тёплой крови. Нет, нельзя об этом думать, нельзя вспоминать и зацикливаться на том, чего не было и не будет. Ньют жив, с ним всё хорошо. Словно почувствовав его смятение, Ньют шумно вздохнул и слегка сдвинулся, вжимаясь в куртку щекой. Теперь Томас мог видеть только его левый, слегка прикрытый чёлкой глаз, аккуратную линию чуть вздёрнутого носа и слегка приоткрытые губы. На растрёпанных светлых волосах не было ни капли крови — только робкий солнечный луч путался в прядях на макушке. Это немного успокоило Томаса, и он вернулся к чтению. «Знаешь, я не боюсь. Смерти, по крайней мере. Страшно забывать: я теряю себя из-за вируса, теряю даже те немногие воспоминания, что обрёл за последние четыре года. Страшно с чем-то не успеть: столько лет прожито впустую, а теперь, когда я впервые по-настоящему знаю, чего хочу, понимаю, что будущего у меня больше нет». Томас подавил острое желание смять листок и не читать дальше — так больно ему было видеть настолько отчаявшегося и беспомощного Ньюта, смиренно принимавшего свою участь бессмысленной жертвы в войне на благо спасения всего грёбаного человечества. «Каждый вечер, оставшись в одиночестве, я повторяю вслух имена всех тех, кого мы потеряли, и вспоминаю. Как изумительно солнце освещало глэйд на закате. Каким вкусным было неповторимое рагу Фрайпана. Как приятно пахло свежесорванной травой на грядках. И я вспоминаю тебя, Томми, — сердце Томаса пропустило удар. — Как ты появился в лифте — просто напуганный новичок, который даже имени своего не помнил. Но в тот момент, когда ты побежал в Лабиринт, я понял, что пойду за тобой куда угодно. И я пошёл. Как и все мы». Томас взглянул на Ньюта, чувствуя, как всё внутри сжимается от бесконечной трепетной благодарности к нему — за его нерушимую веру, за его искреннюю преданность и неизменную поддержку на каждом, даже самом безумном шагу. Он и представить не мог, что Ньют так сильно верил в него уже тогда: казалось, он мирился с пугающими идеями Томаса от безысходности и был готов рискнуть, просто чтобы позже, даже если ничего не получится, честно сказать себе: «Я хотя бы попытался». Но нет. Ньют шёл за ним, потому что хотел этого. Потому что считал, что Томас сможет их всех спасти. Его — Ньюта — спасти. И именно его Томас едва не потерял, заигравшись в «спасителя». Какая злая ирония. Томас поменял листы в своих руках местами и продолжил читать. «Забавно: теперь, когда времени почти не осталось, честность даётся мне намного легче. Теперь я могу набраться храбрости и сказать, что с самого первого дня в глэйде и до последнего вздоха в моей жизни не было и не будет никого важнее тебя. Ты – моя свобода. И я прошёл бы через всё это снова и не стал бы ничего менять, даже зная, что ждёт меня в конце этого пути». Томас бездумно уставился на эти строчки, сомневаясь, правильно ли он прочитал. Он перечитал последнее предложение трижды, просто отказываясь воспринимать полученную информацию должным образом. Несколько ещё не прочитанных абзацев в письме казались ему спасением, пусть он и сам не понимал, от чего, и Томас поспешно пробежался по ним взглядом, смутно надеясь непонятно на что. «Надеюсь, что, вспоминая всё это много лет спустя, ты сможешь сказать то же самое. Будущее теперь зависит от тебя, Томми, и я знаю, что ты всегда сможешь найти верное решение. Пожалуйста, береги всех ребят и береги себя. Ты достоин счастья. Спасибо, что был мне другом. Прости, что я любил тебя и другом тебе не был. Прощай, Томми. Ньют». Непонимание разрасталось в груди подобно снежному кому. Томас медленно выдохнул, слегка сминая листы по краям, и скользнул взглядом по намертво отпечатавшейся в памяти строчке — короткой строчке из нескольких десятков слов, своим существованием менявшей абсолютно всё. «Спасибо, что был мне другом. Прости, что я любил тебя и другом тебе не был». В прострации Томас поменял листы местами и вернулся к началу письма. «Страшно с чем-то не успеть, — писал Ньют, — столько лет прожито впустую, а теперь, когда я впервые по-настоящему знаю, чего хочу, понимаю, что будущего у меня больше нет». Томас отложил письмо и уставился на спящего Ньюта, пытаясь собраться с мыслями. Мысли в свою очередь утверждали, что спящий Ньют очарователен, и помогать Томасу, судя по всему, не собирались. Мысли предлагали отложить размышления до вечера, потому что уставший Томас, измученный панической атакой, переживаниями и головной болью, тоже нуждался во сне и совершенно точно не готов был ничего решать прямо сейчас. В конце концов, Томас решил, что мысли правы. Аккуратно свернув письмо, он потратил несколько долгих минут, чтобы упаковать скрученные листы бумаги обратно в кулон — нет, правда, как Ньют это сделал? — после чего вернул его на законное место, к себе на шею. До ужина оставалось часа четыре, не меньше, и Томас собирался уснуть и спать до тех пор, пока не принесут обещанную Брендой еду. Поэтому он поднялся, подошёл к койке Ньюта и, оценив на глаз расстояние от его спины до стены, аккуратно поставил колено на край койки. Выждав несколько секунд, чтобы убедиться, что Ньют от этого не проснулся, Томас переместил часть веса на руки и медленно протиснулся между спиной Ньюта и стеной. Ньют пошевелился, свесил одну руку с койки и затих. Томас облегчённо выдохнул и, немного повозившись, устроился спиной к стене, почти касаясь лбом и кончиком носа волос Ньюта и его шеи. Желание протянуть руку, обнять Ньюта и прижать его к себе, укрывая в своих руках от внешнего мира, было почти нестерпимым, но Томас не посмел позволить себе подобное без его ведома. Не сейчас. Сейчас он просто хотел быть как можно ближе, чувствовать Ньюта, видеть его, дышать им. Томас так и уснул — вдыхая раздражающий запах цветочного мыла и чувствуя исходящее от Ньюта умиротворяющее тепло. В мыслях его билось робкое счастливое: «Меня. Он хотел меня и будущее со мной».