Воспоминания о будущем

Ньют дёрнулся к Томасу, схватил его за грудки и с силой впечатал спиной в стену, посылая волну обжигающей боли вниз по лопаткам. В тусклом свете глаза Ньюта казались почти чёрными, и лишь на самом дне зрачков плясал живой, полный сдержанной ярости огонь. — Ты всё ещё любишь её? — с вызовом прорычал он, сильнее стягивая края воротника Томаса. Ткань грубо впилась в шею, почти взрезая кожу, — Томас помнил, что следы от неё потом сходили ещё несколько часов. — Любишь? Томас растерянно моргнул: этот сон не снился ему ещё ни разу. Образ Ньюта, поглощённого злобой и ревностью, почти стёрся из его памяти, как и боль, которую Томас ему причинил тогда своими трусливыми невнятными оправданиями. Но теперь Ньют был здесь. Он цеплялся за Томаса с такой отчаянной надеждой, что было больно смотреть. И как бы Томас не хотел повернуть время вспять и сказать Ньюту правду, он не мог этого сделать. Он ничего не мог. Только смотреть и бесконечно сожалеть о несделанном. Теперь-то он понимал, что Тереза была его прошлым, а Ньют — его всем. Тогда же болезненные чувства к Терезе казались ему чем-то естественным — тем единственным, что Томас смог пронести в новую, лишённую воспоминаний жизнь. Беречь эти чувства, невзирая ни на что, казалось самым верным решением. Забавно, что именно чувство утраты расставило всё на свои места. Холодная тоска после смерти Терезы не шла ни в какое сравнение с той болью, что ломала Томаса, пока он был уверен, что потерял Ньюта навсегда. — Ньют… — беспомощно выдохнул Томас. — Не лги мне! — рявкнул Ньют. Ткань в его руках натянулась, и их лица вдруг оказались так близко, что Томас почувствовал сбитое дыхание Ньюта на своих губах. — Не смей. Мне. Лгать! Он встряхнул Томаса снова и так сильно приложил его затылком о стену, что перед глазами резко потемнело. Звуки чужих голосов вокруг слились в нарастающий гул, виски сдавило пульсирующей болью, и Томас рухнул на колени, чувствуя, что ещё немного — и его вырвет. Никто не придержал его, не поймал — Ньюта рядом больше не было. Томас опёрся ладонями о холодный, пыльный асфальт, задышал часто и глубоко, силясь справиться с тошнотой, и вздрогнул, когда слева от него что-то взорвалось, взметая в воздух столб огня, дыма и каменной крошки. Рефлекторно прикрыв голову, он, задыхаясь, на полусогнутых кое-как подполз поближе к какой-то ограде и привалился к ней плечом. Асфальт перед глазами раскачивался из стороны в сторону, и Томасу потребовалось несколько глубоких вдохов, прежде чем вернулось ощущение твёрдой почвы под ногами. — Томми, — хрипло позвали справа. Томас неверяще вскинул голову на звук голоса и увидел Ньюта. Он сидел в шаге от Томаса, привалившись к той же ограде, мокрый от пота, с покрывающими шею и скулы вздутыми чёрными венами. Его рот, что ещё минуту назад выплёвывал в лицо Томасу слова, полные скрытой обиды, теперь был перепачкан в чёрной крови, а резкие, надломленные вздохи звучали так, будто каждый из них мог стать последним. — Возьми это, — попросил Ньют, с трудом сорвав с шеи кулон, — измученное Вспышкой тело его почти не слушалось. — Ты должен взять это! Пожалуйста, Томми! Томас подставил раскрытую ладонь и вздрогнул от соприкосновения с холодным металлом. Пальцы Ньюта на секунду запутались в шнурке. Ему пришлось дёрнуть рукой, чтобы освободиться, и Томас зажмурился, не желая смотреть, как рвётся эта последняя, хрупкая связь между ними. Всё было кончено, он чувствовал это. Когда он открыл глаза, Ньют улыбался — немного криво из-за боли, но так знакомо. Но стоило ему попытаться сказать что-то ещё, и его скрутило в сильном приступе кашля. Томас подался вперёд, придерживая Ньюта за плечо, чтобы он не упал, и с содроганием проследил, как он сплюнул на асфальт, оставляя на камнях вязкое чёрное пятно. Это было слишком. Томас не хотел проходить через всё это снова и против воли тешить себя надеждой, что на этот раз сон позволит ему спасти Ньюта. Потому что сон не позволит. Сон был тем местом, где воплощались в жизнь самые глубокие и сильные страхи Томаса. И пока Томас не найдёт способ перебороть своё бесконечное чувство вины, Ньют будет снова и снова умирать у него на руках, не в силах вырваться из этого замкнутого круга. Томас вжался в плечо Ньюта, стискивая в руке ткань его куртки. — Прости, — выдохнул он. — Прости, Ньют. Прости. Ньют холодной рукой коснулся его запястья и прошептал: — Пожалуйста, Томми. «Пожалуйста, Томми! Пожалуйста!» Томас задрожал, почувствовав, как кулон в его руке внезапно стал наливаться тяжестью, и, даже понимая, к чему всё идёт, не смог заставить себя опустить взгляд. Только крепче вцепился в Ньюта, сдавленно всхлипнул и, как в бреду, прошептал ещё раз: «Прости». В руке он держал пистолет. Задыхаясь, давясь подкатывающими к горлу рыданиями, Томас распахнул глаза и лихорадочно зашарил по футболке, пытаясь нащупать под рукой кулон Ньюта. Шнурок перекрутился куда-то вправо, слегка передавив горло, и подвешенный на узелок кулон терялся где-то там же. Томас наугад царапнул пальцами смятую простынь над правым плечом, почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и торопливо зажал рот ладонью, продолжая давиться беззвучными всхлипами. Его трясло. Ньют не умер в этом сне, Томас не держал его остывающее тело, не видел его кровь на своих руках и не выл от боли, оставшись в одиночестве посреди полыхающих улиц. Но каким-то образом этот сон был в сотню, нет, в тысячу раз хуже всего того, через что Томас уже проходил. Этот сон словно выпотрошил Томаса изнутри, раскопал в ворохе его чувств всё самое жалкое и постыдное, выдернул это на поверхность и бросил гнить и разлагаться под полуденным солнцем Последнего города — там, где Томас навсегда оставил прежнего себя. Томас, наконец, нащупал кулон, крепко сжал его в ладони и прижал к груди, стараясь сосредоточиться на ощущении прохладного металла под пальцами. Ему требовался якорь — что-то, что помогло бы ему справиться с этим удушающим чувством ненависти к себе. «Я любил тебя». Томас прикрыл глаза, убрал руку ото рта и медленно выдохнул. Это всё ещё было с ним — страх, боль, ненависть и отчаяние, — но одной короткой фразы хватило, чтобы сквозь них пробилось осторожное, робкое тепло. Томас неосознанно потянулся за ним и медленно перевернулся, оказываясь лицом к лицу со спящим Ньютом. Ох. Ньют тоже ворочался во сне. Этого Томас не предусмотрел. Они были близко. Очень близко. Томас чувствовал на себе ровное, спокойное дыхание Ньюта, видел, как мягко трепетали во сне его светлые ресницы и как забавно он морщился из-за того, что одна из прядей невесомо щекотала щёку. Одна рука Ньюта почти касалась подбородка Томаса, вторая — пряталась под помявшейся курткой, а согнутое колено упиралось Томасу в ноги, слегка стесняя его позу на и без того узком пространстве для сна. Но Томас и не думал жаловаться. Вид расслабленного спящего Ньюта успокаивал его. Томас смотрел, как равномерно вздымалась его грудь, как двигался под кожей кадык каждый раз, как Ньют сглатывал во сне, и кошмар отпускал. Кулон в руке оставался просто кулоном, а Ньют — живым и тёплым. Томас заставил себя думать об этом снова и снова, пока не почувствовал, как отступает тошнота. Только тогда он набрался храбрости протянуть руку к лицу Ньюта и осторожно убрать с его щеки назойливую прядь. Рука дрогнула в последний момент, и под неловким прикосновением Томаса Ньют вздохнул и открыл глаза. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Томас сглотнул и замер, всё ещё касаясь пальцами спутанных прядей у виска Ньюта. Его карие, подёрнутые сонной дымкой глаза смотрели в упор, слегка недоверчиво и хмуро, и Томас запоздало подумал, что всё это, наверное, слишком сильно походило на сон. Поэтому, когда Ньют вдруг широко распахнул глаза и отпрянул, чудом не свалившись с койки, Томас почти не удивился. Ньют резко сел, безуспешно попытался пригладить своё гнездо на голове и уставился на Томаса со смесью полнейшего непонимания и осуждения, последнее, очевидно, добавив просто для галочки, чтобы почувствовать себя увереннее: — Ты что забыл в моей койке? Ладно. Томас представлял совместное пробуждение немного иначе. Но и он своими кошмарами изрядно всё подпортил, так что на небольшие отклонения от плана можно было закрыть глаза. По крайней мере, из койки Томаса пока что никто не выкинул, а Ньют выглядел скорее растерянным, чем напуганным или злым. Томас подумал и решил, что это хороший знак. — Охранял тебя, — ответил Томас, садясь и прислоняясь спиной к стене. Места было маловато, так что ступнями он теперь слегка касался бёдер Ньюта, но тот едва ли заметил. — Чтобы ты не сбежал, когда проснёшься. — Чтобы я… — потерянно повторил Ньют, моргнув, и резко замолк. Взгляд его скользнул по кулону, который Томас продолжал сжимать в руке. — Ты прочитал. Томас нерешительно кивнул. Ньют впился в кулон напряжённым взглядом, нервно пожевал губу и с видимым усилием заставил себя сесть, свесив одну ногу с койки. Он как будто говорил: «У меня есть продуманный план побега, и я не побоюсь им воспользоваться, если что-то пойдёт не так», и выглядело это настолько забавно, что Томас с трудом сдержал улыбку. Что-то подсказывало ему, что сейчас не самое подходящее время для веселья — Ньют мог неправильно его понять. — Итак, — настороженно выдохнул Ньют. — Ты прочитал письмо и..? Томас отпустил кулон, дотянулся до руки Ньюта, расслабленно лежащей на койке, и обхватил двумя руками его запястье — совсем слабо, просто чтобы почувствовать тепло его кожи. — Я не сбегу, — напомнил Ньют, наблюдая за его действиями. — Я знаю, — заверил его Томас и погладил его по внутренней стороне запястья — там, где ещё виднелись под кожей переплетения некогда чёрных вен. Ньют вздрогнул и вымученно улыбнулся, но руку не выдернул. — Почему ты молчал? Он догадывался, почему, — по крайней мере, теперь, — но хотел услышать подтверждение своим домыслам от Ньюта. Это было важно — знать, что теперь Томас действительно лучше понимал и себя, и его. — Ты бы не послушал, — горько усмехнулся Ньют. — Твои мысли были заняты Терезой. Ты буквально сочился обидой и злостью — так сильно тебя задел её уход. Я бы не пробился сквозь всё это. Никто бы не смог. Томас мягко покачал головой: — Ты ошибаешься. Теперь слова давались ему с трудом. Слишком много всего стояло за ними, о чём Томас предпочёл бы больше никогда не вспоминать. Но он знал, что должен был это сказать — хотя бы сейчас, если уж не смог сделать это тогда. Ньют заслуживал правды, пусть и опоздавшей на целую жизнь. — Я никогда не любил Терезу. Ни единого дня с того момента, как вылез из лифта, — Томас вздохнул и сжал руку Ньюта чуть крепче, бездумно скользя пальцами по его коже. — Она была кусочком из старой жизни, и я цеплялся за неё, не понимая, что уже никогда не смогу вернуться к прошлому. Ньют посмотрел на него: — Но тебе бы хотелось. — Раньше — да, — честно ответил Томас. — Ты ведь тоже когда-то этого хотел. Помнишь, ты рассказывал мне, как повредил ногу? — Ньют кивнул. — Ты сказал тогда, что чувствовал, будто у тебя всё отняли, и больше не мог так жить. Томас с самого первого дня в глэйде знал, ради чего ему стоило жить. Сначала — ради свободы. Потом, позднее — ради спасения своих друзей и, наконец, ради уничтожения Порока. Но пустота в его груди от этого меньше не становилась. Это всегда было с Томасом — противное, липкое чувство, что ему отчаянно чего-то не хватало, и этого ему уже никто не вернёт. — Это не то же самое, Томми, — упрямо возразил Ньют. — Подожди, — попросил Томас, слегка потянув его за руку. — Дай мне договорить. Я и так не очень хорош в таких разговорах, но мне нужно, чтобы ты понял. — Ньют молчал, показывая, что готов слушать, и Томас, собравшись с духом, продолжил: — Было страшно? Прыгать. На мгновение Томасу показалось, что это для Ньюта слишком. Но он не знал способа лучше донести до Ньюта все те чувства, что занимали его мысли на протяжении последней недели. Томас не мог подобрать других слов — он не врал, когда сказал, что плох в откровенных разговорах. — Да, — помедлив, ответил Ньют. Он всё-таки высвободил запястье из рук Томаса и нервно потёр ладонь о штанину. Ему явно не нравилось, куда сворачивал этот разговор, но он терпел, потому что Томас попросил дослушать. Потеря физического контакта ощущалась так остро, что Томасу пришлось притормозить — без хотя бы такой поддержки Ньюта он подрастерял те крохи уверенности, за которые так отчаянно цеплялся. — И всё же, — после короткой паузы продолжил он, — несмотря на то, что ты пострадал, этот прыжок был необходим, чтобы ты сдвинулся с мёртвой точки. — Да, наверное, — неуверенно пожал плечами Ньют. — Но я всё равно не понимаю… — Ньют, — позвал Томас. — Посмотри на меня. Ньют взглянул на него — ещё более растерянный, чем сразу после пробуждения, — и судорожно вздохнул. Он нервничал, это было видно, но Томас нервничал намного сильнее. Сейчас он как никогда остро понимал, насколько же сильно отличались его чувства к Терезе от чувств к Ньюту. Просто земля и небо. Только такой болван, как он, мог спутать одно с другим. — Мне страшно, — признался Томас. — Я прыгаю прямо сейчас, и мне страшно. — Он дотронулся до кулона. — Как ты справился с этим? Ньют слегка прищурился и уставился на него внимательным, изучающим взглядом. Он что-то искал в Томасе, но, похоже, и сам не до конца осознавал, что именно, поэтому молчание немного затянулось. Томас неуютно поёжился под этим взглядом, но упрямо выдержал его до конца — до тех пор, пока Ньют, вздохнув, не отвёл его в сторону. — Я не справился, — смягчившись, сказал он. — Мне страшно до сих пор. — Ну… — Томас неловко улыбнулся. — Будем бояться вместе? «Идиот, — мрачно подумал он, прикусив язык. — Получше ничего придумать не мог?» Ньют, очевидно, его мнение разделял. — О господи, — разочарованно простонал он и резко поднялся с койки. Томас со вздохом поднялся вслед за Ньютом. — Поверить не могу, что меня так угораздило. Пожалуйста, скажи, что не это ты репетировал перед тем, как забраться ко мне в койку. Знаешь, я чувствую себя слегка оскорблённым после того, как написал тебе грёбаное письмо и… Пламенная нервная речь Ньюта оборвалась на полуслове — Томас развернул его к себе за плечо и прижался к его губам своими, проглатывая остаток фразы вместе с удивлённым вздохом. Ньют протестующе упёрся в его плечо, царапнул пальцами ткань футболки и, сжав её, внезапно потянул Томаса на себя, немного неловко двинув губами в ответ. Он всё ещё немного горел — температура не спала до конца, — и губы у него тоже были горячими. Томас подцепил и мягко смял губами верхнюю, не сводя взгляда с опущенных ресниц Ньюта — он прятал глаза, но цеплялся за Томаса крепко, и этот жест говорил за него даже больше, чем мог бы сказать сам Ньют. Томас не знал, чего ожидал от этого поцелуя, но даже таких осторожных, робких соприкосновений губами хватило, чтобы сердце его сладко дрогнуло, подтверждая: да, теперь всё ощущалось как никогда правильным. Нет, не так. Всё было идеальным. Почувствовав ещё одно неуверенное ответное движение, Томас с медленным выдохом отстранился — настолько, насколько позволял крепко державший его Ньют. Мгновение «после» было довольно неловким и смущающим. Томас должен был что-то сказать? Поцеловать Ньюта ещё раз? Желая расставить все точки над «и», Томас каким-то загадочным образом сумел сделать всё ещё более неловким и странным. Ньют в прострации опустил взгляд и пробормотал: — …и в ответ получил это. — Что? — растерянно спросил Томас, пялясь на взъерошенную светлую чёлку Ньюта. Секундой позже до него дошло, что это продолжение фразы. — Ох, — выдохнул он. — Ну… я надеюсь, что это меня слегка реабилитировало. Я ведь предупреждал, что ужасен в таких разговорах. Плечи Ньюта дрогнули, и он издал слабый смешок: — Но ты старался. — У тебя получилось лучше, — заверил Томас. Они немного постояли в тишине, пока Ньют, наконец, не вспомнил про футболку Томаса и не разжал пальцы, опустив руку. Он выглядел слегка дезориентированным после поцелуя. Томас понадеялся, что для него этот поцелуй был таким же смущающим, правильным и приятным, потому что сам он теперь чувствовал себя до странного уязвимым перед Ньютом — словно обнажил перед ним нечто очень личное и хрупкое. Немного придя в себя, Ньют скрестил руки на груди, занимая привычную свойственную ему оборонительную позицию, и заговорил первым: — Ладно. И что теперь? Он отчаянно храбрился, и Томас понимал его как никогда. Ему самому было страшно. Каким бы правильным не казалось происходящее, он до дрожи в коленях боялся испортить всё, что уже было у них с Ньютом. Но отступать было некуда — Томас уже прыгнул. И он всем сердцем молил, чтобы этот прыжок стоил ему лишь сломанной в трёх местах ноги, а не свёрнутой шеи. За всей своей напускной суровостью и решительностью Ньют казался таким беззащитным, что Томас заставил себя обдумать всё дважды, прежде чем ответить. Меньше всего на свете он хотел снова ненароком причинить Ньюту боль. Никто из них, подростков, едва помнивших последние годы своей жизни, да и те потративших на бесконечные сражения и игры в прятки с Пороком, ничего не знал об отношениях и любви. Не было перед глазами примера, на который они могли бы ориентироваться. Не было инструкций и планов, которым они могли бы следовать. Были только Томас и Ньют — неуверенные и напуганные неизвестностью и своими чувствами. Томас не мог ничего обещать Ньюту, но он мог, по меньшей мере, быть с ним честным. — Можем мы просто… попробовать? — осторожно спросил он. — Я не знаю, что я чувствую — у меня было не так много времени, чтобы разобраться. Но одно я могу сказать точно: только рядом с тобой я чувствую себя на своём месте, только рядом с тобой мне спокойно. И я сойду с ума, если однажды потеряю тебя. И… Ньют? — с сомнением окликнул Томас. — Ты слушаешь? Ньют заторможенно кивнул: — Хорошо. — Хорошо? — недоверчиво переспросил Томас. — Мы попробуем, — добавил Ньют. Его губы дрогнули, и он медленно выдохнул, словно сдерживая себя от чего-то. Всё ещё нервничал? — А теперь, если ты не против, я хотел бы сходить к Минхо и посмотреть, как он. Томас бросил взгляд на окно за спиной Ньюта. День клонился к вечеру. Солнце уже почти село, и скоро должны были принести обещанный Брендой ужин. — Сейчас? — недоверчиво уточнил Томас. — Я вернусь до темноты, — пообещал Ньют. Вздохнув, он добавил: — Мне просто… дай мне немного времени. У меня сейчас мозг вскипит: слишком много всего. — Чёрт, — виновато потёр шею Томас. Об этом он как-то не подумал. — Прости. Конечно, иди. Но нам скоро принесут ужин, так что… Ньют мягко сжал его плечо: — Не задерживаться. Я понял. Просто подышу свежим воздухом, дойду до Минхо и вернусь обратно. Не беспокойся. Вскользь мазнув взглядом по губам Томаса, Ньют как-то странно вздохнул и, отвернувшись, поспешил выйти из хижины — только всколыхнулась за его спиной занавеска. Томас приблизился к ней, чтобы поправить зацепившуюся за какой-то мелкий сучок ткань, и замер. Ньют не ушёл. Он сидел в нескольких шагах от хижины, опустившись на корточки, сгорбившись и скрестив руки перед собой. Вот так, сжавшись и склонив голову к коленям, он казался ещё худее и меньше, чем обычно, — и ещё беззащитнее, чем прежде. Но Ньюту это было нужно — просто побыть в одиночестве и до конца осознать всё, что сейчас произошло. Нарушать его уединение было бы нечестно, поэтому Томас опустил занавеску и бесшумно вернулся к койке Ньюта. Остановившись в узком проходе, он помялся немного, присел на самый край и коснулся ладонью простыни. Ткань, конечно, давно остыла, но Томасу показалось, что он до сих пор чувствовал тепло в том месте, где сидел Ньют. В конце концов, не зная, куда ещё себя деть, Томас лёг, расслабленно вытянул ноги и уставился на бревенчатый потолок. Ньют любит его. Томас поцеловал Ньюта, и Ньют ответил ему. Они решили «попробовать», хотя никто из них двоих не понимал до конца, что именно. Пусть Томас и не знал, так ли правильно они поступали, как ему казалось, но он определённо был счастлив.