Воспоминания о будущем

Поначалу это было похоже на тихий шелест раззадоренного порывистым ветром моря. Прислушавшись, можно было представить, как накатывали на берег тяжёлые, пенистые волны, как закручивали они в своём бурлящем потоке отдельные песчинки, а после, уставшие и присмиревшие, возвращались в море, утягивая на дно прихваченные с берега маленькие ракушки. Можно было сидеть у самой воды, ловить кончиками пальцев осторожные прикосновения волн, чувствовать на языке уже привычный солоноватый привкус и позволять ветру мягко трепать короткие волосы на макушке. Можно было дышать полной грудью — медленно, наслаждаясь опьяняющим чувством свободы, — и ни о чём не думать. Только о волнах и капризном, порывистом ветре, игравшем с ними. Это был бы прекрасный сон — не чета тем ночным кошмарам, что преследовали Томаса в последнее время, — но всё же что-то в нём было не так. Назойливое ощущение неправильности подбиралось к Томасу со всех сторон: трогало его за болезненно ноющие плечи, давило в поясницу чем-то жёстким и угловатым, холодком пробиралось под тонкий свитер и оседало мурашками на коже. Томас пытался игнорировать все эти неудобства, отчаянно цеплялся за ускользавший из сознания вымышленный островок спокойствия, но всё же неумолимо просыпался — сонливость сползала с него подобно покидавшим берег волнам. В конце концов, сдавшись, Томас сонно моргнул и, не в силах так сразу открыть глаза, неуклюже попытался подняться и сесть в надежде, что это поможет ему окончательно проснуться. Но вместо надёжной опоры жестковатой койки под ладонью внезапно оказался рассыпчатый песок. Пальцы моментально увязли в нём, а следом, под тяжестью перенесённого на руку веса в песок погрузилась и вся ладонь, и Томас, не удержав и без того хрупкое равновесие, повалился обратно на спину. Приложившись обо что-то затылком, он зашипел от боли и на автомате потёр рукой место, куда пришёлся удар. Остатки сонливости как рукой сняло. Томас выждал, пока боль в затылке утихнет, открыл глаза и потерянным взглядом уставился в простиравшееся над ним угнетающе серое небо. В воздухе пахло сыростью уже пролившегося где-то в другом месте дождя, и не было сомнений, что ещё немного — и на поселение обрушится первый за время их пребывания здесь ливень. После стольких дней изнурительной, плавившей всё вокруг жары дождь казался благословением свыше. Но Томас не спешил радоваться: на этом острове они пока что были гостями, о местных погодных условиях не знали практически ничего, а густые тучи предвещали дождь сильный и долгий, и он мог помешать намеченным на ближайшие дни планам. Звук, спросонья ошибочно принятый Томасом за умиротворяющий шум моря, оказался ничем иным, как мерным, постепенно нарастающим гудением работающих двигателей. Томас приподнялся на локтях, окинул взглядом распростёртое над взволнованным морем хмурое небо и сразу обнаружил источник шума. Массивная тень берга неторопливо ползла к берегу на высоте нескольких десятков метров — достаточно высоко, чтобы не поднимать вокруг себя облака песка и пыли, и достаточно низко, чтобы топтавшиеся у воды дети могли рассмотреть его железное «брюхо» во всей красе. Дети шумели и толкались, тыкали в берг пальцами, махали ему и явно пребывали в полнейшем восторге. Чуть в стороне от них стояла Соня — Томас узнал её по цвету волос и заплетённой густой косе — и крепко прижимала к себе за плечи невысокую кудрявую девочку. Наверное, это и была Мэгги. Было заметно, что ей тяжело стоять: она сильно наваливалась на Соню и заметно горбилась, будто попытки держать спину прямо причиняли ей боль. Что ж, по крайней мере, Мэгги очнулась и уже чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы ненадолго подняться с постели. Томасу хотелось верить, что это хороший знак. В пояснице снова ощутимо кольнуло. Томас нахмурился, осторожно перенёс вес на правый локоть и пошарил освободившейся рукой у себя под спиной, после чего с недоумением выудил на свет пустой стакан с засохшими остатками «чая» на дне. Ах да, кажется, это из него вчера пил Минхо. Томас вздохнул, поставил стакан подальше от себя, утопив прозрачное дно в песке, и медленно сел. Затылок всё ещё немного ныл после незапланированной встречи с бревном, которое ночью заменило Томасу подушку. Неприятно тянуло мышцы затёкшей от сна в неудобной позе шеи. Томас осторожно растёр её, размял плечи и зябко поёжился: в преддверии дождя с моря тянуло не привычным прохладным бризом, а весьма освежающими порывами ветра. В памяти не отложилось, с чего вдруг Томас решил, что поспать под открытым небом и в самых неподходящих для этого условиях — замечательная идея. Да, когда-то ему действительно нравилось это: засыпать у догорающего костра, свернувшись на расстеленном поверх травы покрывале и считая незнакомые звёзды над головой. Небо над глэйдом оставалось единственным напоминанием о том, что там, за стенами лабиринта, существовал другой мир — мир, в котором все они однажды должны были стать свободными. Но всё это было очень давно. Беспощадное время сместило приоритеты, а долгие скитания по пустыне и руинам населённых шизами городов быстро лишили сон под открытым небом прежней романтики. Томас медленно, до неприятного хруста, наклонил голову влево, поморщился, и сделал ею круговое движение, разминая затёкшую шею. Мышцы жалобно заныли, но после пары-тройки таких поворотов стало немного легче. Миновавший линию прибоя берг был уже совсем близко, и Томас, поддавшись на провокационные восторженные крики детей, тоже слегка запрокинул голову, провожая взглядом железную птицу над своей головой. На корпусе до сих пор оставались легко различимые следы копоти и сажи, царапины от полученных повреждений и, конечно же, нестираемое клеймо Порока. К счастью, машина — не человек. У неё нет ни души, ни разума, ни личности, она всего лишь инструмент в чужих руках. И какой бы ни была судьба этого берга раньше — патрулировал ли он руины в поисках Томаса и остальных, или же увозил в стены Порока отловленных подобно бродячим псам иммунов, — теперь, когда в кресле пилота сидел Хорхе, это всё не имело значения. Для многих на острове этот берг стал единственным путём к спасению из объятого огнём Последнего города, и Томас и Ньют были в их числе. И пусть чувства Томаса не могли сравниться с детским восхищением, но в глубине души он был благодарен — и бергу, и Хорхе. Когда берг скрылся из поля зрения, Томас поднялся с песка, отряхнул от него одежду и остановился, недоверчиво уставившись на нечто коричневое и очень знакомое, лежавшее бесформенной мятой тряпкой у самого бревна — там, где ещё недавно Томас так неудачно приложился головой. Томас подобрал тряпку, встряхнул её как следует, отвернувшись от посыпавшегося из складок подхваченного ветром песка, и… Да, он держал в руках куртку Ньюта — ту самую, на которой тот спал всю последнюю неделю. Томас мягко встряхнул её ещё пару раз, избавился от остатков песка и аккуратно свернул, изо всех сил стараясь не выглядеть слишком уж счастливым. Почему-то было особенно приятно знать, что Ньют не просто позаботился о его удобстве — хотя бы попытался, учитывая, что вертевшийся во сне Томас всё равно к утру проснулся без «подушки» под головой, — но и отдал ему что-то настолько… своё. Ведь в холодные дни Ньют носил эту куртку, практически не снимая, и она, мягкая и бархатистая наощупь, вся насквозь пропиталась его запахом и теплом. Вот только Томас понятия не имел, как теперь вернуться в хижину и посмотреть Ньюту в глаза. Ему казалось, что Ньюту хватит одного-единственного взгляда, чтобы прочесть его мысли и смутиться даже сильнее, чем сейчас был смущён сам Томас. В этом, пожалуй, была их главная беда: они оба не привыкли ни заботиться, ни принимать заботу. Томас без труда мог представить то нечитаемое выражение лица, с которым Ньют возвращался к бревну с курткой в руках. Мог представить, как он растерянно мялся, возвышаясь над спящим Томасом, и не знал, с какой стороны к нему подступиться, чтобы не разбудить. И как, испугавшись, что кто-нибудь ещё проснётся и увидит эту странную сцену, Ньют всё же взял себя в руки и сделал то, зачем пришёл, — потому, что просто развернуться и уйти он уже не мог. Боже. Ну почему именно в эту ночь Томас так крепко спал, что даже прикосновения Ньюта не разбудили его? Он бы многое отдал, чтобы увидеть взгляд, с которым Ньют делал всё это, — взгляд, который он, застигнутый врасплох, не успел бы спрятать. От домика медиков отделилась тень, и в тусклых проблесках пробивавшегося сквозь хмурое небо солнечного света Томас узнал Бренду. Она уставшей, нетвёрдой походкой дошла до Сони и Мэгги, что-то сказала и, оставив их, направилась прямо к Томасу. Наверное, видела, что он спал на улице, и собиралась сказать ему, что он идиот, — это было бы в её стиле. — Смотрите, кто проснулся, — с нескрываемым сарказмом протянула она, подходя. Томас слегка подвинулся, освобождая нагретое место рядом с собой, и Бренда опустилась на песок, с блаженным вздохом привалившись спиной к бревну. Искоса взглянув на Томаса, она вдруг ухмыльнулась. — Что, ты вконец достал Ньюта своей опекой, и он выставил тебя за дверь? Мог бы переночевать у нас с Хорхе — это лучше, чем спать на улице. Так вот на что это было похоже со стороны. Интересно, сколько ещё человек, обнаружив Томаса поутру свернувшимся прямо на холодном песке, подумали так же? Представив на мгновение их лица, Томас не выдержал и рассмеялся. — Нет. — Он покачал головой. — Я просто засиделся допоздна и сам не заметил, как уснул. — Ну да, — с сомнением согласилась Бренда. Окинув Томаса внимательным взглядом, она наклонилась к нему и демонстративно подёргала пальцами за рукав всё ещё бережно прижатой им к груди куртки. — А это ты просто так с собой прихватил, чтобы было, с чем у костра обниматься. Томас в замешательстве отвёл взгляд, не зная, что ответить. Не было ни единого шанса, что Бренда не догадалась, чья это вещь, но ей отчего-то хватило тактичности промолчать и свести всё к шутке, и Томас был невероятно благодарен за это. Но менее неловко ему из-за этого не стало. Пауза между ними заметно затянулась, и Бренда, в конце концов, не выдержала этой гнетущей тишины первой. — Да расслабься, — посоветовала она. — Сходи-ка, смой с себя весь песок, который успел здесь за ночь насобирать, а потом приходи на перевязку. Я загляну к Мэгги, проверю швы, а потом и тобой займусь. Только не у медиков. — Бренда брезгливо поморщилась. — Меня уже тошнит от запаха лекарств. — Опять будешь на дому принимать? — усмехнулся Томас. Бренда невнятно пожала плечами: — А что? Может быть, через пару-тройку лет, когда у нас с Хорхе появится свой дом вместо пыльного, тесного шатра, так всё и будет. Это хорошее будущее, Томас, — тихо добавила она. — Дом, любимое дело и спокойная, мирная жизнь среди друзей и близких. Не каждому такое дано. И пусть Бренда так и не озвучила самое главное, но Томас прочитал это между строк: «Да, я считала это безумием, но сейчас я рада, что тогда, в ту ночь, Хорхе сделал ставку на вас — кучку безоружных беглых подростков». Это было одним из немногих способов Бренды сказать завуалированное «Спасибо», но Томас сделал вид, что не понял заложенного подтекста. Потому что сильная и независимая Бренда не любила сентиментальность и непременно смутилась бы, осознав, что её раскусили. — Ты права, — вместо этого сказал Томас. Перед глазами вновь возник образ неловкого, растерянного Ньюта с курткой в руках, и от накатившей нежности к нему стало трудно дышать. — Такое будущее не каждому дано. Томас думал об этом и прежде, но теперь, после слов Бренды, размытые фантазии о свободной жизни обретали реальные очертания. Он хотел бы иметь свой дом — небольшой, с несколькими комнатами, скромной обстановкой и надёжной крышей над головой. Он бы даже мебель сколотил сам — пусть немного кривую, зато своими руками и, конечно, под зорким надзором Ньюта. Томас хотел бы делить этот дом с Ньютом — делить одну постель на двоих, вместе вести хозяйство, есть за одним столом и даже просто сидеть рядом и ничего не делать, и оставлять все эти моменты личными, за закрытыми дверями и только для них двоих. Томас хотел бы целовать Ньюта, не спрашивая разрешения, прикасаться к нему, разговаривать с ним обо всём на свете — без стеснения и неловкости. Он хотел быть опорой для Ньюта — так же, как Ньют всегда был опорой для него. Томас, чёрт возьми, просто хотел провести с Ньютом всё отведённое им двоим время. Прожить с ним всю жизнь, какой бы она ни была. Наверное, это Ньют и называл «любовью». — Мне нужно найти Ньюта, — сказал Томас Бренде, рывком поднявшись с песка. — Извини, мне действительно очень нужно его найти. Я приду на перевязку позже, ладно? Придержав почти выскользнувшую из рук куртку, он пошёл к хижине. — Подожди! — окликнула Бренда. — Томас, да постой же! — она поймала Томаса за локоть и резко дёрнула на себя, заставляя остановиться. — Где ты, чёрт возьми, собрался искать Ньюта? Томас растерянно уставился на неё: — Что значит «где»? Здесь трудно спрятаться надолго, Бренда. Бренда раздражённо вздохнула: — Так он не сказал тебе. Томас, Ньют ушёл ещё на рассвете, вместе с Минхо и остальными. Он разбудил меня затемно и потребовал внеплановый осмотр, чтобы я убедилась, что он в состоянии выдержать такое долгое путешествие, и дала добро на участие. Хорхе не отпускал его без моего разрешения. Прости, — добавила она. — Я думала, что ты в курсе. Томас медленно высвободил руку и отступил на шаг, безотчётно сминая в пальцах ткань прижатой к груди куртки. Бренда смотрела на него с тенью беспокойства на лице и терпеливо ждала хоть какой-то реакции, но Томас понятия не имел, что тут можно сказать. Как бы он ни старался держаться от Ньюта на расстоянии, позволяя ему сохранять необходимую дистанцию, видимо, этого всё равно было недостаточно, раз Ньют не придумал ничего лучше, кроме как воспользоваться любезно предоставленной Минхо возможностью — кто ещё мог разболтать ему, что группа уходит на рассвете? — и трусливо сбежать. Сбежать тайком, ничего не сказав Томасу. — Послушай, — неожиданно жёстко сказала Бренда. — Они ушли большой группой, взяли оружие и рации. С Ньютом Минхо и Галли, они присмотрят за ним, если он вдруг выдохнется раньше времени, и помогут добраться обратно. С Ньютом ничего не случится, он в безопасности. — Я знаю! — огрызнулся Томас. Меньше всего ему хотелось думать о том, что безопасность Ньюта сейчас зависела от кого-то другого. Бренда устало выдохнула. — Тогда какого чёрта ты выглядишь так, будто он опять при смерти? Не знаю, что вы там не поделили, раз он сбежал из-под твоей опеки, но к его возвращению вы оба остынете, поговорите и снова станете до отвращения счастливыми. Так что сотри уже со своего лица это скорбное выражение, Томас. Томас обескуражено молчал. Бренда была почти на голову ниже его, но сейчас не отпускало ощущение, что она смотрела на Томаса сверху вниз, с плохо скрываемым снисхождением, причины которому он не мог найти, как ни старался. — И чтобы через час был у меня на перевязке, — раздражённо припечатала Бренда. Она ушла, так и не дождавшись от Томаса хоть какого-то вразумительного ответа, да и не похоже, что вообще в нём нуждалась. Так и не осознав до конца, что именно сейчас произошло, Томас развернулся и побрёл к хижине. Мысли в голове путались, раздражение смешивалось со злостью на Ньюта и беспокойством за него же, и Томас чувствовал, что всех этих эмоций становилось слишком много. Поэтому, добравшись до хижины, он даже не взглянул на пустую койку Ньюта: только куртку положил, не глядя, на самый край, возвращая её отсутствовавшему хозяину. Покопавшись в своём рюкзаке, Томас достал сменный свитер и поспешил в бухту, надеясь успеть помыться до того, как погода испортится окончательно и купание в чистой воде превратится в борьбу с пробирающим до костей холодом. В бухте, разумеется, никого не было — никто не рвался плескаться в холодном источнике под аккомпанемент завывавшего снаружи ветра. Томас раскопал в песке возле дощечки обломок мела, начертил подрагивающей рукой «крест» и «минус» и скрылся в зияющем посреди скалы проходе. Купание получилось быстрым и неприятным. Погружённый в свои мысли, Томас попытался снять повязку таким же образом, как и свитер, — через голову, — и, подцепив нижний край бинтов, дёрнул вверх с такой силой, что лишь чудом не содрал её вместе с повреждёнными участками кожи. Пришлось взять паузу и переждать острую вспышку боли в потревоженной ране, прежде чем повторить попытку. После обнаруженных на бинтах и коже размазанных следов крови Томас долго плескаться в воде не решился и, быстро окунувшись пару раз, поспешил вылезти, обсохнуть и закутаться обратно в тёплые вещи. Как и было велено, к Бренде Томас явился через час, с уже подсохшими волосами и в накинутой поверх свитера куртке. Своей, не Ньюта. — Остыл немного? — спросила Бренда, дожидаясь, пока он снимет верхнюю одежду. Томас кивнул и приподнял руку, позволяя ей осмотреть рану на боку. Бренда долго ощупывала кожу вокруг, слегка растягивала её, проверяя состояние наложенных швов, и хмурилась. Но даже после того, как ей пришлось промокнуть завёрнутым в бинт куском ваты несколько выступивших между швами капель крови, она так ничего и не сказала. Только недовольно поджала губы, прежде чем отстраниться. — Порядок? — спросил Томас, наблюдая за тем, как Бренда готовила компресс для раны, пропитывая чем-то сложенный в несколько слоёв кусок бинта. Бренда окинула его хмурым взглядом, обронила сухое: «Могло быть и лучше» и снова сосредоточилась на подготовке к перевязке. Больше Томас нарушать тишину не решался — молча придерживал прижатый к ране компресс, терпел неприятное пощипывание из-за пропитавшего бинты раствора и старательно не шевелился, пока Бренда накладывала новую повязку. Уже позже, одевшись, Томас притормозил на выходе, вспомнив кое-что. — Извини, — сказал он, вцепившись в приподнятую над входом ткань шатра. — За тот раз, когда ты приходила осмотреть Ньюта. Мы не должны были так себя вести. — Ньют уже извинился, — усмехнулась Бренда. — Сегодня утром. Так что просто забудь об этом. Томас неуверенно кивнул и вышел, опустив за собой ткань. Она с тихим шелестом стекла вниз, к земле, встрепенулась на ветру пару раз и замерла, надёжно отрезая Бренду от холода — под тяжёлый брезент ветру пробраться было не так-то просто. Вокруг было необычайно тихо. Погода портилась так стремительно, что многие стали разбредаться под крыши, способные укрыть их от затяжного, сильного ливня. Оставшиеся старались попрятать по безопасным углам всё, что вода могла испортить. Под брезентовым навесом столовой ютилось человек тридцать, не меньше — Томас даже издалека мог рассмотреть людей, рассевшихся за центральными столами, подальше от краёв навеса. Он рассеянно подумал, что стоило бы и самому куда-нибудь податься, ведь крыша в их с Ньютом хижине испытание дождём точно не выдержит, но вместо того, чтобы присоединиться к людям под навесом или укрыться в одном из общих домов, пошёл к оружейной. Той самой оружейной, возле которой они с Ньютом вчера провожали поисковые группы и откуда так хорошо просматривался весь берег вплоть до самого поворота к откосу. Томас почти добрался до небольшого навеса над входной дверью, когда небеса разверзлись, и на землю хлынула густая стена дождя. Тяжёлые, крупные капли обрушивались с небес с такой силой, что оставляли глубокие ямочки на песке, а их стук по крыше оружейной больше походил на гулкую барабанную дробь. К тому моменту, как Томас нырнул под навес, его куртка успела промокнуть насквозь, а в расшнурованных ботинках уже противно хлюпала вода. Томас прижался спиной к двери, утёр ладонью лицо, зачесал назад налипшие на лоб мокрые пряди и рассмеялся на выдохе. Не дождь, а чистое безумие. Томас никогда ничего подобного прежде не видел: в глэйде, казалось, даже погода чувствовала себя как в неволе, и дожди, хоть и могли длиться сутки напролёт, были скупыми и совершенно не впечатляющими. Больше раздражали, мешая заниматься делами. Этим же дождём хотелось любоваться. Этот дождь был похож на очищение — от грязи, от дурных, неправильных мыслей, от страхов и боли прошлого. Томас протянул руку, поймал на раскрытую ладонь несколько болезненно ударивших по ней капель, вздрогнул и сжал их в кулак, чувствуя, как вода просачивается сквозь пальцы. Что вода, что песок, что время — всё было одинаковым: как Томас ни старался, всё ускользало от него быстрее, чем он понимал, что нужно делать. Он пил воду из сложенных чашей ладоней вместо того, чтобы набирать её прозапас. Пытался разгребать песок горстями вместо того, чтобы черпать его лопатой. Строил планы на будущее и бесконечно чего-то ждал вместо того, чтобы использовать всё отведённое ему время с пользой. Может быть, как и в сотне других случаев, Томас понимал поведение Ньюта неправильно. Может быть, не стоило так трепетно и бережно относиться к его незримой зоне комфорта. Может быть, Ньюту не требовалось время для размышлений, и он, как и Томас, просто чего-то ждал. Осенённый догадкой, Томас плеснул в лицо прохладной дождевой водой, умылся подрагивающими от холода и нервов руками и тяжело привалился к двери. Забавно: если бы Ньют не сбежал, то, наверное, уже получил бы то, чего так сильно хотел. А теперь время, будто в отместку за все издевательства над ним, тянулось как резина, и Томас коротал минуты ожидания в попытках разглядеть сквозь стену дождя знакомый силуэт вдали. При условии, конечно, что группа Минхо, заметив, что погода портится, сразу же повернула обратно, а не рискнула продолжить путь в надежде успеть найти укрытие от дождя в лесу. Дождь и не думал прекращаться. Становилось холоднее, и Томас, в конце концов, стянул с себя мокрую куртку, бросил её на землю у двери и судорожно растёр руками озябшие плечи под тонким слоем влажной ткани свитера. Разлившаяся по телу волна тепла согрела, но ненадолго, и Томас подумал, что, может, и правда стоило подождать в оружейной — сесть прямо на пороге, у открытой двери, и сверлить взглядом размытый пеленой дождя горизонт. Но Томас и без того чувствовал себя невероятно жалким, карауля Ньюта подобно верному, брошенному хозяином псу. Поэтому он терпел холод, периодически растирал руки в попытке согреться и ждал. И дождался. Они выбежали из-за скалы, спотыкаясь, увязая ногами в мокром, липком песке, и бросились к селению наперегонки, торопясь поскорее укрыться от дождя под одной из крыш. Томас шагнул под дождь, им навстречу, и в этой размытой, мельтешащей толпе Ньют обнаружился сам собой — едва заметив Томаса, он резко затормозил, пропахав ботинками песок, получил пару неловких тычков от врезавшихся в него ребят и быстро остался позади всех. Минхо обернулся и что-то прокричал Ньюту, но слова потонули в шуме дождя прежде, чем Томас смог уловить их смысл. Ньют отмер и сдвинулся с места — медленно, едва переставляя ноги и обнимая себя руками за плечи. Тонкая хлопковая рубашка, намокнув, облепила его худое тело подобно второй коже, и Ньют казался ещё тоньше и меньше, чем прежде. Томас выругался и ускорил шаг, стремительно сокращая разделявшее их расстояние. Ньют шёл, как на казнь, но Томас просто не мог заставить себя злиться на него и дальше — не после того, как понял, наконец, что именно нужно было делать. Между ними оставалось несколько метров, не больше, когда Ньют снова остановился и в каком-то усталом, беспомощном жесте опустил руки. Словно сдался заранее. Ньют не имел права сдаваться, никогда и ни при каких условиях. Томас взял с него обещание и собирался сделать всё возможное, чтобы Ньют никогда его не нарушал. Поэтому Томас приблизился к Ньюту, поймал руками его расслабленные запястья и быстро, не позволяя себе передумать, выдохнул: — Я люблю тебя. Ньют вскинул на него растерянный взгляд — то ли не расслышал слов из-за дождя, то ли был слишком обескуражен, чтобы как следует вникнуть в их смысл. Томас же лишь потрясённо улыбнулся самому себе — признание сорвалось с его губ так легко и просто, словно жило в нём очень давно и, затаившись, ждало именно этого момента. Понимая, что Ньют сейчас просто не в состоянии сказать хоть что-нибудь, Томас решительно обнял его ладонями за напряжённую шею, погладил подушечками пальцев ямочки за ушами и повторил чуть громче и увереннее: — Я люблю тебя. — Я слышал, — дрожащим голосом ответил Ньют. Осторожно, будто боясь этих прикосновений, он накрыл руками спину Томаса, мягко царапнув плечи. И боже, он выглядел таким потерянным и напуганным, и таким счастливым одновременно, что Томас, пожалуй, мог бы говорить ему эти слова по десять раз на день — просто ради этого безумно мягкого и беззащитного выражения лица Ньюта. — Зачем это? Тебе снова приснился кошмар? Томас покачал головой: — Нет. Я должен был сказать это ещё вчера, прости. И я очень хочу поцеловать тебя.— Он осторожно огладил плечи Ньюта невесомым прикосновением ладоней и обнял его, прижимая ближе к себе, укрывая в своих руках от безразличного к их чувствам дождя. — Но ты, наверное, хочешь поскорее оказаться в тепле и переодеться в сухую одежду, так что сначала мы… — Боже, Томми, — нервно выдохнул Ньют, — да заткнись ты уже. Их второй поцелуй не имел ничего общего с первым — робким и осторожным, до краёв наполненным смущением и нервозностью. Ньют жался к Томасу всем телом, крепко обхватив ладонью его шею, путаясь пальцами в коротких мокрых прядях на загривке, и целовал неумело, но жадно и нетерпеливо, стремясь получить всё, что Томас мог и хотел ему предложить. В его прикосновениях не было ни капли робости — лишь неприкрытая жажда человека, долгие месяцы лишённого самого необходимого в своей жизни. Это был странный поцелуй — со вкусом дождевой воды, которую они невольно пили с губ друг друга, с контрастной смесью холода в озябших телах и тепла на влажных губах, — но определённо самый лучший в жизни Томаса. Сколько бы поцелуев не ждало его впереди, именно этот ему точно запомнится навсегда — здесь, под дождём, с таким нетерпеливым и жадным Ньютом, в крепкой хватке его рук и с ощущением его напряжённой, изогнутой спины под раскрытыми ладонями. И если бы кто-нибудь попросил Томаса выбрать один из лучших дней в его жизни, он без раздумий назвал бы этот — день, когда он держал в руках самое важное и ценное в своей жизни и впервые за долгое время знал, что всё сделал правильно.