Воспоминания о будущем

Словно зная, что прямо сейчас Томасу и Ньюту требовалось хоть немного побыть наедине, подальше от посторонних глаз, ливень и не думал прекращаться. Поцелуи — даже такие неумелые, подкреплённые исключительно желанием быть ближе друг к другу, чувствовать тепло и дыхание друг друга и, наконец, жить, — на вкус были тягучими и сладкими словно мёд. Их хотелось пить и пить до бесконечности, пьянея от мягкости и податливости губ Ньюта, от его проскальзывающих между поцелуями тяжёлых вдохов, едва различимых в шуме дождя. Ничего подобного Томас прежде не чувствовал. Какие бы шутки не сыграл Порок с его памятью, Томас просто… знал это. На подсознательном уровне — там, где плескался чистый, незамутнённый восторг, вызванный Ньютом. Не разговорами с ним, не прикосновениями к нему и даже не поцелуями. Всем им — от кончиков пальцев до золотистых вихров на макушке, от осторожных улыбок до крошечных морщинок во внешних уголках глаз, от острых ключиц до смешно вздёрнутого носа. Всё было таким очевидным, что теперь, погрузившись в эти чувства с головой, Томас и сам не понимал, как мог не замечать всего этого раньше. Ведь всегда, что бы ни происходило вокруг, его мысли неизменно цеплялись за Ньюта как за единственную постоянную величину в жизни. Как за самое важное. Когда всё вокруг внезапно оказалось грамотно продуманной ложью, недоверие друзей ранило, но ничто не имело значения, если в озвученную Томасом горькую правду верил Ньют: его веры было достаточно, чтобы продолжать бороться, искать правильные слова, убеждать и вести за собой остальных, пусть даже навстречу неизвестности. Когда нужно было бежать, сломя голову, подальше от хлёстких, ослепительных молний, вспышками разрезающих чернеющее над головой ночное небо, именно руку Ньюта Томас нашёл наощупь и именно его потянул за собой — в слепом желании знать, что он рядом, что он в безопасности. Когда под высокими потолками их «подвесной» тюрьмы прозвучал выстрел, Томас дёрнулся в страхе, но не за себя, и не прочь от наставленного на них оружия. У него и в мыслях не было подставляться под пулю: потребность защищать Ньюта любой ценой сработала на уровне инстинкта. И даже когда они неслись, спотыкаясь, по узким и незнакомым коридорам лаборатории Порока, выбирая повороты практически наугад, и Томасу нужно было вытащить оттуда сразу двоих — и подкошенного Вспышкой Ньюта, и измученного бесконечными пытками Минхо, — он ни на секунду не задумался о том, кто нуждался в его поддержке сильнее. Покрытое чёрными венами запястье Ньюта было холодным и липким от пота, но Томас не отпустил бы его даже под страхом смерти. Всё было таким очевидным, а Томас — таким глупым. Как же хорошо, что Ньют в свою очередь был достаточно упрямым и храбрым, чтобы не позволять ему и дальше вариться в этом котле из странных, непонятных уму порывов и непонятных сердцу чувств. Поцелуи понемногу начинали отдавать лёгкими нотками боли в измученных губах, и каждый последующий был всё мягче и осторожнее предыдущего, пока, наконец, самый последний из них не превратился в совсем слабое соприкосновение губ, согретое тёплым дыханием друг друга. Ньют прикрыл глаза, медленно облизнулся, словно смакуя это послевкусие, и Томас, наконец, заметил, как посинели от холода его губы, как дрожали его руки, едва прикрытые до локтей облепившей кожу мокрой тканью. Сквозь прилипшую к телу рубашку можно было разглядеть надетую под неё тёмную майку — грубые швы ворота и лямок бугрились под тонким слоем ткани. В распахнутом под тяжестью воды вороте рубашки влажно блестели острые ключицы — капли воды стекали в ямочку между ними и ниже, исчезая в складках ткани. — Холодно, — дрожащим голосом выдохнул Ньют. Словно в подтверждение его слов по его телу прокатилась волна дрожи, а сам он сильнее вжался в Томаса, пытаясь согреться его теплом. Его тёплое дыхание коснулось шеи, резко контрастируя с холодным прикосновением кончика носа за ухом. Томас застыл, не в силах заставить себя пошевелиться: он не знал, как вести себя с таким открытым, нуждающимся в заботе Ньютом, чтобы не обидеть его ненароком. — Да обними ты меня уже, — раздражённо поторопил его Ньют. Томас послушно сгрёб его в крепкие объятия, раскрытыми ладонями укрывая его спину от холода. А потом неожиданно для себя рассмеялся, уткнувшись в подставленное Ньютом плечо. Он и сам не понимал до конца, что именно его так развеселило, но перестать смеяться просто не мог — смех приносил долгожданное облегчение, словно с плеч, наконец, свалился невидимый груз, который Томас тащил на себе с момента прочтения письма. Ньют устало вздохнул над ухом: — Я надеюсь, ты не надо мной сейчас смеёшься. — Ты ужасно капризный, — выдохнул Томас сквозь смех. Ему потребовалась небольшая пауза, чтобы немного успокоиться, прежде чем он смог договорить. — Я не замечал этого раньше. Или ты раньше таким не был. Напряжённое молчание со стороны Ньюта подсказывало, что он, должно быть, либо опять смутился проявленной слабости, либо обиделся, что смеялись всё же над ним. Но обидчивым Ньют никогда не был, поэтому Томас сделал ставку на первый вариант. — Мне нравится, когда ты такой, — честно сказал он. Чуть приподняв голову, он прижался виском к щеке Ньюта, чувствуя щекочущее прикосновение височных прядей на своей щеке. — Не закрывайся больше. Ньют ничего не ответил. Только когда он вдруг стал выкручиваться из объятий, Томас забеспокоился, не перегнул ли он палку: он ведь обещал себе, что не будет давить на Ньюта и требовать от него больше, чем тот способен дать. Лишившись спасительного тепла Ньюта, Томас сразу же прочувствовал на себе все прелести дождливой ветреной погоды: ледяная вода текла за шиворот, ползла холодком вниз по позвоночнику, а мокрая одежда служила отличным проводником для порывистого, холодного ветра, пробиравшего до самых костей. Ньют торопливо подтолкнул его, разворачивая в ту сторону, откуда Томас пришёл, вцепился в его запястье и потащил к оружейной — единственному месту поблизости, где можно было бы укрыться от дождя. Не уловив в Ньюте никаких признаков недовольства или раздражения, Томас немного расслабился и постарался сосредоточиться на том, чтобы не запнуться. Идти было трудно — песок превратился в полужидкое зыбучее месиво, в которое Томас и Ньют на каждом шагу проваливались едва ли не по щиколотку. В ботинках противно хлюпала вода, с мокрой чёлки капало на глаза, и зона видимости для Томаса ограничивалась маячившей перед ним слегка сгорбленной спиной Ньюта, да тёмным силуэтом оружейной впереди. В пропахшее сыростью помещение они ввалились одновременно, столкнувшись плечами в дверях, — так отчаянно им хотелось поскорее оказаться в тепле. Томас оставил между дверью и хлипким косяком небольшую щель, чтобы внутрь проникало хоть немного света, и отошёл подальше, растирая ладонями озябшие плечи. Ньют утёр воду с лица и старательно взъерошил пальцами слипшиеся пряди волос, чтобы высохли побыстрее. Их тяжёлое, шумное дыхание заглушала частая дробь дождевых капель по деревянной крыше. — Похоже, мы тут надолго, — Томас шмыгнул носом и огляделся. Даже в полумраке кое-где на стенах можно было различить тёмные потёки от сочившейся сквозь доски воды, но крыша, к счастью, не протекала. В дальнем углу, между стеллажами и стеной кто-то свалил грудой несколько увесистых тюков — раньше их здесь не было. Томас подошёл к ним, дёрнул завязки на том, что лежал ближе всех, и зарылся внутрь. — Эй, Ньют, смотри, что я нашёл! Ньют притиснулся сбоку, покопался в развязанном тюке и с довольным вздохом вытащил наружу целую охапку сложенной одежды. Разворошив её, Ньют впихнул Томасу в руки штаны и свитер мелкой вязки, прижал к груди вещи, выбранные для себя, и исчез где-то за спиной. — Напомни мне угостить ужином того, кто притащил это сюда, — попросил Ньют. Он зашуршал одеждой, раздеваясь, и Томас торопливо занялся тем же, запрещая себе оборачиваться. — Чёрт, — выдохнул Ньют с долей блаженства в голосе. — Никогда бы не подумал, что буду так радоваться сухой одежде. Томас натянул через голову свитер и с удивлением понял, что Ньют угадал с размером. А вот чтобы стянуть с ног прилипшие к коже штанины, пришлось прислониться спиной к стене — для равновесия. Ньют уже переоделся и сосредоточенно отжимал мокрую одежду, капая водой на землю возле стеллажей. Томас зацепился взглядом за его пальцы, побелевшие то ли от холода, то ли от напряжения, и, наконец, высвободил ступню из второй штанины, чудом не завалившись набок, прямо на сваленные кучкой тюки. Отжатую одежду они свалили в одну кучу на пустой полке одного из стеллажей — развешивать мокрые вещи на складе с оружием было плохой идеей. Томас позаимствовал из развязанного тюка ещё несколько тряпок побольше, застелил ими в несколько слоёв свободный клочок земли между тюками и стеллажом и, наконец, сел, вжимая в подстилку босые ступни. Перевёрнутые подошвами кверху ботинки остались сохнуть у стены. Ньют ещё немного покопался в тюке и, в конце концов, сел рядом, слегка потеснив Томаса бедром. На голове у него красовалась чья-то футболка, из-под ткани на лоб беспорядочно спадала тщательно подсушенная чёлка. Ньют пересел вплотную к стене и не терпящим возражений тоном велел: — Иди сюда. Томас растерянно посмотрел на него, задержал взгляд на его приглашающе разведённых в стороны коленях, сглотнул и остался на месте. Он, конечно, понимал, что в словах и поведении Ньюта не подразумевалось ни капли двусмысленности, но до сих пор слегка опьянённый недавними поцелуями мозг успешно истолковал всё настолько превратно, насколько смог. И взъерошенный вид Ньюта не помогал делу совершенно. Устав ждать хоть какой-то реакции, Ньют раздражённо закатил глаза и потянул Томаса за локоть. — Томми, если я встану, будет хуже, — напомнил он, но угроза слабо вязалась с мягким тоном его голоса. Томас нерешительно придвинулся ближе, втиснулся между коленями Ньюта и уставился потерянным взглядом на его босые ступни по бокам от себя. Штаны Ньюту были коротковаты, обнажая худые щиколотки едва ли не до середины голени. — Смелее, — фыркнул Ньют из-за спины. — Я не кусаюсь. Вообще-то Томас мог бы с этим поспорить: его нижняя губа, изрядно пострадавшая от зубов Ньюта, до сих пор немного ныла. Но думать об этом, находясь в подобном положении, определённо было ошибкой. Томас украдкой вдохнул поглубже и ещё немного подвинулся, прижимаясь поясницей к тёплому животу Ньюта. Теперь ноги Ньюта немного мешали — Томас никак не мог придумать, куда деть стеснённые ими руки, и, в конце концов, осторожно накрыл ладонями его колени. Ньют, который ещё вчера непременно напрягся бы из-за подобных прикосновений, не повёл и ухом. Вместо этого он деловито надавил на плечи Томаса и заставил его слегка наклониться вперёд. С мокрой чёлки тут же сорвалось несколько капель воды — одна расплылась тёмным пятном на бедре Томаса, а вторая капнула на расстеленные под ними тряпки. Томас зачесал чёлку назад, чтобы ничего больше не намочить, и внезапно задел пальцами руку Ньюта у себя над головой. Он удивлённо обернулся через плечо, пытаясь разглядеть, чем занят Ньют, но тот строго шикнул в ответ и развернул обратно. А потом на голову опустилась сухая ткань, под мягким нажимом ладоней Ньюта почти сразу впитавшая в себя большую часть влаги, и вопросы отпали сами собой. — Только не привыкай, — негромко предупредил Ньют, сосредоточенно вытирая отдельные пряди. Томас расслабленно вздохнул и прикрыл глаза, чувствуя аккуратные массирующие движения на макушке и у висков. Нарочитая серьёзность Ньюта вызвала у него лишь тихую усмешку: к чему он действительно потихоньку привыкал, так это к тому, как разительно отличались действия Ньюта от его же собственных слов. Какое-то время они сидели в тишине, и Томас почти задремал под размеренный темп прикосновений Ньюта, лишь изредка приятно вздрагивая, когда его пальцы особенно осторожно — и, конечно же, совершенно случайно, — гладили кожу, путаясь в уже подсушенных прядях. Очнулся Томас, когда Ньют закончил с волосами и как бы невзначай подцепил кожаный шнурок на его шее, поправляя перекрутившийся узелок. В голову прокралась неуверенная мысль, что Ньюту, похоже, нравилось видеть, как Томас носил его письмо у сердца, не снимая кулон ни днём, ни ночью. За стенами оружейной до сих пор шумел дождь. На земле у порога собралась небольшая лужица воды, накапавшей через щель между дверью и косяком. Похоже, им с Ньютом и правда предстояло просидеть здесь ещё несколько часов, как минимум. И пусть они проводили наедине много часов подряд, оставаясь вдвоём в тесном пространстве хижины или гуляя по берегу в отдалении от остальных людей, сейчас всё ощущалось немного иначе. Было в этом уединении что-то особенное. Может быть, потому, что теперь между ними было меньше неловкости и больше искренности. Руки Ньюта исчезли, и Томас, обернувшись, увидел, что тот расслабленно откинулся на стену, наблюдая за ним из-под растрёпанной чёлки. Он словно молчаливо ждал чего-то, и единственная разумная догадка, пришедшая Томасу на ум, заставила его слегка усомниться в собственных умственных способностях. Потому что Ньют, конечно, за последний час успел удивить уже не единожды, но вряд ли имел в виду именно то, о чём подумал Томас. Или имел? Томас отвернулся и растерянно поджал озябшие пальцы на ногах. Ему потребовалось несколько долгих минут тишины и глубоких вдохов, чтобы заставить себя медленно сдвинуться вперёд и откинуться спиной на грудь Ньюта, цепляясь руками за его бёдра для равновесия. Ньют слегка напрягся всем телом — Томас почувствовал, как на мгновение затвердели мышцы под его пальцами, — и постепенно обмяк, коротко выдохнув на ухо Томасу. — К этому тоже не привыкать? — уточнил Томас, вжимаясь затылком в подставленное плечо. С такого ракурса ему было хорошо видно кадык Ньюта, его вздёрнутый подбородок и кончик носа, а дальше — пушистую шапку взлохмаченных волос. Ньют вздохнул и откровенно ленивым жестом слабо пихнул его в плечо: — Всё, слезай. Я передумал. Усмехнувшись, Томас поёрзал и вольготно вытянул ноги, всем своим видом давая понять, что никуда он не пойдёт. Он немного помолчал, привыкая к ощущению мерно вздымающейся груди Ньюта под своей спиной и его щекочущему дыханию над ухом. Было странно, но на удивление комфортно и, что самое главное, тепло. Возможно, если им повезёт, никто из них не встретит следующее утро с заложенным носом и хрипами в горле. Мысли о возможной простуде плавно перетекли в мысли о продолжавшем барабанить по крыше дожде, а после — о Минхо и остальных ребятах. — Нас, наверное, видели, — пробормотал Томас, только сейчас осознав, насколько непредусмотрительно и глупо было ловить Ньюта на улице. — Плевать, — отозвался Ньют. Томас удивлённо покосился на него. Ньют, может, и поцеловал его сам, первый, но сделал это под влиянием момента, не задумываясь о происходящем. Томасу казалось, что Ньют ещё не готов к открытому проявлению привязанности на людях — не с его замкнутым нравом. Но Томас, похоже, упустил из виду нечто очень важное, раз приоритеты Ньюта так резко поменялись. — Да? — с сомнением уточнил он. — Уверен? — Абсолютно. — Ньют горько усмехнулся. — Я устал вечно прятаться и бежать, Томми. — Он опустил серьёзный взгляд на Томаса. — А ты? Тебе не плевать? — Напомни-ка мне, — попросил Томас, успокаивающе сжимая колено Ньюта рукой, — когда меня вообще волновало мнение окружающих? Я всегда делал то, что считал нужным, даже если это бесило всех вокруг, включая тебя. Ньют мягко рассмеялся в ответ, безмолвно признавая логичность приведённого Томасом аргумента. — Бренда расстроится, — отстранённо заметил он, прислоняясь затылком к стене и прикрывая глаза. — С чего бы? — нахмурился Томас. Ньют открыл глаза и уставился на него недоверчивым взглядом, словно надеялся, что Томас шутит. Повисла долгая пауза, за время которой Томас успел почувствовать себя ещё более глупым, чем в тот момент, когда, наконец, в полной мере осознал свои чувства к Ньюту. Он не понимал. Бренда была его другом, Томас заботился о ней, как умел, и знал, что Бренда тоже по-своему заботилась о нём. Разве она не порадовалась бы за него? — Даже не знаю, кого мне жаль больше, — вздохнул Ньют. — Бренду или себя. Но это даже хорошо, что ты такой наивный. Томас недовольно фыркнул и вновь пристроил голову на плече Ньюта. Спорить было бессмысленно: он и сам знал, что частенько не замечал очевидных вещей. И пусть ему всё ещё было интересно, что же «не так» с Брендой, Томас справедливо рассудил, что будет честнее поговорить с ней, а не выспрашивать её секреты у Ньюта, который, к тому же, совершенно точно не станет ими делиться. Если Томас был наивным, то Ньют — благородным. Порой даже слишком. Мысли о Бренде, тепло тела Ньюта и размеренный стук дождя по крыше постепенно убаюкивали. Томас закрыл глаза, поджал ноги, согревая ступни о покрывало и позволил себе поддаться мягко окутывающей со всех сторон дрёме. Ньют коснулся его виска, поправляя одну из прядей, и чувство безопасности, вызванное этим прикосновением, разморило Томаса окончательно. И, может быть, это ему приснилось, но в какой-то момент ему почудился тихий шёпот над ухом: «Прости, что сбежал». Томас не смог бы сказать наверняка, а Ньют, наверное, ни за что бы не признался, правда ли это.