Воспоминания о будущем

За последующие несколько дней в жизни Томаса образовался определённый распорядок действий. Самым приятным, несомненно, было пробуждение. Ньют всегда просыпался первым, но терпеливо оставался в постели до тех пор, пока Томас не присоединялся к нему, разбуженный его мягкими прикосновениями и нарастающим гулом голосов вокруг. Они позволяли себе немного поваляться в тёплом коконе одеял, тесно прижавшись друг к другу, — просто потому, что могли, и потому что Ньют, похоже, задался целью мотивировать строителей самым действенным способом, — и неохотно выбирались в прохладу утра, когда большинство спальных мест вокруг них уже было убрано. Потом они вместе умывались холодной водой из ручья — Соня и ещё несколько человек уже отбыли на корабль за необходимыми материалами (перилами? трубами?) для проведения воды на территорию лагеря, но Томас, если честно, совсем не возражал против небольшой утренней прогулки по лесу, — и отправлялись на завтрак. Там Томас ещё минут пять дремал в компании друзей, вполуха слушая их болтовню, и поднимал голову со стола только когда Ньют ставил перед ним завтрак. Правда, есть в такую рань не хотелось совершенно, поэтому пока все остальные увлечённо поглощали свои порции, Томас ограничивался парой ложек, а всё остальное вяло перекатывал по дну тарелки и, в конце концов, отдавал кому-нибудь из друзей, чтобы еда не пропадала зря. — С тобой всё в порядке? — встревожено спросил Минхо на второй день, устав наблюдать за жестоким обращением Томаса с едой. — Не то чтобы ты плохо выглядел, дружище, но… Ты вообще спишь? Томас рассеянно кивнул, не зная, что ещё ответить. Он прекрасно себя чувствовал — настолько хорошо, насколько это вообще возможно, учитывая, что он всё ещё восстанавливался после ранения. Просто тяжело просыпался и ещё долго потом хотел спать. К счастью, Ньют избавил его от необходимости отвечать: — С ним всё хорошо, Минхо. Он просто такой же, каким был в своё время Дэн. Или Джек. Помнишь? Они всегда по утрам были как будто слегка заторможенными и раскачивались ближе к полудню. Минхо задумался ненадолго, понимающе кивнул, и каким-то образом этого оказалось достаточно, чтобы его успокоить. И Томаса тоже. Потому что если Ньют не видел причин для беспокойства, то Томас — тем более. После завтрака они разделялись: Ньют уходил в стремительно разрастающиеся сады, а Томас занимался чем придётся — в зависимости от настроения и того, где его посильная помощь пригодилась бы больше. Поскольку сразу несколько человек — Бренда, Ньют, Хорхе, Минхо и, внезапно, Арис, — коршуном следили, чтобы Томас не поднимал ничего тяжелее корзины с ягодами, выбор был невелик. Чаще всего он включал в себя уже привычную работу на кухне, беготню с мелкими поручениями по всему лагерю или блуждание по окраине леса в поисках съедобных грибов, растений и, почему-то, смолы. — Смола тоже съедобная? — удивился Томас, когда впервые присоединился к небольшой группе сборщиков, состоящей, в основном, из ребят помладше, не подходящих для более тяжёлой работы. Томас узнал среди них парочку иммунных, спасённых из Последнего города, но в основном это были дети из «Правой руки». Они посмотрели на него с недоумением, но, когда поняли, что Томас не шутит, на удивление терпеливо, хоть и посмеиваясь, объяснили, что смола — это природный клей, который можно использовать тысячей разных способов: от заживления ран до промасливания крыш, чтобы уберечь их от протечки. В итоге Томас провёл неожиданно интересные три часа, участвуя в горячих спорах о степени съедобности тех или иных грибов, разновидностях встреченных по пути деревьев и иной пользе папоротника, кроме возможности хлестать его листьями особенно раздражающих оппонентов. — Не удивительно, что вы так легко нашли общий язык, — хмыкнул Ньют, когда Томас поделился с ним впечатлениями от своей новой работы. Они негласно превратили низину за холмом возле лагеря в своё тайное место — не совсем тайное, учитывая, что о нём уже знал Минхо, но, по крайней мере, не общеизвестное, — и проводили там самые жаркие обеденные часы за едой, разговорами и поцелуями. — В тебе всегда была эта лёгкая, почти детская непосредственность, чем бы ты ни занимался. — Он внезапно хихикнул. — Чёрт возьми, я, наверное, никогда не забуду лицо Дженсона, когда ты показал ему средний палец через закрывшуюся у него перед носом дверь. Томас невольно усмехнулся следом. В его памяти сохранилось другое лицо Дженсона — искажённое злобой, яростью и отчаянием, — и оно нравилось Томасу куда больше. Но не мог не признать, что пришибленный внезапной неудачей Дженсон тоже выглядел забавно. После затяжного обеденного безделья (которое подозрительно легко сходило им с рук с тех пор, как они стали предупреждать кого-нибудь из друзей о своём уходе) они с Ньютом возвращались к работе и не виделись до самого ужина, не считая случайных пересечений на только с виду большой территории лагеря. И Томас, конечно, скучал, — он всегда скучал по Ньюту, — но старался использовать это время для общения с другими людьми. Отчасти потому, что ситуации, в которых Томас чаще всего понятия не имел, как зовут обратившегося к нему человека, становились всё более неловкими. Отчасти — из чувства вины перед теми друзьями, с которыми Томас почти не виделся в последнее время, полностью погрузившись в новизну своих отношений с Ньютом. Особенно неловко Томасу было перед Минхо — тем, кто так поддерживал его в первые дни после прибытия в Тихую Гавань и ничего не просил взамен. А ведь после всего, через что Минхо пришлось пройти в плену у «ПОРОКа», — и Томас к своему стыду до сих пор не знал деталей и мог лишь предполагать, насколько ужасно это было, — ему самому, вероятно, тоже нужна была поддержка. Но когда Томас попытался неуклюже извиниться перед Минхо за то, что так пренебрегал им в последнее время, тот расслабленно улыбнулся и похлопал его по плечу. — Во-первых, — заявил Минхо, назидательно вздёрнув в воздух указательный палец, — это не ты мной пренебрегаешь, а я держусь от вас с Ньютом подальше, потому что пытаюсь дать вам, чёртовым влюблённым идиотам, немного уединения. — Томас открыл рот, чтобы возразить, но Минхо не дал ему и слова вставить. Правда, он выглядел скорее веселящимся, чем раздражённым их поведением. — И потому что мне не нужна ещё одна моральная травма к списку уже имеющихся, а с тем, как вы при любом удобном случае раздеваете друг друга взглядами, она у меня точно появится. Предпочту быть как можно дальше от вас, когда всё это сексуальное напряжение между вами, наконец, взорвётся. Томас мучительно покраснел, но не нашёлся, что сказать. Потому что с одной стороны они с Ньютом вполне прилично себя вели на людях, позволяя себе разве что редкие поцелуи украдкой, когда им казалось, что никто не смотрел, а с другой — часто вовсе не замечали, что происходит вокруг, слишком поглощённые друг другом. Кто знает, как это выглядело со стороны, и сколько смущающих моментов пришлось пережить их необычайно терпеливым друзьям. — Извини, — пробормотал Томас, мечтая оказаться как можно дальше от многозначительно ухмылявшегося ему Минхо. — И спасибо. Понятия не имею, чем заслужил такого потрясающего друга, как ты. — Хорошо, что ты понимаешь, насколько тебе повезло, — рассмеялся Минхо, довольно прищурившись от похвалы. — Мне приятно, что ты беспокоишься обо мне, Томас, — добавил он уже серьёзнее, — но не нужно. У меня всё настолько хорошо, насколько это сейчас возможно. А если станет плохо, вы с Ньютом узнаете об этом первыми, обещаю. До тех пор же хоть раз для разнообразия подумайте о себе, вы оба. Томас неуверенно кивнул и больше не поднимал эту тему из уважения к нежеланию Минхо её обсуждать, но для себя решил, что впредь будет внимательнее к его настроению и состоянию. Перед ужином Томас и Ньют опять наведывались к ручью, чтобы хотя бы частично смыть с себя накопившиеся за день пот и грязь. Это было неудобно из-за маленькой глубины ручья, а для Томаса — ещё и из-за необходимости обтираться тряпкой, чтобы не намочить бинты. Но Томас всё равно с нетерпением ждал этой части дня. И потому, что холодная вода творила с его уставшими мышцами чудеса, и потому, что у него появлялся уважительный повод полюбоваться на Ньюта без рубашки. На третий день Галли с гордостью объявил об открытии первых купален, и Томас провёл раздражающе долгие полчаса, доказывая Бренде, что его рана уже достаточно зажила, чтобы снять швы и осторожно мочить её в чистой озёрной воде. В конце концов, Бренда сдалась, и Томас ушёл от неё без ниток в теле и с небольшим набором сменных пластырей вместо бинтов. А ещё — с длинной перемежающейся угрозами инструкцией о том, как правильно ухаживать за раной, чтобы не занести в неё инфекцию и не повредить едва зажившую кожу. — Она просто беспокоится, — вздохнул Ньют, когда Томас пожаловался ему на чрезмерную опеку. — Потому что ты удивительно безрассуден, когда дело касается твоей жизни и здоровья. Да-да, — добавил он с нежной усмешкой, поймав на себе осуждающий взгляд Томаса, — я должен быть на твоей стороне. Прости, Томми. Продолжай, пожалуйста, что ещё сказала эта ужасная женщина? Ужинали они всегда у костра, в окружении других таких же уставших за день людей, собиравшихся в небольшие компании на придвинутых вплотную друг к другу спальниках и одеялах. Строительство шло полным ходом, но в первую очередь были закончены складские помещения для хранения оружия, медикаментов и продуктов, поэтому весь лагерь пока продолжал спать под открытым небом. Томас, впрочем, не жаловался: засыпать, притиснувшись к Ньюту в поисках тепла, ему нравилось не меньше, чем просыпаться под его прикосновениями. Жизнь превращалась в своеобразную рутину — что-то, с чем Томас не привык иметь дело. Потому что рутина произрастала из чувства стабильности и безопасности, а в жизни Томаса с самого первого дня после пробуждения в лифте не было ни того, ни другого. До сих пор он знал только постоянную необходимость бороться за каждый новый прожитый день. Теперь от Томаса требовалось просто жить, и это было по-своему захватывающе. Он всё ещё хотел бы со временем найти себе более подвижное и интересное занятие — что-нибудь связанное с исследованием острова или охотой, или чем-то ещё из той же области, — потому что всё в нём буквально кипело от накопленной нерастраченной энергии. Но в остальном жизнь Томаса — такая, какая она сейчас, —  его полностью устраивала. Может быть, поэтому он почувствовал себя в каком-то смысле преданным самим мирозданием, когда вечером третьего дня Винс и Хорхе собрали всех у самого большого костра и объявили последние новости с корабля: дежурные по мостику поймали устойчивый радиосигнал из Последнего города. Это было закодированное сообщение, транслирующееся сразу на нескольких частотах, и расшифровать его пока не удалось. Но уже одно его существование подтверждало наличие в Последнем городе живых людей. — Я рассказываю вам это, потому что до сих пор мы не обсуждали возможность привлечения на остров новых людей, — объяснил Хорхе, — и потому, что ни я, ни Винс не вправе решать это за всех. Мы должны принять это решение вместе. Лично я думаю, что люди сейчас — самый трудновосполнимый ресурс, — добавил он, — и было бы глупо отказывать в убежище тем, кто его ищет. Но все мы так же понимаем, что новые люди — это всегда риск. Поэтому если мы в итоге решим допускать на остров людей извне, нужно будет очень тщательно продумать вопрос безопасности. Обдумайте всё как следует, и мы ещё раз обсудим этот вопрос на следующем собрании через два дня. Томас напряжённо переглянулся с Ньютом и Минхо и понял, что они трое, вероятно, думают об одном и том же. Если заражённых Вспышкой ещё можно опознать по внешним признакам или наличию подозрительных ран на теле, то как отличить простого ни в чём не повинного человека от переодетого бывшего сотрудника «ПОРОКа»? А ведь они даже не были до конца уверены, что самого «ПОРОКа» больше нет, — уничтожение главной лаборатории не гарантировало, что лаборатории поменьше, расположенные за пределами Последнего города, тоже прекратили свою работу. Это как с обезглавленной змеёй: лишённое головы тело может ещё какое-то время извиваться, движимое рефлексами, а отрубленная голова всё ещё способна укусить, если неосторожно сунуть пальцы ей в рот. И Томас не очень-то хотел проверять, насколько хороши рефлексы у этой конкретной змеи. Тем временем Хорхе передал слово Винсу, вернулся к своему установленному чуть в стороне раскладному стулу и сел на него с таким величественным видом, словно это был королевский трон, а не две соединённые крест-накрест ржавые железки с натянутым посередине куском плотной ткани. «Поживёте с моё, и ваши старческие кости тоже начнут ныть и скрипеть от попыток сидеть на земле», — беззлобно фыркнул Хорхе однажды, когда кто-то из ребят помладше особенно громко над ним посмеялся. С тех пор Томас всегда деликатно отворачивался, прежде чем тихо хихикнуть в кулак. — Независимо от того, что решится на следующем собрании, мы планируем через неделю отправить небольшую группу на разведку в город, — заговорил Винс, и люди мгновенно зашушукались между собой. — Это никак не связано с полученным сигналом — мы собирались сделать это в любом случае. Помимо разведки наша цель — собрать как можно больше лекарств и медикаментов, пока всё не разграбили до нас. В связи с этим, — неохотно продолжил он, — нам требуется ещё четыре добровольца, умеющих обращаться с огнестрельным оружием. Всего в группе будет восемь человек, включая меня. В моё отсутствие за главного на острове останется Хорхе. Желающих присоединиться прошу сообщить мне об этом до следующего собрания. На этом внезапное собрание закончилось и началось бурное обсуждение. Кто-то перешёптывался внутри своей маленькой компании — так тихо, что со стороны невозможно было разобрать ни слова. Кто-то негромко возмущался, что их заставляют возвращаться в место, из которого они с таким трудом выбрались. Кто-то спорил на повышенных тонах, но после раздражённых, почти злых выкриков «Ты ещё слишком мал для этого!» и «Её больше нет!» Томас почувствовал себя неуютно и постарался абстрагироваться от любых разговоров за пределами своей маленькой компании. — Ты же не собираешься вызваться добровольцем, да? — внезапно спросил у него Ньют дрогнувшим голосом. Томас обернулся к нему и поразился тому, каким бледным выглядело его лицо даже в тёплом свете костра. Глаза же наоборот казались почти чёрными — совсем как в ту ночь, — и на мгновение Томас вновь оказался там, в самом центре объятого огнём города, с телом Ньюта на руках и растущей дырой в груди вместо сердца. — Томми, — настойчиво позвал Ньют. — Пожалуйста, скажи, что ты не собираешься этого делать. — Ни за что на свете, — сдавленно выдохнул Томас, вцепившись и потянув за подол своей футболки с такой силой, что тихонько затрещали швы на вороте. — Даже если бы захотел, не думаю, что смог бы это сделать. Лицо Ньюта озарилось безмолвным пониманием. — Хорошо, — пробормотал он. — Потому что я не уверен, что смог бы тебя туда отпустить. — Я, кстати, тоже никуда не собираюсь, — послышалось со стороны с нескрываемым сарказмом. — Ну знаешь, на случай, если обо мне ты тоже волновался, дружище. Ньют с усмешкой посмотрел на Минхо: — Как ни удивительно, но в твоём благоразумии я уверен больше, чем в Томми. — Эй! — тут же возмутился Томас. И они потратили следующие полчаса, выясняя, кто больший безумец — он или Минхо. А потом в шутку сошлись на том, что это Ньют, потому что он добровольно дружил с ними обоими. На следующий день разговоры о предстоящей вылазке на материк набрали обороты до такой степени, что об этом, казалось, говорили даже самые младшие среди детей, ещё толком не понимающие, что такое «Последний город», «шизы» и «медикаменты». Последнее слово некоторые из них даже выговаривали с трудом и в целом скорее бездумно подражали взбудораженным взрослым, чем обсуждали все эти вещи всерьёз. Во взрослой части лагеря обсуждения велись более вдумчиво и приобретали самые разные оттенки — от тревоги перед неизвестным и усталого смирения перед неизбежным до необъяснимого, но вместе с тем отчасти понятного Томасу предвкушения. Он испытывал похожее когда-то — каждый раз, как входил в лабиринт и погружался в исследование его тайн, — и надеялся однажды испытать снова, но, желательно, уже без страха за свою жизнь. Были среди этих взрослых и такие, как Томас: заметно обеспокоенные происходящим, но в целом равнодушные к разговорам об этом. Стоило ли удивляться, что в основном это были иммунные, — те, кто чудом выжил в лабиринтах и в плену у «ПОРОКа» и слишком хорошо знал цену жизни, чтобы продолжать рисковать ею снова и снова ради чужого блага. От Томаса их отличало только одно — в своём равнодушии они чувствовали себя вполне комфортно. — Я не хочу туда возвращаться, — раздражённо вздохнул Томас. Солнце сегодня припекало особенно сильно, и даже густая тень от холма не помогала спастись от жары. Поэтому после сытного обеда из жареной рыбы и овощей Ньют со стоном стянул с себя влажную от пота рубашку, и Томас, недолго думая, последовал его примеру. Теперь он лежал на спине, а Ньют — поперёк, используя его живот в качестве подушки и взамен милостиво разрешая играться со своими мягкими, почти пушистыми волосами. — Я не могу туда вернуться. Так почему же я чувствую себя виноватым всякий раз, как думаю, что вместо меня туда придётся отправиться кому-то другому? Ньют лениво повернул голову в его сторону — расслабленный и сонный, с лёгкой морщинкой между бровями из-за того, что даже в тени дневной свет сегодня казался слишком ярким, и затаившейся в уголках губ мягкой улыбкой. Томас отвёл в сторону налипшую на лоб Ньюта тонкую прядь и слабо улыбнулся ему в ответ, уже немного сожалея, что завёл этот разговор. Не стоило портить такой прекрасный момент своими глупыми переживаниями. К тому же в глубине души Томас и сам знал ответ: в нём говорило чувство вины перед всеми, кого не удалось спасти. — Прости. Ничего не говори, — попросил Томас. — Я всё знаю сам. Просто вырвалось — мысли вслух или что-то вроде того. Ньют понимающе кивнул, перевернулся набок и прижался к его животу щекой, а подогнутую правую руку прислонил к чувствительной коже над рёбрами, порождая этим прикосновением слабое щекочущее ощущение. Оставив в покое волосы Ньюта, Томас дотянулся до его руки и пробежался кончиками пальцев по его раскрытой ладони. Пальцы Ньюта на секунду игриво сомкнулись вокруг — подобно хищному растению, поймавшему клюнувшую на приманку жертву, — и вновь расслабились, позволяя любопытным пальцам Томаса продолжить свой путь. Он медленно повёл ими дальше — по худому тронутому загаром запястью к маленькой выемке в сгибе локтя — и замер, сбитый с толку внезапным осознанием. — Ньют, — позвал Томас и привстал на локте, чтобы лучше видеть лицо Ньюта. Тот разомлевший под ненавязчивой лаской вопросительно промычал в ответ. — Твоё предплечье… — Что? — рассеянно спросил Ньют и приподнялся, используя бедро Томаса в качестве опоры. Затем взгляд Ньюта метнулся вниз, к правой руке, и глаза его недоверчиво расширились. Не считая маленького шрама округлой формы, оставшегося от укуса шиза, правое предплечье Ньюта было абсолютно чистым от каких-либо признаков Вспышки. — Их нет… — ошеломлённо выдохнул Ньют и, резко сев, с нажимом провёл большим пальцем по гладкой коже от запястья до локтя. Кожа ненадолго побледнела под давлением и потемнела обратно до ровного загара, когда оно ушло. — Томми, их больше нет! Томас тоже сел и сам осторожно, с благоговением ощупал предплечье Ньюта, поглаживая тёплую кожу в том месте, где ещё несколько дней назад просматривалась бледно-серая тонкая сеточка вен. Ньют позволил ему, всё ещё слишком ошеломлённый, чтобы отвести взгляд от своей руки, и лишь едва заметно вздрогнул, когда Томас ненароком слегка задел шрам. Кожа в этом месте была бледно-розовой и казалась такой тонкой, что Томас мог лишь гадать, насколько чувствительной она сейчас была к прикосновениям. — Да, — севшим голосом подтвердил Томас и, не удержавшись, почти невесомо прикоснулся к шраму губами, а потом крепко стиснул руку Ньюта в своих руках, прижался к ней лбом и зажмурился, всё ещё не до конца веря, что это не сон. Что всё и в самом деле закончилось. — Ты вылечился, Ньют… Ты действительно вылечился. Они знали это и так: Ньют получил единственную существующую дозу лекарства с кровью Томаса, и у него не было другого выбора, кроме как полностью выздороветь, сколько бы времени на это не потребовалось. Но это знание исходило от Терезы — последнего человека, которому Томас рискнул бы довериться, если бы не безвыходная ситуация, — и подкреплялось только теорией, спонтанно зародившейся из результатов лечения Бренды. Так что да, Томас и Ньют держались за это знание, но оба отчаянно нуждались в чём-то более надёжном, чем теории и выводы. И вот оно было прямо перед ними — наглядное подтверждение того, что Тереза сделала это, нашла своё драгоценное лекарство. Столько невинных жертв, положенных на его поиски, столько боли и ужасов, навсегда высеченных в памяти тех, кому повезло выжить… И всё это для того, чтобы годы спустя Томас разрывался между яростным неприятием того пути, который выбрала Тереза, и болезненной благодарностью за то, что она шла по этому пути до конца. Каким-то нелепо ироничным образом каждое принятое Терезой неверное решение в итоге привело Томаса сюда, в этот момент, и они оба — и он, и Ньют, — были обязаны ей жизнью. Это не оправдывало Терезу. Но сейчас, дрожа от оглушительного чувства облегчения, Томас понимал её немного лучше. Вероятно, потому, что всю жизнь был таким же эгоистом, как она. С той лишь разницей, что Тереза направляла свой эгоизм на достижение высшей цели, а Томас — эгоистично пожертвовал высшей целью ради своего личного блага. Ньют прерывисто вздохнул, прижался сухими губами к виску Томаса и пробормотал: — Спасибо, Томми. Знаю, я должен был сказать это раньше, но сейчас, кажется, самое время. — За что? — растерянно посмотрел на него Томас. — За то, что не сдался, — пояснил Ньют со слабой улыбкой. — И что не позволил сдаться мне. Если бы не твоё упрямство, меня бы сейчас здесь не было. Ах. Он говорил о той ночи. Томас едва не ответил: «Если бы не ты, нас обоих бы здесь не было», потому что так оно, вероятно, и было бы. Если бы не мысль о том, что где-то там Ньют умирал без лекарства, Томас, вероятно, сдался бы тоже. Но омрачать такой момент не хотелось. Поэтому Томас напустил на себя хмурый вид и с деланным недовольством сказал: — Я всё ещё злюсь на тебя за то, что ты пытался сделать. — И я всё ещё ни о чём не сожалею, — сказал Ньют в ответ, как и всегда с лёгкостью подхватив перемену в настроении. — Ладно. — Хорошо. Они несколько секунд упрямо сверлили друг друга взглядом, а потом, не выдержав, тихо рассмеялись. Было странно смеяться над чем-то настолько травмирующим и мрачным, что оно снилось и, вероятно, ещё долго будет продолжать сниться им в кошмарах. Но вместе с тем это было странным образом освобождающе. Словно делая это, Томас понемногу растворял печальные воспоминания из прошлого в хрупкой красоте настоящего и тем самым медленно, шаг за шагом исцелял себя изнутри.