Цепи Гименея

С нетерпением ждал Элай начала войны — до того ему опостылели могильные стены Этингерского замка, которые с каждым днём сжимались всё крепче, рискуя раздавить в своих тесных объятиях. И вот с приходом апреля, едва из-под снега показалась палая листва, а на смену монотонным колючим метелям пришли свежие беспокойные ветра с востока, королевскую армию вывели из Дилибской долины, чтобы перебросить к границам с Кастель-Арком.    Военные действия готовились развернуться сразу на двух фронтах: Северном, куда направлялась основная часть армии, и на более тихом — Восточном. Элай же, в отношении которого Кёниг полностью сдержал своё слово, получил место в командном составе Северного фронта и теперь собирался в военный поход вместе со всеми. В прошлую войну, почти десять лет назад, Кёнигу удалось потеснить короля Орсино с запада Кастель-Арка, однако полноценного выхода к Белому морю он так и не получил. За прошедшие годы Орсино успел собрать громадное войско, чтобы раз и навсегда выжить этингерцев с завоёванных земель. Силы, брошенные на Северный фронт, должны были соединиться с регулярной армией самого Этингера и сдержать натиск противника.   Восточная фронтовая линия представляла собой малонаселённый вырост, зажатый между морем Блумига и плотным скалистым хребтом, свисающим с территории Кастель-Арка. Край этот, зовущийся Зонне, ещё издавна был известен богатыми месторождениями каменного угля, соли и некоторых руд и был когда-то отдан в распоряжение барона Герта Глёкнера, который контролировал добычу всех ископаемых. Будучи его кузеном, граф Шеффер в своё время сколотил себе состояние на подпольной торговле углём и солью с Кастель-Арком. Король Орсино уже давно покушался на этингерские рудники, и мелкие стычки с отрядами, которые он регулярно посылал в напоминание о себе, случались даже в эти десять мирных лет. Привести войска и развернуть здесь полноценную баталию было решительно невозможно, но небольшую часть армии всё равно отправили в помощь барону Глёкнеру. Весть об объявлении войны моментально захватила замок целиком, затронув даже тех, кто никакого отношения к ней не имел и в военном деле ничего не смыслил. Придворные дамы собирались теперь не ради болтовни о новых платьях и любовниках, а чтобы похвастаться друг перед другом перечислением наизусть названий войск и имён всех командиров. Пока слуги взволнованно шептались по углам, их дочери и сыновья побросали игрушки в замке и носились по улице с палками в руках, разыгрывая жаркие баталии. С каждым днём, приближавшим выступление армии, двор кипел и жужжал всё громче, как растревоженный пчелиный улей. В воздухе витали патриотичные настроения: тут и там раздавались пламенные речи в поддержку короля, а иногда даже бравые выкрики, уверенно предвещавшие победу. Свою приверженность подданные умели выражать не только на словах. Всё больше дам можно было застать в кроваво-красных или траурно-чёрных платьях; и даже самые ревностные модницы стали добавлять в свой туалет классические этингерские цвета. Мужчины же вслед за дамами быстро обзаводились золотыми кулонами, брошами и другими заметными аксессуарами с быком, вставшим на дыбы. Обслуга по традиции пыталась повторять за знатью как умела, и теперь даже Ян стал являться на службу с алой повязкой на рукаве. Элай бродил по коридорам среди одинаковых как шахматы красно-чёрных фигур и слегка терялся: раньше он полагал, что такое единодушие этингерцам не свойственно. Утомлённый чуждой рутиной и вконец соскучившись по приключениям, он легко перенял всеобщий настрой и теперь мечтал подогнать время, чтобы поскорее выдвинуться на фронт. К тому же каждый прожитый день приближал его к встрече с семьёй.  *** После письма, полученного на праздник, у Элая с матерью завязалась достаточно живая переписка: раз в неделю он относил своё письмо Виталии и примерно через такое же время получал ответ. Порой он удивлялся, что же у Виты за птицы такие, которые умеют носить послания в другие края со скоростью ветра, но узнавать не решался, боясь всё испортить докучливыми вопросами. Мама в основном писала про быт, их деревню, здоровье знакомых — вещи заурядные для стороннего человека, но Элай с любовью вчитывался в каждую строчку письма, без труда будя в себе воспоминания о доме. И точно наяву слышал мягкий шелест колосьев и надрывный стрёкот кузнечиков; проводил ладонью по свежескошенной траве, ещё мокрой от утренней росы; чувствовал запах домашнего хлеба с хрустящей корочкой, только вынутого из печи и поставленного в центр стола, ещё дымящегося и такого горячего, что можно обжечь пальцы, если схватить слишком рано… В какой-то момент тоска по дому стала совсем нестерпимой, и однажды Элай, совершенно ни на что не рассчитывая, сказал королю, что отдал бы всё на свете, чтобы его отпустили повидаться с семьёй, пусть даже встреча эта продлится не больше часа. — Вы же знаете, что это невозможно, — спокойно ответил Кёниг. Элай покорно кивнул, но горький ком всё равно встал в горле. Наступило время смириться с тем, что и так давно зрело в глубине его души: свою семью он больше не увидит. Однако прошло несколько дней, и к нему неожиданно заявился Франзен, который  огорошил известием, что Кёниг нашёл для него другое решение. Встречу с родными можно устроить и в Этингере. Для этого король готов был в самое ближайшее время выслать в Романский край четверых надёжных людей, чтобы помочь его матери и сестре преодолеть нелёгкую затяжную дорогу. И если всё сложится удачно, они смогут оказаться здесь уже в начале осени.  Сказать, что новость опьянила до головокружения, значит, не сказать ничего — и Элай, не зная, как справиться с нахлынувшими эмоциями, бросился с чувством трясти морщинистую ладонь старика, не переставая искренне благодарить. — Короля благодарите, — сухо ответствовал Франзен, забирая наконец руку. Наверное, в данной ситуации это было бы вполне уместно, однако Элай всё равно не ощущал себя благодарным королю — скорее, обязанным и ещё больше от него зависимым. Но это уже почти не пугало. Франзен задержался ещё на несколько минут, чтобы сразу же обговорить некоторые неудобные моменты будущей встречи. Беря в расчёт желание Элая сохранить инкогнито и не раскрывать подробностей своей личной жизни, местом для свидания предлагалось сделать один из гостиных домов в Ликштене и не звать родственников в столицу, где имя Элая звучало на каждом шагу наравне с именем Кёнига — но обычно в разговорах о вероломных содомитах.    Элай в очередной раз поблагодарил старика и попросил напоследок передать со стражниками немного золота для Ильйона — теперь мужа и главы своей собственной семьи. На том они и простились. После его ухода Элай был так возбуждён, что принялся вначале мерить широкими шагами гостиную, но вскоре в собственных апартаментах показалось слишком тесно. Ему хотелось немедленно поделиться этой новостью с кем-то, кто способен был разделить его предвкушение и искренне за него порадоваться. И когда он шагнул за порог в сумрачный коридор, ноги по привычке сами собой понесли его в королевскую библиотеку. *** Он уже давно ходил к Виталии не только ради писем. Часто они забирались на самые высокие стеллажи и пускали оттуда бумажных журавликов, сделанных из страниц девятитомника «Наказания за провинности крестьян, горожан и граждан благородного сословия». Или сидели где-нибудь между полок, то читая друг другу вслух, то жарко споря о прочитанном. Опекать Элая на фронте согласился лишь командир Норман. Первым делом он усадил Элая за военные хроники, в которых летописцы скрупулёзно собирали донесения, заметки и дневники этингерских командиров и очевидцев сражений. Усердно реконструируя в воображении те или иные битвы, Элай за короткое время выучил всё о тактике Кастель-Арка и боевых уловках короля Рихтера Второго, о построениях и условных сигналах флагов и пушек и даже об особенностях ведения военных переговоров. Виталия, для которой такие книги были в новинку, всегда с интересом слушала его увлечённые рассказы, и Элай даже немного гордился, что наконец хоть в чём-то превзошёл архивную мышь в её же собственной библиотеке. За тот поцелуй Элаю почти не было стыдно — он как-то помог ему воспрянуть духом и почувствовать себя настоящим мужчиной, идущим на войну, — но повторить его Элай не пытался. Он никогда не заговаривал с самой Витой о случившемся между ними, но для него оказалось достаточно просто сидеть с ней рядом — с тёплой, близкой и даже какой-то уже родной, — соприкасаясь плечами, путаясь волосами, если их головы склонялись над общей книгой. С ней было легко говорить абсолютно о чём угодно, начиная с трактований странных снов или пустых городских сплетен и заканчивая признаниями в собственных страхах и сомнениях, которые появлялись у него с приближением войны. Какая-то есть часть по привычке тянулась в гущу событий, но какая-то трезво напоминала, что ещё ни одно его приключение не закончилось ничем хорошим. Элай вначале попытался обсудить это с Отто, рассчитывая, что человек, побывавший уже на двух войнах, сумеет поделиться первым опытом и как-то его поддержать. Однако пока Отто слушал его сумбурные признания, с тонких губ не сходила слишком уж понимающая полуулыбка, как бы говорившая, что мастер наперёд знает всё, что услышит. Элай хотел быть особенным для этого человека, хотел, чтобы тот выделял его из тысяч других молодых парней, впервые собирающихся на фронт. Но несмотря на их достаточно тёплые отношения, почему-то этого не чувствовал. *** Пока Элай был занят подготовкой к отъезду, граф Гаспар Шеффер настойчиво набивался ему в друзья. На лируанских доспехах подарки не кончились, и следом за Элаем надёжной экипировкой обзавёлся ещё и Витязь. Этот подарок Элай оценил по достоинству. Витязь хоть и был приучен, подобно умелым боевым лошадям, чутко реагировать на шенкель и баланс седока вместо поводьев, всё равно не был боевым конём в прямом смысле. И Элай боялся, что среди прочих рыцарей, приехавших на крупных дестриэ, он на своём поджаром Витязе будет смотреться несуразно. Подаренные Гаспаром конские доспехи — тоже комбинированные и лёгкие, как и его собственные — отныне придавали Витязю более внушительный, взрослый вид, делая его как бы увесистее на глаз. Элаю, правда, ещё в первый раз показалось странным, что вечером ему дарят доспехи, так удачно севшие по фигуре, в то время как ещё утром они с Шеффером знали друг друга лишь по именам. И вскоре представился случай убедиться, что он ничуть не обманулся навязчивой заботой графа.  Это произошло незадолго до отъезда из Этингера, когда Элай, по заведшейся в последнее время привычке, зашёл навестить Витязя в королевскую конюшню. Он стал наведываться сюда по три, а то и четыре раза на дню, понимая, что слишком многое в битве будет зависеть от его коня. Обычно он приносил печенье или морковку, стащенную где-нибудь по дороге у зазевавшейся кухарки, и украдкой угощал Витязя, пока в деннике нет грума, строго запретившего баловать жеребца. Затем брал самую мягкую щётку и долго водил ей по светло-серой лоснящейся гриве, крупу и хвосту. Это нехитрое занятие успокаивало обоих: Витязь расслабленно замирал и вскоре начинал понемногу клевать носом, а с Элая уходило всё напряжение, стоило только положить руку на мощную лошадиную шею или ощутить, как под ладонью уверенно бьётся горячее сердце лучшего саворского скакуна. После Витязя он всегда шёл в конец денника проведать вечно спящую старушку Палладу.  Лошадью, уже отжившей свой век, почти не занимались и в королевской конюшне держали лишь по устоявшемуся обычаю. Каждый раз Элай с болью в сердце распутывал колтуны в длинной, неровно отросшей гриве, стараясь перебирать пальцами как можно нежнее. Иногда Паллада всхрапывала, просыпаясь, с лёгким удивлением смотрела на Элая большими сонными глазами и опять свешивала тяжёлую голову к земле. Интересные отношения у него меж тем складывались и с Афиной, стоявшей точно по соседству с Витязем. Очарованный ею с того самого дня, как Кёниг их познакомил, Элай несколько раз пытался подманить её то сахарком, то яблоком, но она, мазнув по нему взглядом, отворачивалась, изображая полное равнодушие. Вскоре Элай убедился, что лошадь не только первоклассно выдрессирована, но ещё и чертовски умна. На протянутой руке кусок яблока она не принимала. Зато стоило оставить его на створке и отвернуться, Афина, пользуясь тем, что никто не видит, подходила и деликатно слизывала угощение. Она проделывала это без единого звука, затем так же тихо возвращалась на прежнее место. Элай продолжал таскать ей всякие вкусные мелочи, про себя веселясь, что обладает тайной властью над чем-то, принадлежащим королю. Лишь один раз, вместо того чтобы взять лакомство, Афина осталась стоять неподвижно, шевеля гладкими ушами. Элай сразу занервничал — не заболела ли лошадь? — но тут дверь распахнулась, и в денник вошёл король. Сухо поздоровавшись, Элай без промедления ретировался, не забыв незаметно прихватить оставленный Афине сахарок. И с каким-то унынием осознал напоследок, что так уже выучил тяжёлую поступь короля, что и сам, подобно Афине, сразу подумал на него, заслышав шаги. В другой день, закончив с Витязем и Палладой, Элай уже шёл к воротам, когда навстречу въехала Волда, совершенно его не заметив. Спрыгнув на землю, она грубо кинула поводья конюху, что-то проворчав, потыкала пальцем в левое стремя и пошла к выходу. Конюх привязал лошадь к столбу и, опустившись на одно колено, немедленно стал возиться со стременем. — Происшествий больше не было? — спросил Элай, поравнявшись с ним. Задрав голову, конюх сощурился от слепящего глаза солнца. — Каких-таких, господин Мэйлиан? — Ну, у Волды. Зимой лошадь понесла её в чащу. Я остановил. — Что вы говорите... — конюх поднялся с колен и озадаченно потёр лоб, оставив на нём грязную маслянистую полосу. — Это я даже не знаю, как так вышло. Наша королева Волда была чемпионкой среди юниоров страны. Потом, правда, бросила все эти соревнования… ну, это самое, — он поводил рукой, изображая круглый живот. — Хотел бы я поглядеть на лошадь, с которой она не справится. Вы не напутали чего? Элай всё понял мгновенно, но вместо того чтобы негодовать или, по меньшей мере, оскорбиться, ощутил, как губы его разъезжаются в улыбке. Держать злость на эпатажную выходку Волды было выше его сил, и в тот же вечер он набился на очередной ужин к супругам, отодвинув все прочие дела. Такие их вечера понемногу превращались в традицию, когда они втроём, закончив с ужином, усаживались за круглый стол и до поздней ночи играли в «Пиковую девятку» — по тридцать золотых метрик на круг и ещё по пять за пропуск. При этом Волда практически не замолкала: рассказывала об их младших детях — близнецах Филиппе и Рите, — делилась с Элаем свежими слухами о придворных, много шутила и сама же звучно смеялась над своими шутками, беззастенчиво запрокинув голову. А Элай, наслаждаясь её низким бархатным смехом, по обыкновению вздыхал про себя и думал, что именно ради таких женщин храбрых рыцарей и тянет на дурацкие подвиги. — Между прочим, говорил сегодня с вашим конюхом, — сказал Элай как бы невзначай, перекладывая свои карты. — Он посоветовал держаться подальше от леса. В чаще вырос новый ядовитый гриб. Зовётся вроде поганка лживая. — Ах, голубчик, вы только не серчайте! — рассмеялась Волда, совсем не смутившись. — Уж простите мне эту маленькую шутку. Вы же понимаете, что просто так подойти и пригласить на ужин, толком не зная вас, было бы неприлично. А просить Хааса заурядно нас друг другу представить я не захотела. — Иногда времени на долгую дружбу попросту… ммм… не остаётся, — пожал плечами Шеффер, и Элай внимательно посмотрел в его заинтересованно блестящие глазки. — Что вам от меня нужно? — с любопытством спросил он. Кёниг когда-то сказал про Шеффера, что тот любую войну способен превратить в базар, и теперь Элай всё нагляднее убеждался, что король не преувеличил. По убеждению Гаспара люди не хотели иметь деньги — они хотели их тратить, а он всего лишь выступал скромным посредником между ними и их неуёмными желаниями. На чужие монеты у Гаспара был нюх, а его прозорливость помогала ему с лёгкостью и изяществом дурить головы даже самым привередливым этингерским придворным. Предприимчивый Гаспар не только снабжал весь двор нелегальными порошками в тройную цену, но ещё и успешно торговал «заморскими» настойками от любых недугов — подсоленной чайной заваркой, разлитой в красивые колбы в лавочке на перекрёстке.  Из соседних королевств он привозил совершенно безвкусные тряпки и обувь, чтобы подарить своим модным друзьям, падким на вульгарные диковинки. И уже через неделю каждый второй обитатель замка мечтал выглядеть так же, как местные щёголи. Шеффер шутил, что если у пяти стоящих рядом людей одинаковые сапоги, то это уже не мода, а армия, но, помявшись для виду и набив себе цену, соглашался привезти ещё. А потом относил заказы в собственное ателье на окраине, где на него работала парочка особенно вёртких дельцов. Гаспар уже потирал руки, предвкушая быструю наживу на Северном фронте, когда так некстати погибла королева Джули, все эти годы выступавшая его протектором перед Кёнигом. Гаспар тут же потерял несколько прибыльных каналов, а дорога на войну оказалась для него закрыта; Волда же слишком сильно не любила своего брата, чтобы исправлять их трудные отношения — и действовать её руками Шеффер не мог.  Элай опасался впутываться в интриги за спиной короля, но благодарность этих людей ещё могла ему пригодиться, поэтому на их просьбу о помощи он ответил согласием. Правда, в конечном счёте всё равно сделал по-своему. *** Даже будучи супругом короля, нелегко было добиться его внеплановой аудиенции: после объявления войны Кёниг стал бывать в замке ещё реже, чем во время сборов. Но наконец встреча всё же состоялась. Попросив отправить на фронт заодно и графа Шеффера, Элай был уверен, что король не откажет: в последнее время тот, к неудовольствию Франзена, довольно часто соглашался с тем, что предлагал Элай. — Что он затеял там сбывать? — нахмурился Кёниг. — Каменную соль хотел, но я отговорил, — ответил Элай. — Лучше посадите его на снабжение. Выгадает вам треть от стоимости.   Расчёт был несложным. Вслед за многотысячной армией на север выдвигался обоз в три с лишним тысячи повозок и столько же гуртов скота — больше тракт не вмещал. Когда провиант подойдёт к концу, придётся снаряжать ещё одну экспедицию из Этингера, которая будет идти полторы недели, меся собственные дороги, и снова потребует расходов на сопровождение и охрану. Граф Шеффер, как только понял, к чему клонит Элай, взялся пополнять запасы на месте, доставая всё нужное из Кастель-Арка вдвое дешевле, а родной армии продавать лишь со своим скромным интересом.     Выслушав все доводы, Кёниг возражать не стал, но предупредил напоследок: — Только учтите, Гаспар крайне ненадёжный человек. Мастер Франзен же отнёсся к предложению Элая с меньшим доверием. В присутствии короля он свои мысли озвучивать не стал и дождался, пока Элай придёт к нему подписывать бумаги на закупку медикаментов. — С огнём играете, — заявил он без прелюдий, стоило Элаю усесться на жёстком стуле и приготовить перо. — Но что хуже — бессовестно втягиваете в свои игры короля. Элай поморщился. — Без вашего вмешательства разберусь. Где писать? — Тут. Это моя работа — вмешиваться в сомнительные предприятия, которые могут нанести королю вред. — Я предложил это не ради скуки и готов взять на себя все риски, — сказал Элай, выводя на бумаге своё имя со всеми нынешними регалиями.  — А мне думается, именно со скуки. Вы просто хотите оказаться правым. Вам нужен повод, что похвастаться очередной своей победой. Уверен, и рыцарем вы стали только затем, чтобы иметь в запасе несколько захватывающих историй в качестве приманки для трактирных дев. — Я стал рыцарем, чтобы служить справедливому правителю, — холодно ответил Элай, не прерываясь.  — С позволения сказать, это чушь, — фыркнул старик. — Вы хотите служить доброму правителю. Хотели бы справедливому, у вас с королём не было бы разногласий. А хвастунов он особенно не любит, — забрав подписанные листы, Франзен положил перед ним стопку новых.  Элай зло макнул перо в чернильницу, оставив пару клякс на столе. — Сам-то зато собирается погарцевать на Афине перед солдатами, а потом отсиживаться в палатке, пока другие командиры добывают ему победу. Так? — С прошлой войны у короля осталось слишком много шрамов, чтобы и в этот раз биться самому. Дату здесь поставьте. Элай покачал головой. — Если не умел, зачем только в бой совался? — А ради чего, по-вашему, горячие молодые воины обычно лезут в самое пекло? — хмыкнул Франзен. — Чтобы даму впечатлить, — ответил Элай не раздумывая. После тридцатой бумаги подпись его превратилась в нерадивый росчерк, и он стремился закончить поскорее. — Именно её. Пропустили страницу, вернитесь-ка… Королева Мария хоть и не одобряла войн, всё равно им гордилась.  — Интересно, на вас он тоже выбешивается, когда её имя слышит? — Никому не хочется напоминаний, если скорбь от утраты столь велика, господин Мэйлиан. Элай поднял голову. — А когда Соммер убил, он не так скорбел? Франзен раздражённо дёрнул стопку листов у него из-под руки. — Трагическая гибель принцессы Соммер — несчастный случай. Чем считать чужие грехи, стоило бы сперва отмолить свои. — Я детей не убиваю. Жизнь никому не ломаю. И не лгу ради забавы. — Зато своим в спину бьёте. А про обман даже не заикайтесь! Победу на турнире вам принёс плутовской трюк. Чтобы одолеть короля тогда, в долине, вы тоже сжульничали. — Но одолел же! — Не стройте иллюзий, господин Мэйлиан. Если бы король применил к вам пару гнусных уловок вроде тех, что вы сами так любите, вы бы, может, до сих пор лежали в лазарете. Благодарю за помощь и больше не задерживаю. Элай встал, со скрежетом отодвинув стул, швырнул истекающее чернилами перо прямо на документы и вышел вон. *** Весь лагерь пропах гвоздикой. Её не в силах были заглушить ни вонь лошадиного и солдатского пота, ни смачный запах сапог и бараньей похлёбки — вся одежда, всё снаряжение источало навязчивый цветочный аромат. Наверное, дело было в гвоздичном масле, которое добавляли в смазку для клинков и доспехов. Гвоздикой пропитались палатки и матрацы вместе с бельём, а от подушки и простыни тело и волосы тоже быстро перенимали этот запах; казалось, он успел плотно осесть даже на языке и теперь преследовал вкус любой пищи, подобно приправе.  Элай не мог сказать, ощущают ли горький привкус в еде и другие, поскольку всегда ел в одиночестве. Точно хижина прокажённого, его шатёр стоял в отдалении от прочих, но время от времени по вечерам, поддаваясь тяге к людскому обществу, Элай забредал в сердце лагеря и просто ходил между костров и палаток, разглядывая солдат. Тут были и те рыцари, которых Элай помнил ещё с турнира, и даже рыцарь Дерен, уже полностью оправившийся от ран, с которым они обменялись коротким рукопожатием. Встречались и женщины, правда, уже значительно реже, чем на турнире. Элай видел, как они бахвалятся, напоказ выставляя у палаток свои тяжёлые доспехи или демонстративно полируя огромные мечи, но вместе с тем, держатся особняком, как стайка испуганных ланей. Сам Элай не спешил ни с кем брататься, к тому же никто его компании особо и не радовался. В лагере частенько судачили о той зимней дуэли, вмиг ставшей знаменитой и обросшей невероятными подробностями, но Элай был не в силах пресечь слухи. Если репутация Кёнига никак не пострадала от проигрыша, который называли «во всяком случае, честным», то ко лживому содомиту, вдобавок посмевшему применить подлый приём к королю, теперь относились с ещё большим недоверием, если не сказать неприязнью.  — Попробуйте общаться с людьми, — посоветовал Отто, которому он однажды случайно пожаловался. — Они же вас совсем не знают. Но Элай по обыкновению считал, что нечего ему знаться с безмозглой солдатнёй, которая всё равно никогда не узнает всей правды. Не та это была для него компания, чтобы, сидя вечерами у костра, сушить вонючие сапоги, выставленные в ряд, и травить пошлые байки. Совет мастера он проигнорировал, сочтя, что слова тратить ни к чему, а все эти люди заговорят о нём совсем по-другому, когда увидят на поле битвы. *** Не так Элай представлял себе этот день. В его воображении над Бекасовым полем — местом первого сражения — простиралось пасмурное небо с плотными душными облаками, готовыми вот-вот окропить дождём заточенную сталь клинков. И обязательно несколько воронов-падальщиков в зловещей тишине должны были кружить над головами солдат, наполняя сердце каждого суеверным страхом. Но небо тем утром было высоким и ясным, а неподвижные облака висели над головой белёсыми редкими перьями. Лишь иногда ало-чёрные знамёна Этингера принимались хлопать на ветру, но быстро опадали. Солнце своими благодатными лучами грело жухлую полевую траву, сквозь которую робко проклёвывались первые ростки зелени, и если приглядеться, можно было заметить кое-где крохотные белые цветки. Даже не верилось, что всё случится именно здесь. Король оставил Элая на левом фланге, под присмотром командира Нормана, и строго запретил отъезжать от него даже на шаг. Пока многотысячная этингерская армия терпеливо ждала появления противника, выполнять этот приказ было несложно, хотя Элай уже весь извёлся в томлении. Он часто поглядывал на короля, который вместе с Нурданбеком стоял в самом центре построения, отъехав от первых рядов на полсотни метров. Стражники сомкнули за ним плотный полукруг, словно оберегая от удара в спину. Королевские доспехи из ядовито-чёрной баскарской стали сверкали каким-то особенным блеском, который не колол глаза, но делал Кёнига много заметнее на фоне прочих командиров. Каждые несколько минут те подъезжали к нему, оттесняя стражу, и тогда нетерпеливый Элай ёрзал в седле и тянул шею, словно мог что-либо расслышать отсюда. Ему страсть как хотелось очутиться в эпицентре событий, хоть мельком узнать, о чём говорят командиры в последние минуты перед битвой, вместо того чтобы прозябать здесь, где горстями можно было черпать повисшее в воздухе напряжение, слушая сбивчивые молитвы солдат. Тут были и такие, кто застыл с полным отрешением на лице, вцепившись в копьё, как в крест, и не сводя испуганного взгляда с тонкой линии горизонта; и такие, кто сыпал неуместными шутками и смеялся натужно и громко в попытке прогнать от себя щекочущий страх. Сам Элай, как ни старался это скрыть, до того нервничал, что спина и подмышки его взмокли от пота, а сухой язык распух во рту. Несколько раз он снимал с луки седла флягу, чтобы промочить горло, но вода быстро кончилась. Его суетливое волнение передалось даже Витязю, и конь, прежде стоявший смирно, стал шумно похрапывать и качать головой.    Элай хорошо помнил, что ощутил в момент, когда из-за холма вдруг раздался зычный сигнал Кастель-Арка, и в тот же миг ему ответили раскатистые трубы Этингера. Тогда сердце его подпрыгнуло, а от вибрирующего гула мурашки побежали по загривку. С обеих сторон грянул залп сигнальных пушек. И тут земля задрожала. Полоска первых показавшихся всадников всё росла, ширилась, пока горизонт не почернел от льющегося с холма полчища людей и лошадей. Нескончаемое войско короля Орсино топило Бекасово поле, несясь навстречу и изгибаясь, как хребет исполинского чудовища. Элай только и успел расслышать беглые наставления командира Нормана: — Крепче держитесь на лошади. Упадёте — затопчут. Не пытайтесь прорваться сразу в центр. Действуйте обдуманно. А потом всё началось. Когда левый фланг врезался в ряды противника, сломав строй, Элай будто бы очутился в кипящем и орущем живом котловане. Схлестнувшиеся потоки людей было не разделить, повсюду лязгала сталь, слышались крики. В воздух поднималась пыль, в которой проглядывались размытые силуэты, и не всегда понятно было, где свои, а где чужие. Элай так старался не упустить из виду Нормана, что не заметил бросившегося прямо под копыта солдата. Испуганный Витязь, крутанувшись на месте, прыгнул в сторону — и Элай угодил в плотное пыльное облако, где хаотично мельтешили люди и лошади, мелькали копья и клинки. С Витязя его сшибли мгновенно. Чья-то мускулистая гнедая на полной скорости врезалась в бок, протаранила с десяток метров и, легко перемахнув через Витязя, скрылась в толпе. Элай потерял щит, но упал удачно: успев сгруппироваться, несколько раз перекатился по земле и сразу вскочил на ноги, однако Витязя поблизости уже не увидел. Тогда он выхватил меч и лихорадочно завертелся среди пляшущих в грязной ды̀мке фигур, не зная, откуда ждать удара. Первый противник напал слева. Элай, привыкший к размеренным дуэлям и мелким трактирным дракам, сразу понял, что ничего общего эта кровавая бойня с ними не имеет. Всё пестрело перед глазами, мельтешило слишком быстро, звуки стальных ударов и крики оглушали. На финты и сложные фигуры не было времени, и ему приходилось заново учиться держать меч в руках. Натянутые тетивой нервы реагировали на любой вскрик или движение, и Элай мгновенно поднимал клинок для удара, но те всё равно получались скованными и неполноценными. Не успевал Элай замахнуться на кого-то, кого находил глазами в толпе, как врага уже сносил другой воин, а на самого Элая в ту же секунду нападали сбоку.   Глаза щипало от пыли и все уже до того были перемазаны кровью и грязью, что трудно было отличить чёрно-красную форму этингерцев от синей Кастель-Арка. Находя в толпе своего, Элай очертя голову бросался на выручку, но часто не успевал. То и дело мимо него проносились лошади, и Элай шарахался из-под копыт, наталкиваясь на людей за спиной. Несколько раз ему удалось сбить всадника. Одной лошади он полосонул по груди — и фонтан брызг полетел в лицо, залепив глаза и нос. Пока он отплёвывался, упавший солдат вскочил и пошёл на него, но один из этингерских рыцарей, проезжая мимо, взмахнул секирой — и отрубленная голова, ударившись в колено Элая, покатилась по земле.  Второй лошади он целился в шею, но промахнулся и попал по ноге, когда та внезапно встала на дыбы. Лошадь скинула всадника, попыталась лягнуть Элая в плечо, но он увернулся и, подскочив к врагу, вонзил меч. Он едва успел вынуть клинок, чтобы отразить удар сзади. В лицо летели капли пота и крови, нос забивался смрадом, а Элай, выплёвывая скрипящий на зубах песок, всё поднимал меч — и бил, поднимал — и бил, и конца этому не было. Он уже не давал себе времени на раздумья, в голове мелькало только «свой» или «чужой» — и тогда Элай замахивался для разящего удара или, наоборот, отскакивал, опасаясь по инерции ранить кого-то из своих или самому попасть под меч. Вначале он крутился на утоптанном пятачке, но затем выбрал направление и стал продвигаться вперёд. Он не имел понятия, куда идёт, это было безразлично — Элай просто не хотел стоять на месте и запоминать лица тех, кто уже лежал вокруг него на окровавленной земле.  Раздался крик справа. Элай блокировал удар, отпрыгнул, взмахом меча рассёк грудь. Тут же получил толчок в спину и вскинул меч, но успел отвести лезвие от головы этингерца, который отступал, отражая град мощных ударов. Элай подпрыгнул сзади и воткнул острие в спину врага, замахнувшегося в последний раз. С этого момента спасённый боец дрался неподалёку, не выпуская его из поля зрения. И Элай даже успел подумать, узнаёт ли он его или просто старается держаться рядом с тем, кто владеет мечом лучше. Так постепенно они двигались куда-то, оттаскивая кастель-аркцев от своих и помогая этингерцам приумножать число убитых, и вскоре вокруг них собралась небольшая группа. Элай не понимал, почему все они идут именно за ним, но продолжал рьяно прокладывать дорогу, желая дольше удержать их возле себя.  Наконец пыль слегка рассеялась, и Элай увидел, что они стоят на краю Бекасова поля, где схваток уже почти не было. Вдоль границы лежали раненные, стащенные сюда монахами и оруженосцами, да переводили дух солдаты, которых выбросило из беспощадной рубки. В отдалении находился высокий камень, ставший могильной плитой для кастель-аркского рыцаря и его коня, из горла которого торчало сломанное копьё. Решив оглядеться, Элай вскарабкался на самый верх и успел разглядеть, как стоявшие на холме лучники в синей форме, заметив их компанию, накладывают стрелы на тетиву. Элай мгновенно скатился с камня, в панике принялся шарить глазами по земле, ища хоть какой-нибудь щит. И в тот момент засвистели стрелы. Пригнув голову, он вжался в камень и беспомощно смотрел, как тех, кого он привёл за собой, пронзают жестокие стрелы, и их тела валятся на землю одно за другим. Всё случилось за доли секунды и вряд ли Элай успел бы окрикнуть солдат, но теперь, оставшись в одиночестве, жалел, что даже не попытался. Он продолжал вжиматься затылком в шершавый камень, боясь высунуться, и не знал, что ему предпринять. Его спас командир Норман, который, как оказалось, всё это время продвигался вслед за ним. Дождавшись, пока люди Нормана подъедут ближе, Элай длинным прыжком вскочил на лошадь к одному из всадников, инстинктивно закрывая голову, но стрел больше не пускали. Так закончился его первый день войны. Элай готов был поклясться, что с момента, как этингерская армия стояла ожидая Кастель-Арк, прошло от силы пару часов — и теперь отстранённо удивлялся солнцу, быстро спускавшемуся к западной линии горизонта.  — Вы потеряли коня, — сказал Норман, когда он спрыгнул на землю. — На сегодня для вас бой окончен. Возвращайтесь в лагерь. Элай не стал возражать. Весь его утренний запал и азартное волнение — всё бесследно исчезло, растворившись в стонах раненых, в пыли, поднимаемой копытами обезумевших лошадей, и в окроплённой кровью земле. Единственное, что хоть сколько-то его сейчас беспокоило, это оставленный на поле Витязь. Элай медленно брёл в лагерь, с каждым шагом отдаляясь от громких выкриков, беспорядочного лязганья металла, едкой вони мёртвых тел и всего, что вывалилось из них в момент смерти. Ему приходилось волочить свинцовые ноги, спотыкаясь на кочках, и как-то вдобавок справляться с гудящей головой, в которой словно колокола звенели. А перед глазами всё ещё рябило, сколько он ни утирал их грязными, пахнущими железом пальцами, сильно давя на веки. В лагере ему повезло одним из первых встретить мастера Отто, который, лишь завидев его, повёл в шатёр и немедленно готов был бежать за лекарем, когда понял, что Элай покрыт весь не своей, а чужой кровью. Тогда он спросил у Яна таз с водой и тряпку и отослал прочь.  Как и в прошлый раз, Элай послушно давался мастеру, а голова его была совсем пустой от мыслей. К счастью, Отто не пытал его расспросами, а, намочив тряпку, спокойно вытирал лицо, не говоря ни слова. Элай лишь иногда морщился, когда щипало, и смотрел, как вода в тазу постепенно меняет цвет на грязно-красный. Чуть погодя в шатёр заглянул Ян, чтобы сказать, что конь Элая найден. Потеряв хозяина, Витязь сам вернулся в лагерь, и ему, в отличие от Элая, царапин и синяков не досталось вовсе. И лишь когда отлегло от сердца, Элая наконец покинуло тревожное оцепенение: теперь он уже сам смог встать и умыть как следует лицо и руки, а после — натянуть принесённые Яном рубашку и штаны. Прежнюю одежду, вымазанную землёй, кровью и бог знает чем ещё, он срывал с остервенением и бросал прямо на пол. — Устали? — с заботливой улыбкой спросил Отто так буднично, словно бы они просто много гуляли и вот сделали первый за долгое время привал. Элай вздохнул, тяжело опустился на кровать, придерживаясь за край. Ему не хотелось рассказывать мастеру обо всех очевидных ужасах битвы, и он силился выжать из памяти хоть что-то хорошее об этом дне — и наконец ему удалось. — Афина — это нечто, — Элай устало усмехнулся. — Она же не боевая, но таким приёмам обучена… Господи, вы бы видели её курбеты. По пять-шесть раз прыгала, расчищая ему дорогу. А её затяжная каприоль!.. Она как птица летит, а он отклоняется и в то же время и успевает работать мечом на обе стороны. Он её так вышколил… Она ведь совсем не боевая…  Поняв, что начинает заговариваться, Элай замолк. Картинка, впечатлившая его сегодняшним утром, так отчётливо встала перед глазами, что он вновь почувствовал благоговейный восторг. Наблюдая тогда за Афиной, он жалел лишь о том, что стоит так далеко, на фланге, в то время как центр построения, как привязанный, уже потянулся острым клином вслед за королём. Элай сразу увидел, что это был тот редчайший случай, когда не всадник казался продолжением лошади, а лошадь была продолжением всадника. Вначале он решил, что Кёниг всего лишь хорошо изучил Афину и умеет предсказать её следующий шаг — оттого-то их слаженные движения смотрелись так непринуждённо. Но вскоре понял, что ошибся.  Движения Афины не были беспорядочными, они были тщательно просчитаны и выстроены в самой удобной последовательности. Заучив порядок фигур вместе со своей лошадью, Кёниг прекрасно мог держать баланс не сбиваясь с ритма. В тот момент Элая настолько захватило это зрелище, что он чуть не пропустил команду военачальника. — Мой брат неплох в этом, верно? — улыбнулся Отто, который теперь неторопливо прибирался на столе, сворачивая пропитанные кровью тряпки. Элай долго молчал, пытаясь разобрать впечатления, но потом сдался: — Чёрт, да. Никаких лишних слов, никаких речей. Он просто вскинул меч над головой и крикнул: «За Этингер!». И всё войско захлебнулось криком, будто лёгкие казённые. Об одном Элай, правда, умолчал. Когда призыв короля, миновав сотни глоток, долетел до флангов, то успел перемениться, и стоявшие рядом, вскинув оружие по примеру Кёнига, кричали уже: «За короля!». «За короля!» — вынужден был подхватить и Элай, потому что за кого-то надо было. Сражаться за живого человека — пусть даже за Кёнига — было проще, чем за бездушный мёртвый город.  — Я думал, он просто покатается на лошади перед всеми, скажет пару бесполезных фраз, и на этом всё кончится, — признался Элай. — Я и не ждал, что он реально поведёт всех в бой. — Ну, это скорее ритуал приветствия, — принялся объяснять Отто. — Уверен, что Хаас пробыл на поле боя не больше получаса, да и то в кольце телохранителей. Есть этингерская традиция: король должен сам пролить кровь. Её придумал ещё наш прадед, король Хролф.  — Но на Кёниге самые заметные доспехи. Да и кастель-аркцы могли начать с атаки лучников, — возразил Элай. — Не могли. Король Орсино не убийца, а благородный воин. Они слишком давние враги, а знакомы и подавно с детства. — Почему тогда Орсино не сражается? — Он был сильно травмирован на дуэли в прошлую войну. — Кёнигом? — догадался Элай. — Да, тяжелейшая была дуэль. Орсино продержался десять минут, прежде чем пропустить удар, который всё решил. Ладно, не стану вам докучать. Вы, пожалуй, отдохните. Завтра не менее трудный день. Элай согласно кивнул: он и сам чувствовал, что сил на разговоры уже не осталось, и готов был рухнуть на кровать прямо в сапогах. *** Первый день войны закончился почти с ничейным счётом. Получив ничтожное преимущество, Кастель-Арк всё же решил отступить — и наутро битва продолжилась ровно с того, чем завершилась накануне. Теперь Элай был намного осмотрительнее и держался плотнее к Норману и его отряду. Погасив очередную вспышку на поле боя, они отходили к тылу, где Норман давал несколько коротких распоряжений — и всё повторялось. В таком ритме они продержались весь день, и никто из тех, кого знал Элай, не был убит или серьёзно ранен. Короля на Бекасовом поле уже не было, но боевой дух этингерцев, знавших, что тот всё равно остаётся в лагере, был непоколебим, и сегодня им удалось сместить врага. Пусть совсем немного и пусть занятая ими позиция была не самой выгодной, но факт, что они продвинулись вглубь Кастель-Арка, полностью оставив за спиной Бекасово поле, воодушевлял и вселял в их сердца гордость за первые успехи. Немалую роль в этом сыграли и новые клинки, и по завершении боя многие командиры подходили к Элаю и к мастеру Отто, чтобы выразить своё почтение. Отто, польщённый и очень довольный проделанной работой, с охотой принимал благодарности, а вот Элаю каждый раз делалось не по себе. Выслушивая очередные хвалебные речи, он ощущал себя самозванцем, случайно присоседившимся к чужой славе. Ведь по чести, всю работу проделал гениальный мастер инженерии, у которого сам он попросту простоял над душой всю дорогу. Если бы ему только дали волю сделать что-то стоящее самому, хоть как-то проявить себя, кого-то возглавить… Но командир Норман — наверняка по приказу Кёнига — всякий раз уводил его с поля боя раньше, ещё когда сражение только-только начинало стихать. Элай всегда возвращался в лагерь, не затевая споров, но и здесь не мог успокоиться. Ноги сами приводили его в лекарский шатёр, куда сносили раненых — в место, которое отчётливее прочих напоминало бранное поле. Вдыхая запах крови и гнили, Элай слонялся по забитому людьми шатру между грубо сколоченных коек, на которых лежали поломанные, обезображенные люди с разверзанными ранами и отрубленными конечностями, под душераздирающую какофонию, в которой различались стоны, вскрики и куда более страшные звуки — скрежет и противный хруст, с которым лекарские пилы вгрызались в кости тех, кому повезло меньше остальных. Сам он толком не помогал ни лекарям, ни солдатам — лишь иногда давал пить раненым, если его окликали, да придерживал носилки, скорее мешаясь под ногами, — но продолжал бесцельно являться сюда, точно его что-то манило. Так один день сменялся похожим на него другим, но когда Кёниг отбыл в замок, теперь уже сам Элай вынужден был возвращаться в Этингер ради их воскресных свиданий. Это было настоящим мучением: дорога напрямую, через горы, занимала порядка двадцати часов в один конец. Ровно на полпути Элай делал короткую остановку в маленьком королевском имении, чтобы взять свежую лошадь; Витязя, который всегда должен был оставаться в форме, Элай гонять не мог, и два дня тому приходилось дожидаться хозяина в лагере. Прибыв в Этингер, Элай наспех мылся и шёл к королю исполнить свой долг, а затем, толком не отдохнув, мчался обратно, словно этингерская армия не могла вступить в бой, не дождавшись его. Иногда он забегал в библиотеку, чтобы мимоходом увидеться с Виталией. Элай считал, что ему, как и всякому настоящему рыцарю на войне, положено иметь даму сердца. И пусть королева Волда куда лучше подходила на эту роль, ему было неловко думать о ней в таком ключе, пока он находился на фронте вместе с её мужем. Несколько раз Кёниг, лично желая проверить успехи своих командиров, сам являлся на Северный фронт, и все визиты свои планировал к концу недели. В такие дни, как водится, они встречались на территории короля, но даже в его вместительном шатре не находилось места для обыкновенной кровати. Решив, что ютиться на узкой койке ни к чему, Элай приспособил стул, плевав, насколько королю будет удобно. За эти месяцы тело его стало податливым и совсем привычным к тому, что делал Кёниг, и не было уже почти ни боли, ни ощущений после. А собственные мысли Элай научился занимать чем угодно, лишь бы не быть в этом моменте вместе с королём. Обычно им нечего было друг другу сказать, однако в один из вечеров Кёниг нарушил привычное молчание.  — На вас командиры жалуются, — сказал он, застёгивая ремень. — Вы стали неуправляемы на поле боя. Срываетесь в самую гущу, будто у вас ещё пара жизней в запасе. Игнорируете приказы своего военачальника. Даже командир Норман уже раскаялся, что так за вас радел. Элай раздражённо оправил котту и потянулся за мечом, с которым суеверно отказывался расставаться, входя в королевский шатёр. — При всём моём уважении к командиру Норману, я устал таскаться с его отрядом, точно подконвойный. В отличие от них, я не трушу биться на пределе. — Возможно, вам стоит побыть в тылу, пока не научитесь отличать храбрость от тупого геройства? — протянул Кёниг. Элай возмущённо оглянулся на короля: — Там — они держат меня на коротком поводке точно пса. Здесь — сами ни разу не позвали на Совет. Как я должен вести войну, если... — Не забывайтесь, — шагнул к нему Кёниг. — Войну веду я. А для вас — если будете продолжать в том же духе — закончится и это развлечение. И не вздумайте больше ябедничать мне на командиров. Я хорошо помню, какие распоряжения давал им относительно вас. — Я ещё не выжил из ума, чтобы думать, будто место в комсоставе даёт мне право управлять вашей армией. Но если бы они хоть иногда слушали… — Да кто вас станет слушать, пока вы носитесь по полю как одержимый? Элай не стал больше пререкаться, остерегаясь делиться с Кёнигом своими неудачами.  Он-то решил, что если будет биться на совесть, то легко сможет разжиться и почитателями, и покровителями из числа военачальников, однако что бы ни делал, командиры продолжали считать его неопытным выскочкой, а простые солдаты — надменным подлецом. Не о такой войне он мечтал. — Я обязательно принесу извинения командиру Норману, если из-за моего поведения у него появились проблемы, — спокойно ответил Элай. — Но я могу больше. — Вам успели наскучить кровь, трупы и дерьмо? — ухмыльнулся король. — Разве вы не этого хотели? — Чужое дерьмо меня не трогает. А в опеке я не нуждаюсь. Хочу сражаться сам.  Кёниг задумчиво взял графин, наполнил вином один бокал и наконец серьёзно спросил: — Вы ведь понимаете, что ваша смерть будет для меня очень хлопотной? — Хлопот не будет, — заверил Элай. Король больше ничего не ответил, но два дня спустя Элаю выделили собственный отряд. Отряд был совсем маленьким и насчитывал всего полторы дюжины солдат, однако Элай с самого начала звал их своими людьми и всерьёз полагал, что по первому же приказу они ринутся за ним в бой, минуя надоедливые предостережения командира Нормана. В реальности всё оказалось совсем не так, как Элай успел себе нафантазировать. Этингерские солдаты готовы были отдать свою жизнь за короля Кёнига, но никак не за чужака с Юга, поэтому, узнав о новом назначении, едва не взбунтовались. Другие солдаты стали издевательски звать их «южане», что враз сделало отряд Элая такими же изгоями, как и он сам.   «Южане» не показывали своей ненависти к Элаю открыто, однако в их взглядах исподлобья сквозило презрение, злобой были пропитаны смачные плевки на землю посреди его напутственных речей, а если он проходил неподалёку, они отворачивались, будто его не замечая. Элай надеялся, что трудности эти лишь по первости, однако даже после пары совместных вылазок ничего не поменялось. Слушали его вполуха, а приказы выполняли с неохотой, и в конечном счёте легче оказалось делать самому, чем дожидаться их. Похоже, он начисто извёл в себе очень полезное умение нравиться людям. Иногда он размышлял, как Кёнигу — жестокому и чёрствому человеку — по-настоящему удалось сыскать признание народа? За что его вообще можно было любить или хотя бы симпатизировать?.. Вот с Отто, напротив, всё было предельно понятно — он обладал бесценным даром ладить даже с самыми трудными людьми. Несмотря на свой сомнительный статус, в любой компании Отто ухитрялся обрастать паствой, которая затем ходила за ним попятам, чтобы спросить его мудрого совета или просто помолиться вместе. Пользуясь своим авторитетом, мастер всегда искал повод, чтобы поддержать Элая, но даже это не спасало от насмешек за спиной. Сам пресечь их Элай не мог, а жаловаться кому-то считал унизительным, поэтому до определённой поры просто не показывал, что эти выходки хоть сколько-то его задевают. Но один раз шутка «южан» зашла слишком далеко.  Это случилось уже вечером, в общей палатке, после того, как Элай вынужден был взгреть за неподчинение двух своих людей — вояк старше его лет на десять. И не успел он выйти на воздух, как из палатки послышались возмущённые голоса, и один — особенно громко: — Совсем осатанел тупой выродок! — Заткнись и не ори на весь лагерь, он услышит. — И что сделает? Ещё на меня покудахчет? Кудах-тах-тах, кудах-тах-тах! Курочка, твою мать! — Ну точно, курочка! Ха, светлопёрая курочка! Кто-то из них очень похоже изобразил кудахтанье — и «южане» загоготали. — А знаете что? Кое-кто ещё в Дилибе слыхал, как нашу курочку топтал её петушок. Кудах-тах-тах, кудах-тах-тах!.. — из палатки раздался новый взрыв хохота.  Элай застыл, кулаки его опасно сжались. Первым порывом было одёрнуть полог, ворваться в палатку и, схватив за горло первого же «южанина» — неважно, кого, — опрокинуть на землю и со всей дури молотить кулаками по лицу, сбивая костяшки об окровавленные зубы. Но когда рука уже сама собой потянулась к пологу, Элай внезапно подумал: для чего? Если бы чьё-то изувеченное до неузнаваемости лицо способно было заставить их признать его или хотя бы перестать ненавидеть… Но нет, это только ещё больше их озлобит. Он не Кёниг, чтобы его боялись. Он гнусный чужак, к которому никогда не будет ни доверия, ни даже терпимости, ничего не изменится. И никто на этой войне не спасёт его от ощущения бездонного, бесконечного одиночества, от которого он бежал сюда из Этингерского замка.    Элай развернулся и быстро зашагал к своему шатру, стараясь ни с кем не встречаться, но на полпути передумал — повернул к загону с лошадьми. Грум как раз собирался снимать с Витязя седло, когда Элай подошёл, выхватил поводья у него из рук и вскочил на коня. Радуясь внезапной ночной прогулке, Витязь резво рванул с места.    — Ваше Сиятельство!.. — растерянно крикнул грум ему вслед, но Элай не обернулся. Выбравшись на Главный тракт, он долго гнал Витязя по слякотной ночной дороге, пока не стал выдыхаться сам. Наконец утоптанный тракт сузился, превратившись в земляное полотно, изрытое глубокими бороздами, в которых стояла вода от недавно прошедших дождей. Сразу за поворотом начиналась тропа, ведущая через горный хребет. Прежде чем подниматься, Элай всё же оглянулся через плечо, но лагерь остался слишком далеко позади, и в темноте не виднелось даже слабого отсвета. Жеребцу удавалось держать приличный темп и на крутой горной тропе, так что до имения они добрались на три часа раньше, чем обыкновенно. Вдохновлённый его выносливостью, Элай даже на отдых останавливаться не стал и проехал мимо — так ему хотелось поскорее добраться до Этингера. Однако уже в конце пути, когда в сизой полуденной дымке замаячили высокие башни замка, Элай понял, что сплоховал. Обычно, чтобы оказаться в Этингере к ночи субботы, он выезжал перед самым рассветом. Но вчера была только пятница, так рано в замке его не ждали. Появись он здесь днём да ещё и на Витязе, Кёниг тотчас об этом узнает, а делиться с ним причиной своего спонтанного отъезда Элай категорически не желал. Он направил Витязя в объезд Главного тракта, рассчитывая укрыться в лесу до вечера. *** В августе на Севере часто шли дожди, земля была влажная и чавкала под копытами. Подъехав ближе к замку, Элай выбрал место посуше, спешился и привязал коня между двух низкорослых сосен. Вскоре заморосил мелкий, не по-летнему холодный дождь, от которого негде было спрятаться. Зябко кутаясь в котту, Элай сидел на поваленном дереве и всматривался в смутные очертания замка, проступавшие в лесной прогалине. С этой стороны хорошо просматривалась только Северная башня, в которой находились апартаменты короля, остальные скрывала от глаз плотная пелена дождя.  Было немного странно думать о том, что завтра его разбудит не сигнал лагерных труб, а придворные слуги, и он навеки окажется заперт в этой холодной клетке, вместо того чтобы вскочить на Витязя — и разрешить себе со всем пылом врезаться в стаю врагов, не сдерживая проворный клинок и сладостно забывшись. Ни тревог, ни лишних мыслей. Элай был уверен, что обратный путь на фронт для него теперь заказан, и в мире не существует ни одной силы, способной заставить его туда вернуться и посмотреть в глаза людям, которые знали о его позоре. Люди, из-за которых он потерял войну, возможность добиться чего-то и хоть какую-то свободу… Охваченный ядовитой досадой, он запустил руки в волосы и до боли прикусил губу. А потом вскочил вдруг, выхватив меч, и принялся бешено рубить дерево, на котором сидел. Полетели в стороны куски мокрой коры и щепки, но Элай, даже задыхаясь и чувствуя горящие лёгкие, никак не мог остановиться. В каждой трещине коры, в каждом сучке ему мерещились знакомые очертания губ, ртов и носов — и он вновь и вновь рассекал лезвием лицо очередного ублюдка, не видя и не слыша больше ничего кругом. — Вам больно? Элай развернулся и отточенным движением вскинул меч, готовясь нападать, но позади него, в нескольких шагах, стояла Виталия. Она вздрогнула, когда кончик лезвия нацелился на неё, и крепче прижала к животу плетёную корзину, доверху наполненную красными и тёмно-синими ягодами вперемешку с грибами. Устало опустив руки, Элай вернул меч в ножны. — Нет. — Только человек, которому больно, причиняет боль кому-то ещё, — возразила Виталия. Элай опустошённо водил глазами по её небесно-голубому платью, едва прикрывавшему щиколотки, по мокрому подолу, липнувшему к ногам, по её открытым сандалиям, в которых она смешно поджимала зябнущие пальцы. — На коня садись. Вначале Вита удивлённо свела брови, словно не расслышав, а потом принялась взахлёб щебетать: — Три дня назад была гроза, в лесу повалило столько деревьев! Это тоже упало, потому что оно очень старое. Я умею узнавать возраст деревьев, не глядя на кольца. Хотите, научу?  Шагнув вперёд, Элай выхватил корзину у неё из рук, отшвырнул на землю — и по свежему зелёному мху красиво покатились разноцветные ягоды. — Садись. На. Коня, — повторил он тихо. Виталия испуганно попятилась, потом подошла к Витязю и, несмело коснувшись конского крупа, вскарабкалась в седло. Элай отвязал коня и, усевшись позади, осторожно направил его вглубь чащи — ему хотелось уехать подальше от всевидящих глаз опасно возвышавшейся над лесом Северной башни. Виталия не проронила больше ни слова, её побелевшие губы были плотно сжаты. Скоро они выехали на маленькую поляну, покрытую рослыми можжевеловыми кустарниками, чьи мягкие, беспорядочно торчащие ветви сплелись в уютный навес. Здесь Элай слез с коня, помог спуститься Виталии и молча уложил её на траву. Она не упрямилась, лишь неотрывно смотрела ему в глаза всё тем же слегка непонятливым взглядом. Он грубо задрал её платье, каким-то алчным изголодавшимся движением повёл ладонью вверх по бедру, чувствуя под пальцами трепет нежного женского тела. Дождь усилился, безжалостно хлеща по обнажённой спине и затылку; голову чуть вело от густого, изумительно-резкого запаха можжевельника. Элай двигался отчаянно и даже свирепо, словно стремясь что-то доказать самому себе. На лбу Виталии отпечаталась острая складка, рот слегка приоткрылся, и горячее сбивчивое дыхание обжигало щёку. Тонкие руки крепко обнимали шею, колени сильно сжимали бока, и позвякивающий на лодыжке браслет царапал правую ягодицу. Элай продержался недолго, зато кончал длинно и очень ярко, прижавшись губами к её мокрому плечу и сотрясаясь всем телом. Виталия в ответ обвила его голову руками, глубоко зарывшись в волосы на затылке, и вдруг беззвучно всхлипнула. Приподнявшись, Элай внимательно посмотрел в её лицо, по которому бежали прозрачные струйки воды, где-то в уголках глаз смешиваясь со слезами. Он бережно провёл большим пальцем по её ресницам, стирая капли дождя, и увидел, как в её глазах опять встают слёзы. — Ты здесь так же одинока, как и я, — прошептал Элай, лишь сейчас подумав об этом. — Что ты делаешь в Этингере? Виталия упёрлась ему в грудь кулаками и, когда Элай выпустил её, отползла под можжевеловый навес. Оправив платье, она съёжилась и положила подбородок на колени — и сидела так в задумчивости, пока Элай не устроился рядом и не обнял её, мягко притянув к себе.  — Меня выгнали из дому, — сказала Вита. — Всё отобрали — и выгнали. Мне нельзя было оставаться на Агейптосе, поэтому я села на корабль и поплыла через океан. Но там ничего не оказалось, и я поплыла дальше, через море Блумига — и приплыла в Этингер. Здесь меня приютили в одном женском доме. Я только прислужничала, — поспешила добавить она, вскинув на него глаза. — Я осталась тут, потому что мне больше некуда было идти. Неважно, в какое королевство я попаду дальше — всё равно это не дом. Так почему не Этингер? Она смотрела на него, ожидая ответа. — Холодно тут, — пожал плечами Элай. — Везде холодно, где не дома. А мы с вами пуще всех здесь мёрзнем. Мы южане. — Да уж, южане, — Элай коснулся губами её макушки, от которой пахло мокрой травой, и подбородок что-то кольнуло. — У тебя тут лес на голове, — улыбнулся он и стал аккуратно выпутывать веточки и прочий сор из её душистых волос. — За что тебя выгнали?  — Обесчестила семью. Вита замолчала, и Элай решил, что больше ничего не узнает, но она продолжила: — Я подожгла дом одного мерзавца. Он был богат и уважаем в нашем городе, но он это заслужил! Они должны были уехать, я думала, в доме будет пусто. Я не знала, что его дети остались. Все трое сыновей погибли в пожаре. Виталия уставилась в землю, плечи её безжизненно поникли. — Наверняка он сделал что-то ужасное, — Элай прервал своё занятие, решив, что нужно бы её обнять, но Виталия отпрянула, и выражение её лица стало неожиданно жёстким. — Он заслужил смерть, но больше смерти заслужил агонию! Он сам погубил десятки детей… Родители говорили, что нельзя его трогать. Мне пришлось пойти им наперекор. Но я поступила справедливо! Такой ведь и должна быть справедливость, разве нет? Она так жадно, так отчаянно смотрела ему в глаза, будто и жизнь её, и честь зависели от его согласия. Но после всего пережитого в Этингере Элай был уже не так твёрдо уверен в собственных принципах. — Я не знаю, — он не смог выдержать её пронзительного взгляда и, отвернувшись, покачал головой. — Ты прям как Кёниг.  — Вот и нет! Королю справедливость неведома. Он в ответе за всё королевство, но решил нести это бремя в одиночку. Такой человек не может быть беспристрастным. — Ты с ним знакома? — нахмурился Элай. — Мне знакомы его поступки. Я достаточно знаю о них по прошлой войне. — Сколько же лет тебе тогда было? — Это была ужасная война… — прошептала Виталия, зажмурившись. — Было пролито так много крови, столько людей погибло… Я встретила одного в лесу. Молодой дезертир. Он был ранен и умирал, а я ничего не могла для него сделать. Он просил не оставлять его, и я осталась. Была зима. Я сидела с ним рядом и смотрела, как облачко пара у него изо рта становится всё меньше и меньше… пока не исчезло совсем. Проведя три месяца на войне, где человеческая жизнь ценится иначе, а расстаются с ней быстрее, Элай несильно впечатлился рассказом Виты. — И всё же подданные как-то по-своему его любят, — заметил он, всё ещё думая о Кёниге. — А вдруг это не любовь, а страх? — предположила Виталия. — Порой страх легко спутать с другим чувством. — Ты не подумай, что я на его стороне, но мне кажется, король и должен быть властен. — Он ваш супруг и вы хотите видеть его властным, но истинная его власть в том, чтобы забирать волю других людей. — Я тебя опять ни черта не понимаю! — завёлся Элай, вдруг отчего-то занервничав. — Король — заложник своего долга. А раз сам он стать свободнее не может, значит, ему только и остаётся, что губить чужую тягу к свободе. — Глупости выдумываешь, — отмахнулся Элай. — Я победил его на дуэли — и ничего он мне за это не сделал.  — Или просто хотел, чтобы вы чувствовали то, что ему по нраву. Элай недовольно посмотрел на неё. — Я видела, как он делает это с другими, — сказала Виталия. — Мне кажется, его просто забавляет, когда люди испытывают навязанные им чувства. — Надоел твой вздор. Расскажи лучше про Агейптос. Элай сменил тему грубо и совершенно безыскусно, но ему чудовищно надоел этот нелепый спор, в котором выходило, что он как бы защищает короля. Вдобавок те несколько часов, что остались у него до возвращения в замок, Элай хотел провести вместе с Виталией, а не с призраком вездесущего короля Кёнига.