Цепи Гименея

В отсутствие Яна Элаю прислуживал Эрик. Элай не особо любил этого субтильного нескладного детину с лошадиным подбородком. Сколько бы Ян ни учил его угождать хозяину, тот всё равно вечно всё делал по-своему, и зачастую у Элая уходило немало сил, чтобы переспорить упрямца. Сегодня он вновь приготовил на полке розовый лосьон для тела, хотя продолговатая баночка уже не раз становилась предметом дискуссий. Все воскресные встречи с королём были пропитаны этим приторно-сладким тошнотворным запахом, поэтому Элай возненавидел розы с самого дня свадьбы и, бывало, с откровенным злорадством наблюдал из окна, как садовник убирает с клумбы помёрзшие кустарники, не вынесшие суровый климат Этингера. Отослав Эрика за привычным лосьоном с хвойной отдушкой, Элай выбрался из ванны и, вдобавок не обнаружив полотенца, вынужден был стоять на кафеле в луже холодной воды, зябко переступая с ноги на ногу. Эрика не было так долго, что он успел даже обсохнуть под сквозняками, гуляющими в студёной комнате. Кое-как отжав и взъерошив волосы, Элай прошлёпал к напольному зеркалу, на котором висела приготовленная пижама и, потянувшись за штанами, даже как-то возгордился, что в кои-то веки Яну удалось отучить Эрика таскать ему бабские рубашки с кружевами. Прежде чем натянуть штаны до пояса, Элай повернулся к зеркалу спиной и посмотрел на своё отражение. На правой его ягодице, чуть ближе к боку, шла кривая белёсая полоска старого шрама, доставшегося ему от зубчатого кинжала ещё под Кольтом. В ту пору приходилось много ездить на лошади, и края раны постоянно расходились. А левую ягодицу, будто в зеркальном отражении, украшал более тонкий и ровный шрам — от стрелы, задевшей его на этингерском турнире. Шраму было больше полугода и неглубокая рана затянулась тогда быстро, но кожа всё ещё была красной. И вот теперь эта идеальная симметрия нарушилась: по правому бедру расплывалось продолговатое алое пятно от царапин, оставленных поутру браслетом Виталии. Элай не помнил, чтобы было больно, зато помнил ритмичный звон мониста, слышимый даже сквозь ливень, и помнил, как крепко она сжимала его ногами, будто боясь отпустить. Элай нежно и даже с некоторой любовью провёл пальцами по коже, которая в этом месте была чуть теплее. Он знал, что царапины совсем скоро сойдут, но до той поры собирался с гордостью носить отметину, доказывающую ему, что, несмотря ни на что, он по-прежнему оставался мужчиной.      Дверь в ванную вдруг резко распахнулась, грохнув ручкой о шкаф. Элай быстро вздёрнул штаны кверху. — Тебя за смертью посылать… — начал было он, но на пороге комнаты возник вовсе не Эрик.  Трое вошедших были облачены в неприметную, но, вместе с тем, хорошо узнаваемую форму тёмно-серого цвета. У каждого из них под стянутой на груди шнуровкой поблёскивала тонкая кольчуга, а пояс украшала пряжка в форме быка из чернёного серебра.   Растерянный Элай водил взглядом по их лицам, но те молча встали на пороге, будто ожидая чего-то. Несколько безумно долгих секунд ничего не происходило, и замершие точно статуи стражники равнодушно разглядывали полуголого Элая в ответ. Из гостиной послышались две пары шагов: лёгкие семенящие и быстрые, но размашистые, и в ванную неуклюже и как-то боком влетел Эрик. Удержавшись на ногах, он отпрянул к стене, с суеверным страхом глядя поверх голов стражников. В отличие от первых троих, неподвижное дублёное лицо этого человека было хорошо знакомо каждому в замке. Именно Фидлер, начальник личной стражи короля, был тем самым капитаном, который забрал его тогда после турнира, и именно люди Фидлера не дали ему вырваться из западни, пока ещё была возможность. При одном взгляде на капитана Элаю сделалось не по себе. Уже предчувствуя худое, он стянул с зеркала пижамную рубашку и принялся торопливо одеваться. — Простите за вторжение, господин Мэйлиан, — сухо произнёс Фидлер. — Мы выполняем приказ короля. Что-то тяжело и опасно лязгнуло, и Эрик испуганно ахнул. Когда один из стражников шагнул вперёд, Элай увидел у него в руках железные кандалы с короткой толстой цепью. Он резко отпрянул, задев тумбу, схватил первое, что попалось под руку — канделябр с пятью свечами — и нацелил на стражников. — Не подходите! Горящие свечи одна за другой отвалились и попадали на пол, зашипев в луже воды. Элай крепче перехватил канделябр двумя руками. Он мог лишь догадываться, что ждёт его, если он позволит личной страже короля увести себя в кандалах. — Это бесполезно. Лучше успокойтесь, — Фидлер обернулся к страже: — Взять! — Не вздумайте подходить! Не смейте! Элай всё пятился, затравленно глядя на приближающегося стражника, в руках которого угрожающе покачивались тяжёлые браслеты. Двое других крались по бокам, выставив руки вперёд.  Наткнувшись вдруг на жёсткий бортик ванны, Элай на долю секунды потерял равновесие — и стражники, воспользовавшись моментом, бросились на него, как свора собак. Выбив из рук канделябр, которым он ещё пробовал отбиться, они схватили его за плечи и потащили к тумбе. Одним широким движением Фидлер сгрёб с неё все бутылочки и склянки, педантично расставленные Эриком, и стражники, заломив Элаю руки за спиной, крепко прижали его к тумбе щекой. Послышался звон цепи.   Элай рычал от бессилия и отчаянно вырывался, но стало только хуже. Один стражник надавил локтем на шею, а двое других вздёрнули руки выше — и Элай завыл от боли, бестолково скользя ногами по мокрому кафелю. — Аккуратней! — гаркнул Фидлер, и хватка немного ослабла. Стражники долго возились с кандалами: с каждым поворотом винта холодные шершавые браслеты стягивались всё туже, пока совсем не сжали запястья.     Когда с этим было покончено, Элая грубо рванули вверх и поволокли к выходу мимо трясущегося от страха Эрика, который всё это время так и простоял, вжавшись в стену. Выйдя из апартаментов, Фидлер свернул не влево, к главным лестницам, а вправо — и Элай понял, куда его ведут. Полуночный коридор был непривычно пуст, словно кто-то позаботился, чтобы даже стража не увидела, как скованного Элая тащат через ползамка в подземелья. Вокруг царила абсолютная тишина, лишь эхо откликалось на глухой топот солдатских сапог. Браслеты сели намертво, и в них не удавалось даже провернуть руку, а цепь была до того короткой, что у Элая ломило плечи, когда стражники дёргали её, подгоняя. Он старался идти так же быстро, как они, но не успевал переставлять босые ноги и часто запинался. Было страшно идти вот так, в полном молчании, с людьми, которые совсем скоро, возможно, станут свидетелями или соучастниками очередного унижения. Изображать хладнокровие было нелегко, но Элай молчал, сжав губы и не позволяя вырваться ни единому звуку, даже когда спотыкался, оббивая пальцы ног об острые выступы плит. Однако когда впереди замаячил вход в подземелья и из распахнутой дубовой двери пахну̀ло знакомым спёртым воздухом, им овладела паника. У самой лестницы Элай дёрнулся, заставив стражников, успевших потерять бдительность, снова насторожиться, и упёрся ногами. Те бесцеремонно сдёрнули его вниз, и Элай мешком проволочился несколько ступеней. Он едва успел встать на ноги, как стражники грубо встряхнули его и потащили во мрак подземелий. В удушающе узком коридоре им пришлось перегруппироваться: теперь только один придерживал Элая за плечо, двое других шли за спиной, а впереди всех вышагивал Фидлер. Здесь, в отличие от безупречно вычищенных лестниц замка, валялся всякий сор и обломки камней. Элай вздрагивал всякий раз, как под беззащитную ступню попадал острый камень, и вскоре почувствовал, как окровавленные подошвы липнут к полу. Но всё его внимание поглощала дорога по сводчатому коридору. Пусть Элай был здесь всего единожды, ему казалось, что он уже успел изучить каждую трещину в каменной кладке, каждый фонарь и каждый выступ стен. И хотя бесконечные двери были совершенно одинаковыми, он наверняка знал, какая из них та самая. Возле неё не было никаких особых примет, однако чем ближе они подходили к «молельне», тем чаще билось его сердце. А когда они поравнялись с комнатой и Элаю показалось, что Фидлер сбавляет шаг, его и вовсе прошиб ледяной пот. Однако дверь в «молельню» осталась позади, и теперь Элай увидел то, чего не мог видеть в прошлый раз: тесный коридор на этом не заканчивался, а тянулся далеко вперёд, теряясь во мгле, из которой еле заметно проступали всё такие же прямоугольники единообразных дверей. Они шли очень долго, и ступни его успели совсем окоченеть; Элай всё чаще спотыкался на невидимых в темноте камнях, зато боли уже почти не чувствовал. Он было решил, что они так и пройдут подземелья насквозь, как неожиданно дверь справа распахнулась, и вырвавшийся в коридор свет больно резанул по глазам. Контуры света очертили невысокую фигуру королевского палача, который, точно гостеприимный хозяин, приглашающе махнул рукой и отступил на шаг. Капитан Фидлер заставил Элая перешагнуть порог, но сам остался снаружи. Элай даже не пытался прислушиваться к тихому разговору, который Пастор и капитан Фидлер вели за его спиной. С нарастающим страхом он обводил глазами комнату, в которой, в отличие от пустой «молельни», было на что посмотреть.  Размерами она превосходила «молельню» раза в три, а потолки были почти как в часовне. По всему периметру тянулись крепкие, на железных ногах, узкие столы, которые по углам упирались в топорно сколоченные стеллажи. Часть полок скрывалась за дверцами, открытые же были доверху забиты молотками, клещами, огромными ржавыми гвоздями и прочими инструментами, которые создавали обманчивое впечатление, что визитёр всего-навсего попал на кузничный склад. Зато другие инструменты, разложенные на столах церемонно и уже в каком-то своём загадочном порядке, не оставляли никаких сомнений в том, чем именно служило это место. Здесь лежали разной длины шила, огромное количество самых разнообразных ножей: с зазубринами, с раздвоенным лезвием и бог знает каких ещё; причудливые крюки: толще, тоньше, острее или, наоборот, почти тупые… Но страшнее всего смотрелась огромная толстая цепь с карабином на конце, свисавшая с потолка ровно по центру комнаты. Элай не успел заметить, когда Пастор с Фидлером распрощались, и вздрогнул от звука громко хлопнувшей двери. — Только тронь меня! — опомнился он. Палач внимательно оглядел его сверху донизу, особо задерживаясь на ступнях. — Фидлер стал чересчур исполнительным. Стоило дать вам хотя бы обуться, — задумчиво произнёс он, подходя ближе. — Я тебя не боюсь! — Элай попятился, и Пастора это как будто развеселило. — Это потому, что вы уже знаете, что сегодняшнюю ночь проведёте не со мной. Элай догадывался, что по-другому и не будет: Кёниг, предпочитавший приватные встречи публичным представлениям, захочет всё сделать именно так, грязно и тайно. И всё же после этих слов тщательно хранимая выдержка дала трещину, и Элай даже не нашёл в себе мужества сопротивляться, когда палач обошёл его сзади и, ухватив за цепь кандалов, потянул на себя. Элай вынужденно сделал несколько шагов назад и услышал за спиной короткий щелчок. Затем в углу что-то скрипнуло, а скованные руки потянуло кверху. Элаю пришлось нагнуться, подавшись вперёд, но цепь продолжала опасно натягиваться. — Что я сделал?! — крикнул он. — Чем я прогневал короля?! — Передо мной Его Величество не отчитывается, — ответил Пастор, остановив цепь. — Но раз вы оказались в таком положении, то можете быть уверены, что в этот раз разозлили его всерьёз. Когда королевский палач ушёл и шаги его смолкли, повисшая в камере тишина показалась страшнее любых звуков. Текли минуты, Элаю всё труднее было удерживать вес тела на полусогнутых ногах. Цепь понемногу натягивалась, не щадя вывернутых суставов, а напряжённая поясница быстро затекла и теперь болезненно ныла. Ноги, которые нельзя было ни расслабить, ни до конца выпрямить, тряслись. Элай боялся момента, когда держаться так станет невмоготу, колени не выдержат и подогнутся сами собой, поэтому почти обрадовался, снова заслышав, что кто-то идёт. Шаги раздавались ещё совсем далеко, где-то у лестницы, но эту ленивую тяжёлую поступь Элай едва ли мог не узнать. В томительном ожидании смотрел он на дверь, и по мере того, как шаги становились громче, страх его креп. Войдя в камеру, Кёниг не произнёс ни слова. В пугающем неестественном молчании он обошёл Элая сзади и грубо сдёрнул вниз пижамные штаны. То, что случилось следом, походило больше на безынтересную прелюдию — так монотонны и скупы были движения короля. Осознав это, Элай почувствовал, как горло его сжимается, будто пережатое удавкой. Впервые в жизни ему захотелось, чтобы король не кончал как можно дольше, и как только по телу Кёнига прошла знакомая дрожь, задрожал вместе с ним.   — Отповедей не ждите, — предупредил Кёниг, отходя к боковому стеллажу и открывая дверцы. — Я запретил вам искать любовные встречи на стороне. Но меня вам оказалось мало. Голос короля был как-то по-особенному зол, и Элай задрал подбородок и изо всех сил вытянул шею, чтобы не выпустить его из виду.  Затаив дыхание, он смотрел, как из недр стеллажа Кёниг достаёт короткий толстый кнут, конец которого венчала увесистая треугольная бляшка из кожи. Рубанув воздух пару раз, он посмотрел на Элая, но тот стиснул челюсти, пообещав себе, что сегодня король его криков не дождётся. Ухмыльнувшись одним уголком губ, Кёниг снова приблизился, и твёрдая бляшка легла на поясницу. — Так меня вам мало? — вкрадчиво повторил он. Раздался короткий свист, кожу обожгло. Элай инстинктивно дёрнулся вперёд, в плечах стрельнуло — и он испуганно вскрикнул. — Стойте смирно, — сказал король. — Будет больно. Огромным усилием воли Элай заставил себя вернуться на место и застыть в прежней позе. И сразу же понял, что тот первый удар был лишь предупреждением. Как ни готовился он переносить порку мужественно, заорал после трёх взмахов кнута и потом уже не мог остановиться. Это было даже близко не похоже на отцовские наказания, когда розги ложились неровно, заставляя с изощрённым любопытством гадать, каким будет новый удар, а за каждым взмахом следовала пауза, в которую тебе полагалось подумать о своём грехе. Порка в исполнении Кёнига больше походила на пытку, нежели наказание. Он наносил быстрые методичные удары, не сбиваясь с выбранного им ритма и не давая передышки им обоим. Абсолютно ровные и одинаково болезненные удары лились нескончаемым потоком, и вскоре, когда кожа совсем онемела, Элай перестал их различать, только слышал свист за спиной и шлепок. Боль, расползшаяся по нижней части туловища, почти заглушила боль в вывернутых руках, и Элай всё сильнее наклонялся вперёд, опасно натягивая цепи. Пот градом лился у него по лбу, капли повисали на кончике носа, а глаза щипало. Частые удары не давали ему как следует вдохнуть, голос его осип, и Элай начал задыхаться от собственных криков. Все силы уходили на то, чтобы упираться ступнями в пол и не виснуть на руках, хотя колени уже подкашивались, а тело само норовило уйти из-под удара. Наконец Кёниг остановился. Элай загнанно дышал, с жадностью хватая ртом воздух. Истерзанная кожа пылала, онемение быстро проходило — и становилось только больней. Перед глазами всё расплывалось от пота и слёз, которые он не мог ни сдержать, ни вытереть. Небрежно бросив кнут на стол, Кёниг достал откуда-то флягу с водой и, приложившись к горлу, долго пил, а закончив, вдруг зло плеснул в лицо Элаю. — Подождите плакать. Я только начал. Элай замотал головой, отфыркиваясь и чувствуя, как от унижения пылает лицо. Король распахнул дверцы уже другого стеллажа, выдвинул одну из полок и долго изучал то, что там лежало. За его спиной Элай не мог ничего видеть, однако отчётливо услышал, как о полку чиркнуло что-то железное и тяжёлое. Когда он обернулся, Элаю стало дурно. Перед глазами замелькали чёрные точки, а крик ужаса застрял в судорожно сжавшейся глотке. Кёниг держал продолговатый толстый предмет длиной в две ладони с чуть зауженным гладким концом. Явно наслаждаясь реакцией Элая, он снял с полки стеклянную банку, свинтил крышку — и по камере пополз хорошо знакомый тошный запах розового масла. Кёниг неторопливо погрузил туда предмет целиком, а когда вынул, с металлического конца капала густая смазка. Элай понял, что его сейчас вырвет. — Так нельзя… — неверяще прошептал он. — Я же… я же живой. Я человек…   Обезумев от страха, Элай сам с трудом различал свой бессвязный лепет, однако король хорошо его расслышал. — Вы бесстыжая мразь! — схватив Элая за волосы, он заглянул в мокрое, искажённое паникой лицо. — Если вам нравится совокупляться как животное, то сейчас я покажу вам, как это бывает. — Я не животное, — Элай дрожал всем телом, — не надо, я не животное… я человек… человек… Кёниг разжал пальцы, и голова Элая безжизненно повисла, но губы не прекращали неистово шептать, словно спасительную молитву: — Я человек… я человек… Тёплая ладонь короля легла ему на загривок и надавила, прочно удерживая на месте. Элай знал, что будет дальше. Он не почувствовал даже движения. Не было ничего, кроме яростной ослепляющей боли — и истошный крик его разнёсся по подземельям.  Кёниг держал его так крепко, что почти душил, но наверное, только это уродливое милосердие не давало Элаю выломать себе руки, пока он в агонии извивался на стальном конце, надрывая лёгкие. Вскоре сознание стало покидать его. Элаю казалось, что он чувствует всё меньше, а боль уже почти превысила предел, за которым начинается отупелое небытие. Но король слишком чутко улавливал, где нужно остановиться, и всякий раз, как у Элая почти получалось лишиться чувств, одна его рука, двигавшаяся с механической жестокостью, замирала, а другая встряхивала Элая за загривок. Тогда он снова находил твёрдый пол под ногами — и это продолжалось. В какой-то момент Элай ощутил, как что-то тёплое стекает по ногам. Вначале он решил, что это кровь, но вслед за этим в нос ударил острый запах мочи. Он уже не искал в себе ни стыда, ни гордости, да и сил у него почти не осталось. Он висел на цепях еле живой, поддерживаемый скорее рукой короля, чем собственными ногами, и мог лишь тихо подвывать, глотая слёзы. Элай даже слабо понял, когда всё кончилось. Кёниг с грохотом бросил железку на стол, и резкий звук немного привёл его в чувство. Он подумал, что король достанет из шкафа что-нибудь ещё, и мысль эта не испугала, а даже как-то успокоила — Элай знал, что больше уже не выдержит и просто умрёт сегодня здесь, в этих ледяных подземельях, закованный в кандалы. Кёниг, однако, лишь предупредил: — Подойдёте к библиотеке — прикажу сломать вам ноги, — и вышел из камеры. А потом за дверью послышались глухие голоса, и следующим, что Элай ощутил, были руки Пастора, высвобождающие его из кандалов. Пока чужие холодные пальцы ощупывали его плечи с придирчивостью лекаря, Элай плакал навзрыд и никак не мог успокоиться. Ему как никогда прежде хотелось умереть. *** Первые дни Элай провёл в беспамятстве, то проваливаясь в мутный полусон, то мечась в лихорадке на мокрых от пота простынях.  Слуги выхаживали его как умели, совестливо выполняя лекарские предписания, но жар никак не спадал, а сознание было спутано; вдобавок его постоянно рвало водой, которую Ян почасту вливал ему в рот. Тело, которое Элай практически не мог контролировать, подводило, и время от времени он находил себя на диване гостиной, пока слуги перестилали испачканную постель. Наверняка они очень старались, однако Элай пошёл на поправку, лишь когда им занялся мастер Отто. Слух о тяжёлой пневмонии Элая, пущенный мастером Франзеном, быстро долетел до фронта, и Отто прибыл в замок уже утром среды. Он всегда оказывался рядом, если нужно было промокнуть лоб влажным полотенцем или влить меж пересохших губ несколько капель снадобья, и без устали что-то рассказывал, даже когда Элай был на грани обморока и не понимал ни слова. С каждым днём Элай чувствовал себя всё лучше, но Отто всё равно не отходил от него ни на шаг, при этом никак не показывая своей осведомлённости об истиной причине недуга. Поначалу такая деликатность успокаивала, однако вскоре стала слишком нарочитой, словно они играли в какую-то лживую игру, где даже друг другу нельзя было сказать ни слова правды. Да и бескорыстная забота мастера вдруг начала тяготить. — Почему вы так печётесь обо мне? — не выдержал Элай однажды. — Вы не обязаны замаливать его грехи. — Я с вами, потому что вы во мне нуждаетесь, — улыбнулся Отто без тени смущения. — А я люблю быть нужным. Неделя, между тем, подходила к концу. Элай не выяснял, какой сегодня день, но внутренние часы, натасканные за эти месяцы, работали бесперебойно — и он просто почувствовал, когда наступило воскресенье. Кёниг уже давно не напоминал ему о встречах и не посылал за ним Августа; Элай сам приходил в однажды оговоренный промежуток времени между трёхчасовым полдником и городской молитвой в шесть — и всякий раз король ждал его на месте. Но пока что Элай был ещё очень слаб и почти всё время проводил в постели; ему было больно даже вставать, не то что подниматься по ступеням, а ни один его визит в уборную, в которую он шёл как на пытку, не обходился без крови. Личный королевский лекарь приходил по нескольку раз на дню, поэтому Элай рассчитывал, что Кёниг, достаточно информированный о его состоянии, не надумает вызвать его сегодня. И всё же он ждал какого-нибудь знака — намёка слуг или записки, — а, не дождавшись ничего подобного, не на шутку занервничал. Он пролежал так до самого вечера, мучаясь страхом неизвестности и не зная, что ему делать. В голове роились самые разные мысли, и он с тревогой думал о маме и Алийе, которые едут сейчас по Главному тракту в сопровождении людей Кёнига, и только от его, Элая, поведения зависит, насколько безопасной станет для них эта поездка. А он, которому теперь нужно с особым тщанием выполнять свой долг, просто физически на это не способен. Элай нервно комкал одеяло, пытаясь унять лихорадочный зуд под кожей, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Снадобья, которыми пичкал его лекарь, туманили разум, мешали связно мыслить — и вот уже Элаю начало казаться, что про него попросту забыли, а когда вспомнят, станет слишком поздно, и у него не будет шанса даже объясниться, почему он не пришёл. Элай хотел позвать Яна, но тут, уже готовый крикнуть, зажал себе рот ладонью: где-то неподалёку мог маячить Отто, и он не выдержал бы объясняться ещё и с ним. И тогда он, собрав всю свою волю в кулак, спустил ноги с кровати. Кое-как одеться, еле попадая покалеченными руками в рукава, уже показалось ему подвигом; затем он встал и, скрючившись, доковылял до входной двери. Его сильно шатало, ноги болели, а в промежности всё горело огнём — Элай даже не смог бы сходу сказать, что у него не болит. Сделав несколько мучительных шагов, он увидел мерцающие точки перед глазами и, зажмурившись, чтобы не кружилась голова, на ощупь потянулся к дверной ручке. Он даже успел открыть дверь и выйти в коридор, где лица его коснулся свежий прохладный воздух; здесь он и упал. А когда пришёл в себя в своей постели, был уже понедельник. Элай долго моргал и тёр лицо ладонью в попытке восстановить события минувшего вечера, голова была уже светлее и всё понемногу прояснялось. Вспомнив о своём безрассудном порыве, он испытал неловкий стыд — и даже уши его покраснели. Элай очень надеялся, что его дурость останется в тайне и даже слуги не узнают, куда он шёл, однако когда потянулся к тумбочке за водой, обнаружил здесь не только графин со стаканом. На краю лежал конверт из неброской, но дорогой бумаги; на конверте алела сургучная печать, но оттиск был просто гладким, без гербов и вензелей. С нехорошим предчувствием Элай сломал сургуч, вытряхнул на одеяло сложенный лист и, развернув, тотчас узнал этот разгонистый почерк с характерно опущенной буквой «эр», который он неоднократно видел на документах.  Элай не сразу смог прочесть послание: лицо его отчего-то вспыхнуло, а сердце взволнованно забилось. Он воровато оглядел комнату, будто за ним кто-то следит и по выражению лица сейчас поймёт, о чём он думает, и, наконец пересилив себя, вернулся к записке. В ней оказалось всего несколько строк, однако Элай прочёл их трижды, прежде чем осознал написанное: «Ценю ваше рвение, но мёртвым вы мне бесполезны. Большее, на что вы сейчас способны, это истечь кровью в моей постели, так что лучше оставайтесь в своей». Поддавшись иррациональному порыву, Элай быстро спрятал записку под одеяло и несколько раз глубоко вдохнул, усмиряя сердце. Кёниг всё же снизошёл до того, чтобы объясниться. Здравый смысл или попросту жалость заставили его впервые отказаться от воскресной встречи — и небо при этом не упало на землю, и реки не вышли из берегов. Элай откинул голову на подушки и бездумно уставился в потолок. — Зачем я вообще тебе нужен, проклятый ублюдок?.. — прошептал он неслышно. Но сколько бы он ни гонял по кругу одни и те же вопросы, ответов на них по-прежнему не находилось. Элай лежал так какое-то время, чувствуя, как поселившееся в нём волнение постепенно сходит на нет, словно он сжимал под одеялом официальное разрешение на спокойный сон без тревог за себя и свою семью. Потом веки стали тяжелеть, и вскоре он и впрямь забылся недолгим сном, так и не выпустив записки из рук. А когда проснулся, понял вдруг, что не хочет больше лежать, будто парализованный, в апартаментах, где всё уже насквозь провоняло горькими снадобьями и омерзительной болезнью. И словно поступая наперекор словам короля, кликнул Яна, чтобы тот помог ему одеться как положено и встать. *** Летели дни, и мало-помалу раны Элая заживали. Отто чутко следил, чтобы Элай как можно чаще вставал и расхаживался и чтобы слуги не забывали делать примочки на пострадавшие плечи. Его наставления Элай выполнял куда охотнее, чем наказы лекаря, поэтому без лишних вопросов принимал из его рук любые лекарства и делал ровно то, что было велено. Элая удручала собственная немощь: если в рубашку он уже умел влезть без посторонней помощи, то держать что-то тяжелее вилки пока ещё был не в состоянии, а о том, чтобы сесть на коня или взять в руки меч, вообще не могло быть и речи. И хотя он старался сосредоточиться на скорейшем выздоровлении, лишившись любимых занятий, всё равно начал впадать в хандру. Если раньше он хотя бы мог укрыться от действительности в выдуманных мирах и чужих приключениях, изложенных на бумаге, то теперь двери библиотеки оказались для него закрыты навечно. Отправлять за книгой слугу он не хотел — любил выбирать сам, когда шагал вдоль стеллажа и вёл рукой по корешкам, собирая пыль на кончиках пальцев, и смотрел сквозь полки на Виту, идущую с другой стороны… Думая о том дне, Элай всё боялся, что сама же Виталия и стала доносчицей — такое предательство оставило бы в его сердце безмерно глубокую рану, — поэтому испытал громадное облегчение, когда выяснил, что на можжевеловой поляне их попросту застал лесной патруль. Король оказался слишком суеверен, чтобы трогать блаженную — и Вита как ни в чём не бывало продолжала порхать по пыльным полкам своей библиотеки. Возможно, в этом не хватало знаменитой кёниговской справедливости, но едва ли Элаю стало бы легче, если бы ещё и Виталии пришлось расплачиваться за его минутную прихоть.  Второй отсрочки Элай не получил — и с новой недели их воскресные встречи с королём возобновились. Первые из них дались ему очень непросто. Рядом с Кёнигом он теперь испытывал не просто страх, а первобытный звериный ужас; звук тягучего голоса парализовал, а от первого прикосновения к коже он чуть не вскрикнул. Кёниг, однако, не стремился мучить его ещё сильнее и никак на это не реагировал, а в некоторых моментах проявлял удивительное благоразумие. Например, он сменил ненавистное Элаю розовое масло льняным, очевидно предвидя, что от запаха розового того попросту может вырвать. А чтобы не травмировать понапрасну, помогал себе рукой, заставляя Элая ожидать в самой унизительной позе из возможных. Когда наступал момент использовать его тело, Кёниг двигался неторопливо и достаточно осторожно, но всё равно едва начавшие заживать раны будто заново вспарывали ножом, и Элай изо всех сил стискивал в зубах угол подушки, чтобы не кричать в голос. Когда он, пошатываясь, доходил до своих покоев, снимал одежду и, с трудом перешагнув бортик уже приготовленной слугами ванны, ложился в тёплую воду, та всегда окрашивалась в розовый цвет. Но потом прошло и это. В другие дни король ему не докучал, сам Элай тоже не искал с ним встреч, а если где и видел, то только на тренировках. Для ежедневных прогулок Элай выбрал крытую галерею второго этажа, которая, несколько раз изломившись, тянулась над всем внутренним двором. Там редко кто бывал, и Элай мог спокойно наматывать туда-обратно свои обычные, предписанные Отто, пять тысяч шагов, без опаски с кем-то повстречаться. Внушительную часть двора занимала просторная тренировочная арена, где проходили фехтовальные поединки стражников. Элай уже выучил, в какой примерно час там собираются наиболее опытные воины, и время своих прогулок стал подгадывать под них. В такие моменты он чуть не по пояс высовывался с галереи, алчно наблюдая, как тяжёлые мечи описывают ровные дуги и сталкиваются друг с другом, высекая искры, слушал звонкий лязг стали, призывные подбадривающие крики — и почти что чуял щекочущий ноздри запах благородного металла.   А несколько раз, вместо стражников, на арене появлялся король, сопровождаемый тремя ассистентами. Тогда Элай, которого и так не было видно в тени, прятался за колонной и стоял там всю тренировку, не сводя с Кёнига внимательного взгляда — и чем больше наблюдал, тем лучше изучал его сложные опасные движения, подмечал скорость реакций и запоминал излюбленные приёмы. Обычно король был достаточно хладнокровен и действовал обдуманно — кроме единственного раза, который случился в день, когда Элай получил записку.  Кёниг тогда, отчего-то не сдержавшись, вдруг обрушился всей своей мощью на двух спарринг-партнёров и даже успел пустить им кровь, прежде чем вмешался третий. После чего он быстро остыл, тренировка продолжилась заурядно, и вряд ли кто-нибудь вообще понял, что произошло. Лишь Элай догадывался, что так король старался унять злость на самого себя. Во всяком случае, Элаю хорошо были знакомы эти неряшливые агрессивные выпады, которые получались у него самого, когда он переживал вспышку гнева.   Элай думал об этом эпизоде не дольше, чем длилась тренировка, а потом и вовсе выкинул из головы. Сесть на Витязя ему предстояло ещё нескоро, однако Элай наведывался в конюшню каждый день между завтраком и обедом — в часы, когда там не бывало никого из знати. Когда он только начал вставать и пришёл сюда впервые, все лошади, будто соскучившись, потянулись к нему, как к старому другу. Витязя он любовно похлопал по крупу, Палладу крепко обнял за крупную голову и даже угостил сахарком маленького жеребца принца Филиппа. А вот когда Афина сунула к нему свою длинную красивую морду, стукнул её меж глаз. Ему тут же стало совестно и он протянул руку, чтобы её погладить, но лошадь отпрянула вглубь денника и больше к нему не подходила. Напрасно Элай пытался потом подманить её, принося всё новые лакомства — Афина оставалась к ним равнодушна, а его самого будто и вовсе перестала замечать, и вскоре он с сожалением оставил попытки с ней помириться. С наступлением осени Элай не мог думать ни о чём другом, кроме встречи с семьёй. Он в полной мере осознал, какой рискованной была идея тащить в это место Алийю и маму, и уже не единожды раскаялся в своём ребяческом капризе. Однако разум постепенно оттеснял пережитое и всё чаще уводил Элая в фантазии, где он всегда находил утешение. В какой-то момент в реальности стало для него слишком страшно, и Элай теперь подолгу позволял себе мечтать о долгожданной встрече и уже распланировал первые дни. Он успел выбрать в Ликштене пристойную гостиницу, за которую поручился мастер Отто, и знал теперь, что за индейкой на огне да с ароматной хрустящей корочкой нужно идти в «Бродвинский утёс», в новомодной таверне Лу подают сырую рыбу с рисом, а самое честное пиво наливают в трактире «На Кельин» — но не в том, который у въезда, а если пройти чуть вглубь Главной улицы и свернуть у фонтана налево.   Он уже явственно представлял, как первым делом отведёт родных к Лу, как им принесут на блюде ворох морских гадов, которых они в жизни не видели. А Элай примется нахваливать их, будто сам ест каждый день, и Алийя будет морщить нос, смеяться и говорить, что всё это он выдумывает, что такое вовсе не едят, а маме будет очень неловко за них обоих… Элай понимал, что встреча эта наверняка станет их последней, но поклялся себе не омрачать её ни скорбными мыслями, ни горькими словами. Он мечтал сделать так, чтобы мама и сестра навсегда запомнили его счастливым, а в ответ стали бы счастливым воспоминанием и для него самого.