Цепи Гименея

Элай наступал, нанося быстрые выверенные удары, в то время как Тибур двигался по периметру арены с щитом в руках и через каждые три выпада бил сам. Элай блокировал, отклоняясь, Тибур опять укрывался и продолжал командовать из-за щита: — Быстрее. Чётче. Локоть выше. Близился конец тренировки; Элай уже порядком выдохся, но старательно исполнял команды, пока не почувствовал, как ноет правое плечо. — Передохнём? — предложил он, отступая.  — У вас три минуты. Элай прислонил меч к ограде, снял со столба флягу и, промочив горло, оглянулся на ворота замка. Ожидая семью со дня на день, он взял привычку часто туда поглядывать: то гуляя по открытой галерее двора, то тренируясь на арене с Тибуром, то навещая Бажену. Привычка больше походила на одержимость, но иначе Элай боялся пропустить момент, когда в ворота въедут трое всадников в дорожных плащах с вышитым на спинах гербом Этингера. А ему непременно хотелось быть первым, кто узнает, что его семья благополучно доставлена в Ликштен. Он хорошо помнил тот пасмурный дождливый день в начале мая, когда хромой ефрейтор и два его подчинённых седлали лошадей в этом самом дворе. Элай тогда специально спустился с башни, чтобы посмотреть на их отъезд, но в итоге так и простоял за углом, не решившись подойти. Ему отчего-то казалось, что, вмешайся он, что-то может разладиться. Кроме того, все указания уже были даны Франзеном, самому Элаю совершенно нечего было к ним добавить. Он всё вглядывался в немолодое лицо ефрейтора — огрубелое, изрезанное морщинами, с пепельной щетиной, — и, хотя видел его впервые, чувствовал, что оно принадлежит человеку надёжному и честному. Элаю хотелось верить, что всё кончится благополучно, поэтому после отъезда ефрейтора он совсем не терзался и спал мирно. Он, правда, ждал какой-то весточки из дома — думал, мама напишет ему, когда они с сестрой отправятся в дорогу, — но писем больше не приходило. То ли в суете сборов мама попросту забыла, то ли решила, что в этом больше нет нужды. — Время вышло. К центру! — строго позвал Тибур, и Элай про себя улыбнулся. Его забавляло, как буквально ассистент воспринял требование самого Элая не давать ему спуска, и теперь на каждом спарринге выматывал его до изнеможения, даже когда уставал сам. С мечом в руках Элай чувствовал себя гораздо увереннее, поэтому поспешил возобновить тренировки так скоро, как позволило его состояние. Тянущая боль всё ещё гуляла в мышцах, но Элай уже совсем перестал её замечать, и руки его двигались легко и свободно, а удары мечом выходили с каждым разом всё сильнее и твёрже. Начав с получаса, в конце они проводили на арене уже по два-три часа, и с облегчением Элай ощущал, как к нему возвращается прежняя форма. Да и Тибур всё бойче нахваливал его успехи. А мастер Отто, который часто наблюдал за поединком, усевшись на скамью вблизи арены, непременно заверял в конце, что сегодня Элай справился лучше, чем накануне. Элай делал вид, что с подбадриваниями Отто ему гораздо легче двигаться вперёд, однако себе соврать не пытался: первый раз он попросил мастера побыть на тренировке, когда понял, что до дрожи боится спускаться во двор в одиночку. Рядом с Отто он чувствовал себя в безопасности, хотя безопасность эта была какой-то ненастоящей.  Элай вернулся в центр арены и, заняв стойку, приготовился к обороне. Теперь наступал уже Тибур, а он широко шагал назад, одновременно блокируя, потом отскакивал и опять поднимал меч. Для уставшего Элая упражнение было не из лёгких; он злился, если для отскока ему не хватало былой прыти и Тибур успевал сократить дистанцию, но именно эта злость и подстёгивала его, заставляя в каждый удар вкладывать силы как в последний. Так он исправно работал мечом, пока за спиной не раздался тягучий голос: — Унылый у вас блок. Элай чуть не выронил меч из рук. — Что?.. — оглянулся он. Кёниг стоял у входа, облокотившись о столб и скучающе подперев подбородок ладонью. Как обычно, его сопровождали ассистенты — трое рослых мускулистых парней, — которые уже расчехляли оружие, насмешливо поглядывая на Элая. — Я сказал, блок тоска. Выпрямившись, Кёниг подхватил прислоненный к ограде меч и ступил на арену. Сегодняшний его меч для тренировок был тяжеловесным на вид и непомерно длинным. Пока король шёл к центру, неторопливо крепя на ходу ножны, их кончик с характерным скрежетом царапал деревянный настил. Возле замершего Элая Кёниг остановился, вытянул меч из ножен, чуть отклонившись для этого назад, и взвесил в руке: — Ну что? Нападать будете?  Элай помотал головой. — Тогда проваливайте. Ваше время вышло. Вряд бы ли король атаковал со спины, однако Элай постарался обойти его по широкой дуге, чем снова развеселил ассистентов. Разминувшись с ними, он принялся собирать с земли тренировочное оружие, не смея поднять головы. Молчавший до сих пор Отто поднялся со скамьи. — Хаас, тебе наскучил твой личный тренировочный зал? — спросил он. — Я думаю, тебе стоит… — Я вот тоже думаю, не загостился ли ты? — перебил Кёниг. — Герда там вся, должно быть, по тебе истосковалась. — Моя жена с пониманием относится к моей работе, — ответил Отто с прохладцей. — Так иди и заканчивай её, пока мы будем в Кельине. — Вы не едете?.. — Элай внутренне содрогнулся. — Инженеру нечего делать в свите короля, — бросил Кёниг. — Ступай, Отто. Мастер поклонился и даже сделал пару шагов прочь, но тут, будто вспомнив о чём-то весёлом, обернулся: — Меня всё мучает вопрос. Если ты вдруг не приедешь на свадьбу, то Королевскую охоту отменят или переименуют? Кёниг криво улыбнулся, но стоило Отто скрыться за поворотом, улыбка спала с его губ. — Когда мы вернёмся, велите ему возвращаться домой, — велел он Элаю. — Почему я? — Потому что это за вами он таскается, как на привязи. Элай неуступчиво сжал губы, и Кёнигу это не понравилось. — Не сделаете сразу, на обед вам подадут кобылу, на которой вы приехали. А не сделаете снова, отужинаете своим жеребцом. Вам понятно? Элаю пришлось себя пересилить. — Да, мой король, — кивнул он. — Вот и славно. А теперь проваливайте. И кстати, — добавил Кёниг, — если хотите знать, почему он вокруг вас так вьётся, спросите его о Гионе. Взяв длинный меч наизготовку, Кёниг повернулся к центру, где его уже ждали готовые нападать ассистенты. С первым ударом их клинков Элай вручил подобранное оружие Тибуру, развернулся и зашагал к замку, думая о злосчастном Кельине. Ещё тогда, в самом начале зимы, Элая привела на Север дерзкая мысль свататься к овдовевшей принцессе — и после недолгой остановки у Джорданов он намеревался ехать в Кельин. Его судьба распорядилась иначе, а вот Кельинская получила предложение от какого-то герцога и теперь, планируя свою уже третью свадьбу, мечтала видеть у себя в гостях членов королевской семьи.  В другой ситуации Кёниг не стал бы покидать Этингер ради свадьбы провинциальной аристократки, но в разгар войны наличие у её нового жениха семи тысяч обученных воинов сделали его более благосклонным. И вот уже третью неделю вся королевская свита собиралась в Кельин. В своём приглашении Кельинская упоминала лишь «короля и королеву Кёниг», и неясно было, обозвала ли она королевой Элая или намеренно его проигнорировала, имея в виду Волду. Но поскольку нормы этикета требовали присутствия на свадьбе всех троих, а визит всё равно обещался двухнедельный, вопрос об участии Элая решился сразу. Для Элая эта поездка была только в тягость. Во-первых, она гарантировала, что он разминётся с ефрейтором, а мама и сестра одни вынуждены будут скучать в Ликштене, дожидаясь его возвращения. Во-вторых, хоть физически Элай уже вполне оправился и даже рассчитывал сесть на коня во время традиционной забавы для знати — трёхдневной Королевской охоты, — душевных сил у него не было ни малейших. Элай хорошо научился этого не показывать, но та ночь в подземельях что-то сломала у него внутри — и всё уже было не таким, как раньше. Часто запястья его болезненно дрожали и, скрывая это, он стал носить котту с длинным рукавом до самых кончиков пальцев. Еда потеряла всякий запах и вкус, и Элай почти не глядя брал что-то с тарелки и клал в рот — только чтобы не испустить дух на следующей тренировке. А сон его был тягостным и неспокойным: ему всё чудились за дверью грубый топот солдат и голос капитана Фидлера, и он вскакивал с кровати, хватаясь за меч, который держал теперь по ночам на соседней подушке. Жизнь в постоянном страхе изматывала, сводила с ума, и Элай точно знал, что не выдержит четырнадцать дней кряду находиться подле короля. До этой минуты он уповал лишь на то, что компания Отто поможет ему это перетерпеть. Но новость, которую к тому же он услышал не от самого Отто, а от глумящегося Кёнига, ввергла его в полное отчаяние. По пути к замку он так себя накрутил, что, не успев войти в холл, обрушился на мастера с испуганной злостью: — Почему не сказали?! Мы с вами сколько этот Кельин обсуждали? Что мне теперь делать?! Что я буду делать там один, отвечайте! — Простите, Ваше Сиятельство, я не подумал, что это для вас так важно, — невозмутимо поклонился Отто, и только тут Элай заметил какого-то маячившего за его спиной усача. Одной рукой тот придерживал сложенные на подоконник стопки пёстрых тканей, другой прижимал к груди чёрную бархатную подушку с нашитыми в несколько рядов разноцветными стеклянными пуговицами. — Это господин Яков, — представил Отто. — Вчера вы, помнится, обмолвились, что у вашей сестры нет ничего теплее ситцевого платья. Я взял на себя смелость пригласить к вам портного. Его отец шил ещё мою крестильную рубашку, поэтому и господину Якову я тоже полностью доверяю. Портной поклонился: — Я сделаю ей платье из мериносовой шерсти с плотной подкладкой — как носят все северянки. Его Сиятельству нужно лишь выбрать цвет. К такому Элай оказался не готов да и момент был неподходящим, но спорить с Отто чаще всего было бесполезно. Подойдя к портному, он бездумно перелистнул несколько образцов с верхней стопки, глянул на блестящие стекляшки, любезно сунутые ему под нос. — Не знаю, — пожал он плечами. — Сделайте на свой вкус. — Постарайтесь описать её внешность, чтобы я подобрал подходящую палитру. Элай опять пожал плечами: — Да она как я, только симпатичней. И волосы совсем короткие. — Спасибо, Ваше Сиятельство, я всё понял, — Яков отвесил низкий поклон. — Сегодня же вечером лично отобранные мною ткани будут у вас.  Элай нервно ждал, пока Яков соберёт в охапку все свои обрезки, ещё раз неуклюже поклонится и отойдёт достаточно далеко. Но когда повернулся к Отто с намерением высказать всё, что ещё не успел, запал его моментально иссяк. Вспомнив, что должен будет сделать, он стыдливо отвёл глаза. — Хаас велел вам меня выгнать? — с пониманием усмехнулся Отто. — Жалеть об этом не стоит. Этингер уже давно мне не дом. Здесь слишком зябко, — он поёжился, как бы подтверждая свои слова. — Хотя с вашим появлением здесь стало теплее. — Скучаете по семье? — спросил Элай с неловкой надеждой. — Как и вы. Но я тоже их скоро увижу, и эта мысль согревает меня сильнее, чем удручает то обстоятельство, что Хаас боится видеть меня здесь и дальше. — Это не в первый раз? — Конечно, нет, — Отто легко улыбнулся. — Так выглядят наши с ним семейные встречи. Сначала он обращается ко мне за помощью, а когда моя задача выполнена, торопится выпроводить, словно его королевский авторитет тает с каждой минутой моего пребывания в замке.  Элаю вновь стало очень больно за мастера. — Без вас Этингер не добился бы успехов в этой войне, — сказал он. — Как и в прошлых. Но моё имя всё равно не упомянут. Да полно об этом, Ваше Сиятельство. Я сделал здесь всё, что хотел, и даже больше. А если о чём жалею, так это о том, что мне не довелось встретиться с племянниками. Последний раз я видел их без малого четыре года назад.  — Почему вы просто не пойдёте в Южную башню? — удивился Элай. — Я уже не раз просил Волду об этой встрече, но она не считает меня достойным её. Элай подумал немного и вдруг спросил: — Кто такой Гион? Лицо мастера окаменело, и даже губы его, и без того изящно тонкие, сжались в полоску, но уже секунду спустя он взял себя в руки и привычно улыбнулся: — Он был мне сыном. — Вы же говорили, что своих детей у вас нет. — Живых нет. Гион умер младенцем. Вряд ли Отто было приятно вспоминать о смерти сына, но Элай продолжал пытливо смотреть на него. Вздохнув, Отто провёл ладонью по лысине. — Я никогда не делал из этого тайны, Ваше Сиятельство. С этим грехом мне жить до конца дней.  Когда я только приехал в Ликштен и начал изучать инженерию, со мной училась одна девушка; мы вместе посещали курс астрономии. Она была обещана другому, но нас — глупых, влюблённых и совсем ещё юных, — это не могло остановить. Вскоре она родила нашего сына, хотя знала, что за это её отчислят и лишат всех привилегий. Мы нарекли его Гионом в честь созвездия южного неба. Мальчик родился совсем слабым и умер спустя два дня, так толком и не подав голос. Конечно, её исключили, она уехала домой, и мы больше не виделись. Даже не знаю, что с ней сталось. Он внимательно посмотрел на Элая: — Представьте себе, Гион родился в тот же год, что и вы. И даже в тот самый день. Такое совпадение не могло меня не тронуть. Не подумайте ничего плохого, Ваше Сиятельство, просто наше с вами знакомство заставило меня вспомнить милые сердцу дни. Если бы мой сын выжил, сейчас он был бы как вы. Любые ответные слова прозвучали бы нелепо и скудно, но Элаю было совестно расставаться с мастером на такой ноте. Он решительно мотнул головой: — Пойдёмте. *** Он никогда не являлся в Южную башню без приглашения, однако королева приняла их сразу же. Выйдя в гостиную, она тепло поздоровалась с Элаем, а вот с Отто ограничилась холодным кивком. — Вас так давно не было, — произнесла она в своей обычной кокетливой манере. — Неужели вам до сих пор нездоровится? — Окажите мне услугу, — сказал Элай. — Позвольте мастеру Отто увидеться с племянниками. Волда нахмурилась и какое-то время недовольно молчала; лицо её несколько раз менялось, словно внутри она вела с собой трудную борьбу. — Вы моя должница, не забыли? — напомнил Элай. — Только ради вас, — наконец сдалась королева. — Скажем, в следующий вторник… — Прямо сейчас, — оборвал он. — К тому же вы давно грозились меня им представить.  — Как вы, однако, напористы, — Волда игриво подмигнула. — Хорошо, я их приведу. Её не было долго, больше получаса, и за это время Элай с Отто успели выпить по бокалу предложенного им вина. В предвкушении встречи Отто нервничал, и Элай не лез к нему с расспросами, а просто молча цедил своё вино, гадая, какими окажутся дети королевы, которых он прежде видел только пару раз и издали. Наконец за ними явился слуга, чтобы пригласить вглубь апартаментов. На обещанную встречу Волда привела лишь Филиппа и Катерину; у принцессы Риты, по её словам, шёл важный урок танцев, который никак нельзя было прерывать. Элай пожалел, что сгоряча настоял на немедленном свидании, однако Отто был счастлив и этому. Пока он тихо беседовал с детьми, усевшись на диване в одном конце комнаты, Волда с Элаем устроились за бутылкой вина в другом. Элаю было немного любопытно, о чём они говорят, и он бы мог расслышать, если бы напряг слух, но королева склонилась к нему через стол: — Видите, какая осанка? А как он держит подбородок! Прирождённый король, правда? — упоённо шептала она, указывая глазами на сына, словно они обсуждали породистого жеребца. — Одиннадцать учителей занимаются с ним по восемь часов в день. Филипп при этом оказался бледным и совершенно невыразительным мальчиком, чертами лица больше напоминавшим Гаспара. В отличие от Катерины, которая куда охотнее поддерживала беседу, он в основном молчал, только кивал с рассеянным видом, когда Отто о чём-то спрашивал. — С Отто тоже занимались, — заметил Элай. — Ему это не пригодилось. А вот Филипп сядет на трон. Вы ведь не принесёте Хаасу сына? Час спустя отмеренное Волдой время вышло. Отто с огорчением расставался с детьми и дольше всех не мог проститься с Катериной. — Моя дочь просто дура, — фыркнула королева, глядя на их тёплые объятия. — На днях отказала наследнику Фруэльского престола. А это был уже четвёртый кандидат. Катерина больше думает о науках, чем о достойном замужестве. Как будто я не знаю, что это Отто присылает ей книги! Женщине в наши дни не положено быть слишком умной. После ухода детей Отто долго благодарил Волду, и глаза его при этом растроганно блестели. Волда же, не удостоив его и взглядом, обратилась вновь только к одному Элаю: — Оставайтесь на ужин. А после сыграем в «Пиковую девятку», — но когда Элай туманно пожал плечами, всё-таки сжалилась: — Ладно, оставайся и ты. Всё равно играть в «Девятку» вдвоём гиблое дело. Правила хоть помнишь? — Я их не забывал, — улыбнулся Отто. *** Играть в «Девятку» вдвоём и впрямь было бы скучно, когда ты знаешь карты противника, просто видя свои, а победить обречён тот, кому расклад достался удачней. Вначале игра протекала в непривычной для этих апартаментов тишине: только монеты позвякивали, когда кто-то пропускал свой ход, да шелестели карты. Выиграв первый тур с крупным счётом, Волда сгребла все лежавшие на столе метрики и наконец немного оживилась. — Стыдно признаться, но без зануды Гаспара я скучаю. А ещё очень за него боюсь. В прошлый раз его чуть не убили на границе! Ты помнишь это? — спросила она Отто, который сильнее всех проигрался и теперь неторопливо раздавал карты.  — Ещё бы не помнить. Его приняли за мелкого контрабандиста. — Мелкого? — Элай поднял брови. — Какое, должно быть, страшное было оскорбление для графа.   — Смейтесь-смейтесь! — обиделась Волда. — Кстати, а знаете, что сделало ваше чудовище? Хаас отправил своих головорезов в Зонне, будто бы Герт не справляется сам. Теперь мой бедный деверь как пленник в собственном городе! — Зонне — стратегически важный объект, любой главнокомандующий усилил бы защиту в разгар войны, — возразил Отто, задумчиво глядя в свои карты. — Я, конечно, женщина и ничего не смыслю во всяких там стратегиях, но даже я понимаю, когда отряд посылают для помощи, а когда для слежки. Ходить будешь? — Даже не знаю, чем. Таких себе насовал… — Тогда монеты на стол — и пропускай! А вы что скажете? — обратилась она к Элаю. Карта на второй круг не пришла и ему, все козыри очевидно достались королеве, и он уже мысленно посылал слугу в свои покои за вторым кошельком. — Не думаю, что Восточный фронт можно прорвать через хребет. Там двум лошадям на тропе не разойтись. Но и лишняя охрана не повредит. Пусть барон Глёкнер не принимает это на свой счёт. — Вечно вы так: ни рыба, ни мясо! — поморщилась Волда и снова повернулась к Отто: — Ходи же, наконец! — Сейчас твой ход, Волда. — Да, верно… Бедный Герт не сможет приехать в Кельин. Гаспара тоже там не будет, — она расстроено кинула на стол пять золотых метрик. — И мне придётся таскаться за этими старыми курицами по всему саду и вежливо слушать сплетни последних лет про чьих-то умерших мужей, родившихся детей и новые рецепты грязевых ванн из фекалий сулайских пиратов! — Можете таскаться по саду за мной, — предложил Элай. — Я ни про чьи фекалии сплетничать не буду. Сразу остыв, Волда подмигнула, и какое-то время игра шла мирно, пока она не пропустила второй ход подряд. — Это вы девятку держите? — нахмурилась королева. — Кто знает, — ответил Элай. — Поставьте девятку — и я выставлю вам пикового валета. Я же знаю, что дама у вас. — Не понимаю, о чём вы. — Ну, давайте, — Волда игриво толкнула его ногу под столом. — Валет с дамой должны стоять рядом. — Пиковая дама у меня, — сказал Отто. — Будете ходить или платить, Ваше Сиятельство? Элай слегка отодвинулся от Волды, будто мастер застал их за чем-то постыдным, и выставил шестёрку треф. — Кстати, всё хотел спросить. Почему эта Кельинская тоже принцесса? Я думал, принцесс на Севере всего две — и обе Кёниг. — Это не титул, а злая шутка нашего прадеда, — ответила Волда.  — Скорее, жест уважения, — поправил Отто. — Видите ли, настоящее имя принцессы Кельинской — Ирма Фаргер. Она потомок короля Фаргера — последнего из старой правящей династии. Он был свергнут нашим прадедом. Передача власти прошла мирно, и в знак доброй воли всем новым поколениям Фаргеров позволено было сохранить эту форму обращения. — Впервые о подобном слышу. — Это потому что мой брат всегда рассказывает только половину — ту, о которой приятно говорить, — сказала Волда. — Но эта история вовсе не о благородстве победителя. — Как понять? — Элай выставил долгожданную червовую девятку, и Отто, расставшийся уже с пятнадцатью метриками, поспешил наконец сделать свой ход. — Как вы уже догадались, Ваше Сиятельство, наш род вовсе не уходит корнями в глубокую древность, — сказал он. — А основавший его человек — наш прапрадед Арн Винтерхальтер — так и вовсе не был знатным. — Зато ушлым, — вставила Волда. — Долго окучивал одного графа, пока тот не посвятил его в рыцари. — Арн убил графа на дуэли, а его вдову взял в жёны. Вместе с землями он получил достаточное влияние, чтобы сына своего — нашего прадеда Хролфа — женить на герцогине. Прадед был мудрым политиком, сумел собрать вокруг себя нужных людей — и те помогли ему устроить государственный переворот. Фаргеры, которые четыреста лет правили Этингерским королевством, были свергнуты, столица перенесена из Кельина в Этингер. Нынешние спорные земли в то время принадлежали Кастель-Арку, но король Хролф завоевал и их. Так что, как видите, Ваше Сиятельство, мы захватчики, — широко улыбнувшись, Отто скинул последнюю карту. Элай принялся отсчитывать тридцать метрик, но сбился и начал с начала. — И что потом? — Король Хролф считается одним из величайших государственных деятелей Севера, — ответил Отто. — При нём Этингер достиг своего расцвета. — Ну а дед наш оказался с гнильцой, — сказала Волда. — Просвистел всё, чего добился Хролф. Он был слишком мягок и всего на свете боялся.  — Действительно, при нашем дедушке — короле Рихтере Первом — состоялась самая разорительная война с Кастель-Арком, в которой мы потеряли половину земель. Наш отец король Рихтер Второй всю жизнь посвятил тому, чтобы вернуть былое при Хролфе. Он преуспел, и теперь Хаас продолжает его дело. Элай уложил монеты в три равные стопки и одну за другой подвинул к Отто. — Так а в Кельине-то что было? Отто как-то замешкался, и Волда его опередила. — Резня, — сказала она. — Хролф привёл своих людей к Кельинскому замку, но боя не было. Короля Фаргера предали те, кому он больше всех доверял. А после — как выразился мой брат — мирной передачи власти, всех, кто остался верен свергнутому королю, привели в тронный зал и заставили раздеться донага. И на его глазах вспороли от брюха до горла, будто свиней. Потом Хролф запер всех Фаргеров в Кельине, обозвал принцами и принцессами и оставил заживо гнить в руинах собственного замка. Вот каким великим был наш больной прадед! — Не говори такое, — пожурил Отто. — Всем известно, что слухи о тех событиях преувеличены. У прадеда был довольно жестокий нрав, но он был справедливым правителем. — Знаешь что, мой любезный? — наклонилась к нему Волда. — Нрав — он как член: чем твёрже — тем лучше, но не всем нужно его показывать. Это отец был справедливым правителем, а Хролф — больным извергом! И Хаас весь в него, такая же больная тварь… — Хватит. В голосе Отто проступили жёсткие нотки, но Волда этого не заметила. — Он всю жизнь был ненормальным! С самого своего детства. Ты помнишь, как он ломал свои игрушки? — Своими же руками и чинил. — Только чтобы сломать вновь! Даже не сломать, нет — изувечить, изуродовать. Потом залатать и снова изувечить, и снова залатать… Кажется, его завораживало, как один процесс проистекает из другого. Элаю захотелось вдруг по-детски закрыть уши. Он с силой стиснул свои карты — и помял. — Разве ты не видишь?! Он сам больной и поломанный — и всё кругом хочет сделать таким же!.. — Ты забылась, Волда! — Отто хватил кулаком по столу. — Хаас — наш брат. Но что важнее — он наш король. Не смей о нём так говорить!   Монеты, выпрыгнувшие из-под его руки, медленно покатились по скатерти; две звякнули на полу, под третью Элай успел подставить ладонь. В карты уже никто не играл, и они валялись на столе неаккуратной россыпью. Волда презрительно оскалилась: — Послал же господь двух братьев: один подлец, другой — трус. Вот повезло, так повезло! Зато сестра была совсем другой… Соммер была лучше нас всех вместе взятых.  — Прошу, не начинай. — Не затыкай мне рот! Ты даже не знаешь, как я по ней скучаю. — Я тоже, Волда. Я думаю о ней каждый день, — сказал Отто с грустью. — Я виноват в том, что не смог её защитить. Мне остаётся лишь молиться. — Что толку от твоих молитв. Единственное, что ты тогда должен был сделать, ты не сделал. — Это бы её не вернуло. И от боли бы не спасло. — Та боль была не только твоей, но ещё моей и маминой. А ты решил за нас всех! Не выдержав больше их перепалки, Элай сгрёб все карты и громко постучал колодой о стол: — Кто сдаёт? Напряжённая атмосфера, воцарившаяся после ссоры, так никуда и не делась, и по истечении нового круга Отто, не желая дольше раздражать королеву, расплатился за проигрыш и откланялся. Оставшись вдвоём, они и сами сделали приличную паузу, чтобы выпить мятного чаю и дать страстям вконец улечься. Потом снова вернулись к игре. Усевшись за стол, Волда с энтузиазмом принялась тасовать колоду. — Итак, во что сыграем? Без Отто мы можем в полной мере предаться азарту. — Хотите увеличить ставку? — Деньги — это скучно! — рассмеялась королева. — Я богата, вы богаты, какой в этом интерес?.. Сыграем лучше на вопросы. Если проиграете, то честно ответите на мой вопрос, а если выиграете — я отвечу на ваш.   — Откровенно и без утайки? Волда церемонно прижала руку к груди: — Выложу вам всё как духовнику. — Сдавайте, — решился Элай. Однако он не успел ни сочинить достойный вопрос, ни даже подснять колоду — в гостиной появился слуга королевы.   — Господин Мэйлиан, ваш слуга Ян передал, что всадники из Флиппейи вернулись. Элай вскочил из-за стола: — Где они? — В тронном зале. На ходу пробормотав извинения, Элай вылетел из покоев королевы. В коридоре он себя ещё сдерживал, но у главной лестницы понёсся со всех ног, скользя по начищенным ступеням и лавируя между испуганными придворными. Взбежав наверх, он миновал площадку с колоннами, каменный мост — и на полном ходу почти что врезался в толпу людей. Король не любил общаться с просителями, поэтому в редкие дни приёма перед тронным залом скапливалась внушительная очередь придворных и горожан, ожидавших минутной аудиенции. Аванзал был маленьким и душным, распахнутое настежь единственное окно не спасало; женщины энергично обмахивались веерами, мужчины нетерпеливо тянули шеи, выглядывая тех, кто покидает зал. Элаю чуть ли не силой пришлось продираться сквозь этих раздражённых, недовольных людей, и их липкая нервозность, будто бы зараза, быстро передавалась и ему.  Стоявшие у входа стражники пропустили его беспрепятственно, и когда сомкнувшиеся за спиной двери отсекли сердитое людское жужжание, стало удивительно тихо. Обычно во время приёма зал наполнялся звуками, схожими с шелестением листьев на ветру: люди шептались, утомлённо мялись с ноги на ногу, заучивали обращение к королю, шевеля губами и сверяясь с подготовленным текстом. Но сегодня здесь стояла абсолютная, плотная тишина. Всё внимание людей было приковано к тронному возвышению, на ступенях которого, преклонив колено, стоял хромой ефрейтор, а все их взгляды были обращены к сидевшему на троне королю. Здесь же, по правую его руку, стоял и Отто, и тоже внимательно слушал доклад ефрейтора. По сосредоточенному лицу Кёнига нельзя было прочесть ничего, зато Отто стремительно бледнел, а увидев Элая, порывисто шагнул ему навстречу: — Ваше Сиятельство… — Я сам, — остановил его Кёниг. Он поднялся с трона и сделал несколько грузных шагов навстречу. Было невероятно трудно смотреть ему в глаза, но ещё труднее было бы не смотреть. Скверное предчувствие, охватившее Элая ещё в момент, как он вошёл в зал, с каждой секундой лишь крепло. — Элай, новости очень плохие, — сказал Кёниг, подойдя. — Флиппейя уничтожена Зевской лихорадкой. Ваша семья погибла. Я сожалею. Повинуясь его знаку, ефрейтор тоже приблизился, достал что-то из перекинутой через голову дорожной сумки и протянул Элаю со словами: — Мы нашли это в доме, который вы указали. В руках Элая оказалась небольшая тряпичная кукла. Он повертел её, тщательно осматривая и мечтая ошибиться, хотя знал уже, что ошибки тут нет. Правая рука была оторвана да и платьице сильно истрепалось, зато из головы всё ещё торчали две косички из ниток, которые Элай сам заплетал много раз. А на переднике красовалась выцветшая заплатка, которую Элай собственноручно штопал, взяв с Алийи слово, что та никому не скажет. Ефрейтор тихо рассказывал о случившемся, но до Элая его слова долетали как из какого-то сна: — …Когда мы заглянули в ангар, нашли лишь обугленные тела. Стражники Пайолы согнали туда всех жителей деревни, даже не смотрели, кто болен, кто нет… старики ли, дети ли… Никто не спасся, в домах остались только мёртвые. Элай продолжал безмолвно теребить куклу, словно она была способна поведать ему что-то другое. — А эту куклу держала в руках девочка. Наверное, она пыталась убежать, когда они нашли её и закололи. У неё на лице не было следов лихорадки. Успей мы на три дня пораньше… Но кто же мог знать?..  Ефрейтор умолк, и снова стало очень тихо. Элай водил пальцами по румяным нарисованным щёчкам, по блестящим бусинам, обнявшим шею крохотным ожерельем, по выпачканным кружевам юбки — и наконец поднял голову. — Какие волосы были у девочки? — Волосы?.. — ефрейтор задумался. — Да как ваши. Только короткие. Элай судорожно смял улыбающееся личико с двумя голубыми пуговицами на месте глаз.