Цепи Гименея

Элай смотрел на протянутый конверт без особой надежды, но всё равно помедлил, прежде чем взять его в руки. Развернув письмо, он даже читать не стал, мазнул взглядом по последней строчке: «Примите мои искренние…» — и сжал в кулаке. — Это последнее? — на всякий случай уточнил он. — Да, из Марцеста, — кивнула Виталия. Они стояли на открытой полукруглой веранде, примыкавшей к зимнему саду. Со всех сторон площадку пронизывал ветер, то завывая под куполом, то спускаясь книзу и колюче теребя волосы и одежду. Элай совсем не чувствовал холода, а вот Вита как всегда поджимала босые пальцы ног под ремешками сандалий.  Наверное, стоило выбрать более погожее место для встречи, но из-за смутной тревоги за Виталию Элай осторожничал. За себя же он не боялся — ему казалось, что он не боится уже ничего. — Спасибо, — он спрятал смятое письмо в карман. Было чувство, что Вита вот-вот расплачется: на лбу её собрались складки, а нос покраснел. Она хотела что-то сказать ему напоследок и приоткрыла рот, но Элай развернулся и быстро зашагал прочь. В передней его встретили притихшие слуги, которые расставляли новый сервиз по полкам только что установленного буфета. Элай отметил, что тарелок стало меньше, а изящного рисунка на них уже не было. Сам буфет тоже выглядел проще предшественника: с медными ручками вместо золотых и не такой высокий. Кто-то словно готовился к тому, что вскоре Элай опять впадёт в буйство — и разнесёт второй, и решил пока поставить тот, что не жалко. Но у Элая больше не было сил на такое. Ничего не сказав, он прошёл в гостиную, где его дожидался Отто, изучая отчёт этингерских агентов с Юга. Смертельную лихорадку не видели уже тридцать лет, но после того как двое больных обнаружились в Бойле, все донесения были сплошь об одном. — Вы получили письмо от барона Литгарда? — спросил Отто, поднявшись навстречу. — Оно было семнадцатым — и последним, — Элай достал конверт из кармана и без сожаления уронил в камин на тлеющие угли. — Не знаю, кому ещё писать. Он и так написал уже всем, к кому мог обратиться без участия людей Кёнига, и даже не побоялся отослать письма через Виталию, минуя королевский стрижатник. И всё равно ответ в каждом письме оставался неизменным. И теперь, глядя как полоска огня медленно съедает неровные строки, он впервые за эту страшную неделю сказал то, что боялся произносить вслух: — Флиппейи больше нет. — Я безумно сожалею, Ваше Сиятельство. — Они так испугались, что даже разбираться не стали. Сожгли живьём сразу всех, — голос дрогнул, и Отто крепко сжал его плечо. Элай видел, что мастер переживает его горе как собственное, но никакие слова, никакие прикосновения не делали эту чудовищную ношу ни на толику легче. Мягко высвободившись из-под его руки, Элай пробормотал то же, что привык отвечать всем, кто лез к нему с внезапным участием: — Благодарю за вашу скорбь, — и ушёл в спальню, где на подушке кровати его ждала улыбающаяся тряпичная кукла, уже выстиранная и любовно зашитая, только всё ещё без руки. Элай поначалу собирался взять её с собой в Кельин, но потом передумал: ему хотелось, чтобы хоть кто-то ждал его здесь, когда он вернётся. ***  Две дюжины карет, будто подхваченные общим течением, неторопливо двигались по Главному тракту, соблюдая равные промежутки. По небу плыли облака, и солнце ложилось на землю пятнами. Деревья по обочине мелькали то быстрее, то медленнее, в зависимости от того, как петляла дорога. Элай с глухим безразличием взирал на однообразный пейзаж и размышлял, что ничего уже не будет как прежде, и тот Элай, который ещё умел радоваться тому, что дышит, не вернётся. Жизнь его была кончена, и он не понимал, для чего продолжает влачить бесполезное существование, словно проживая один и тот же серый, полный безысходности, день. Такой жизнью, подчинённой одной лишь цели — принадлежать королю, — он совершенно не дорожил и даже время от времени раздумывал, а не окончить ли всё это? И тут же, будто учуяв эти опасные мысли, Кёниг усилил его охрану, велев приставить к нему двух телохранителей. Одной из них оказалась женщина — свободный рыцарь, каким когда-то был сам Элай. Он и так не мог никуда деться от своих надзирателей и вынужден был слушать равнодушный ритм их шагов, куда бы ни шёл, а теперь ещё и леди Джейн маячила за спиной, как угрюмое напоминание обо всём, чего он лишился. В лесу шеренга карет двигалась тихо и осторожно, были хорошо слышны пение птиц и надоедливый скрип свинцового карандаша, которым Франзен усердно писал что-то в своей излюбленной тетради. Места в карете было достаточно, однако старик занял всё сиденье, разложив на нём тетради, свитки и пергаменты, будто на столе собственного кабинета, и Элаю пришлось садиться напротив, рядом с королём. С той минуты, как они выехали за ворота замка, тот читал книгу в потёртой серой обложке и не поднимал головы. Франзен ещё долго черкал и перечёркивал, а закончив с этим, распечатал красный конверт и, пробежавшись глазами по строкам, громко цокнул языком: — Граф Ланге увёл свою конницу. — Вот паскуда! — Кёниг захлопнул книгу. — Так он благодарит меня за щедрые подарки? — Похоже, кто-то оказался щедрее, — тихо заметил Франзен. — Напишите моим людям в Йорг, — велел король. — Пусть выяснят, кто. И как можно быстрее. Франзен потянулся за чистым листом. — Думаете, Ланге попытается сбежать в Кастель-Арк? — Если так, в Йорг он не вернётся, а воспользуется моим отъездом. Напишите и на фронт тоже. Пусть роют и там. Франзен кивнул, карандаш в его морщинистых пальцах снова заскрипел. Элай считал, что ему без разницы, что происходит в этой карете, на фронте и даже в целом мире, и не пытался вслушиваться в разговор или мало-мальски думать о графе Ланге. Но мысли его сами собой заворочались, с готовностью цепляясь хоть за какую-то тему, которая не рвала сердце в клочья, и сам того не ведая, он слегка покачал головой. — В чём дело? — тут же вскинулся Кёниг. — Вы не согласны, Элай? Элай нехотя повернулся: — Он не готовит побег. Он увёл конницу, потому что вы захватили Сулотто. — Откуда вы знаете? Вас с августа там не было. — В Сулотто правит Морияди. А он давний любовник графа Ланге. — Что за больные выдумки! — Франзен от возмущения даже перестал писать. — Как вы такое узнали? Элай помялся, прежде чем ответить. — Споил однажды оруженосца Ланге, и у того развязался язык. — Зачем вы пили с оруженосцем? — скривился Франзен. — Норман отправил меня с поля боя слишком рано. Мне было скучно, — ответил Элай и снова отвернулся к окну. Ненадолго в карете повисло молчание. А потом Франзена будто прорвало: — Да вы что, с ума сошли?! Вы отдаёте себе отчёт, во что нам может обойтись ваше наплевательство? Думаете, раз осиротели, то теперь вам всё можно?! Элай стиснул зубы. Веки защипало, а мелькавшие за окном деревья стали быстро расплываться и мутнеть. — Господин Мэйлиан, я к вам обращаюсь! — не унимался Франзен. — Вы же ещё находились в отряде командира Нормана, когда был отдан приказ о захвате Сулотто. Вы же знали, что… — Отвали, старик, — негромко сказал Кёниг. Франзен сердито засопел, а потом снова взялся за карандаш, и какое-то время в неуютной тишине слышались только шорох пергамента да однообразный стук колёс. Закончив, Франзен взял чистый конверт и принялся тщательно складывать исписанный лист до размера записки. — Знаете, из-за чего начинаются все эпидемии, господин Мэйлиан? — спросил он как бы между прочим. — Из-за молчания одного-единственного глупца, который не счёл нужным рассказать о том, что болен. Наверняка и во Флиппейе всё началось с такого же глупца. Плечи Элая дрогнули, по скуле всё же поползла одинокая слеза. Франзен и король сидели с правой стороны и не могли этого видеть, но Элай всё равно плотнее прижался к стенке. Он чувствовал, что ещё одно колкое слово — и ему не сдержаться. — Выходи, — сказал вдруг Кёниг. Элай удивлённо оглянулся, но король смотрел на Франзена. Поджав губы, старик постучал по перегородке за своей спиной, карета плавно сбавила ход и остановилась. Наспех собрав все разложенные по сиденью бумаги, Франзен поклонился, ни на кого не глядя, и принялся неловко выбираться из кареты. Руки его были заняты, и ему пришлось вплотную притиснуться к дверце, чтобы достать до ручки. Король бесстрастно наблюдал за его мучениями. Нащупав ногой ступеньку, Франзен наконец спустился, пятясь задом, прикрыл дверцу локтем и, по-прежнему не встречаясь с Кёнигом взглядом, кивнул кучеру. Карета тронулась с места, а Франзен остался на обочине, дожидаясь свой экипаж. Вид у него был оскорблённым. Какая-то глубокая часть Элая жалела старика, но без него было проще. За короля он не волновался: если бы тот хотел воспользоваться его уязвимостью, сделал бы это ещё в воскресенье, когда Элай явился в его покои чуть живой и полностью разбитый. За то, что случилось тогда, Элаю потом было мучительно стыдно, но в тот момент он не соображал абсолютно ничего. Вначале он долго сидел на кровати, будто позабыв, что нужно делать, а Кёниг потягивал вино, прислонившись к столу. Никто не нарушал молчания. Когда он отставил наконец бокал и присел рядом, Элай вяло потянулся к завязкам на рубашке. — Я буду аккуратен, — произнёс вдруг король, и у Элая безжизненно опустились руки. То, что его жалеет такой человек как Кёниг, вмиг сделало всё абсолютно реальным: и густой едкий дым, и вонь тлеющей плоти, и искажённые ужасом лица людей, которых он знал, их агония и предсмертные крики.   Скрючившись, Элай затрясся всем телом, а из глаз его полились горячие крупные слёзы. До той поры он ещё смел на что-то надеяться, и плакать у него не выходило, но всего три слова, сказанные королём, сломили его окончательно. Вздрагивая от спазмов и давясь слезами, он хрипло, сбивчиво бормотал: «Нет, пусть больно… сделай лучше больно… Ты же можешь… можешь так, чтобы больно…» — пока не почувствовал на загривке ладонь, от которой шло тепло. И тогда он инстинктивно потянулся за этой ладонью и уткнулся лицом в плечо короля. Он плакал громко, взахлёб, как ребёнок, как не плакал в жизни. Грудь его готова была вот-вот разорваться, воздуха не хватало, а он всё плакал, задыхаясь от боли и бессвязно шепча: — Забери это… пожалуйста, забери, ты же можешь… Забери… прошу… Кёниг терпеливо ждал. Он не пытался обнять, но и не отталкивал, а его тяжёлая рука продолжала спокойно лежать на загривке. Постепенно Элай и сам стал успокаиваться, плечи его вздрагивали от всхлипов всё реже. Он бессильно комкал шёлковые полы королевского халата, по которому расплывалось бесформенное пятно его слёз, и чувствовал себя выжатым, пустым и практически мёртвым. Кёниг мягко надавил ему на плечо. — Ложитесь на спину, — велел он, свободной рукой развязывая пояс халата, — и не закрывайте глаз. Теперь Элаю было совестно даже вспоминать о своём жалком срыве, но что ещё унизительней, после той встречи ему стало легче. Словно Кёниг, как чёртова кошка, и впрямь умел оттягивать боль — и внял его спутанным мольбам. — Я считал вас умнее, — внезапно заговорил король. Прошло минут десять, как Франзен покинул карету, и Элай уже успел настроиться, что он так и будет молча читать до самого Кельина. — Понимаю, почему вы тут же не прибежали ко мне делиться откровениями пьяного оруженосца, но всё же вы должны были думать о последствиях. — Да я просто забыл, — тихо ответил Элай. — Вы никогда не думаете о последствиях! Живёте так, будто вас ничто не касается. Войны ведутся не только на поле боя, а славно подгадить способна даже такая мелочь. Каким дураком нужно быть, чтобы этого не понимать? Король был очень зол, но сдерживал себя. Он снова взялся за книгу, раздражённо пошелестел страницами, отыскивая нужную, и хмыкнул: — А может, вы и не дурак. Может, вы, напротив, мерзавец, который хочет, чтобы я проиграл эту войну. Что вы себе навоображали? Что Орсино просто пожмёт вам руку и отпустит на все четыре стороны? Элай промолчал. — Так вы кто: дурак или мерзавец? Вы правда верите, что если Этингер падёт, ваша голова не окажется по соседству с моей? — Я больше ни во что не верю, — ответил Элай. — Мне всё равно. Кёниг вздохнул и сказал уже спокойно: — Сейчас не ко времени, но позже я вам это припомню. Учтите. — Я, конечно, убит горем, но не до такой степени, чтобы терпеть ваши подачки, — огрызнулся Элай. — Хотите со мной что-то сделать — не ждите. Кёниг посмотрел на него долгим взглядом. — Не нужно меня провоцировать. Всё равно больнее, чем есть, даже я вам не сделаю. Он закинул ноги туда, где сидел Франзен, и уткнулся в раскрытую на коленях книгу; Элай опять отвернулся к окну. Вскоре деревья и кусты вдоль обочины поредели, а вдали показались первые башни крупного города. Элай знал о Ликштене больше по рассказам Отто, нежели помнил что-то сам. Он проезжал здесь в сумерках, когда солнца уже не хватало, а вечерние фонари ещё не зажгли. Тогда Элай сильно торопился: подстёгивал Бажену даже на людных улицах, заставляя прохожих расступаться, а углы срезал по тесным закоулкам, поэтому рассмотреть город толком не удалось. Теперь, при дневном свете, Ликштен открывался во всём своём великолепии. Это был один из тех мирных спокойных городов, где, кажется, мало что происходит, дни всегда ясные, а прохожие вечно здороваются друг с другом, потому что все всех знают. Ликштен обрамляла городская стена из светлого камня, чуть выцветшего, а потому казавшегося в лучах солнца нежно-персиковым. Вдали крутилась мельница, а на поле перед въездом в город несколько десятков мужчин ровняли землю под какую-то постройку; лица у всех были сосредоточенными. Перед воротами шеренга карет замедлилась. Мимо поплыли небольшие аккуратные домики с чистыми окнами и цветами на подоконниках. Чаще встречались почему-то тюльпаны, жёлтые и красные, а иногда — ярко-розовые. Дворы были ухоженными, с ровно подстриженными кустиками, короткой травой и маленькими лавками. На одной из них Элай разглядел толстого белого кота с рыжими полосками. Тот ленно вылизывал переднюю лапу, щурясь от солнца, потом поднял голову на стук колёс, но не найдя в веренице карет ничего для себя интересного, задрал заднюю лапу и принялся лизать себя там. Чем ближе они подъезжали к центру города, через который проходил тракт, тем тише ехала карета, а на одном из крупных перекрёстков и вовсе почти замерла — и слева открылась широкая длинная улица, в конце которой горделиво возвышалась над крышами домов стройная башня ликштенского Университета. Элай не сводил с неё глаз, пока дорога не изогнулась вправо, и башня не скрылась из виду. Главная площадь Ликштена была усеяна людьми, как в воскресный ярмарочный день, а в воздухе разлетался гул весёлых голосов и смех. У фонтана, приплясывая, играл квартет, в самом центре устроили бои на бревне, а кругом были хаотично разбросаны лотки, где торговали всякой всячиной: от уличной еды до игрушек. Это мало походило на чинные ярмарки в Этингере, к которым готовились за сутки, застраивая площадь монументально длинными прилавками и сооружая навесы. На безликих чёрных каретах не было ничего, кроме позолоченного герба Этингера, но всё равно было понятно, что едет знать. Прохожие всё чаще оборачивались, а лоточники даже подходили вплотную, пытаясь рассмотреть, кто внутри. Не отрываясь от чтения, Кёниг опустил шторку с правой стороны и глубже откинулся на спинку сиденья. Элаю тоже нельзя было показывать лица, но он просунул руку под свою шторку, чтобы смотреть хотя бы сквозь щель. Лоточники шли за каретами, толкаясь, силясь перекричать друг друга и подсовывая доски с товаром ближе к окнам. Элай разглядел сыр, вино, виноград, и вдруг в нос ударил знакомый и болезненно-родной запах из дома. Пекарь стоял вдалеке, а изумительный запах его маковых булочек долетал сюда через всю площадь. Элай отпустил шторку и упёрся затылком в подголовник. Звуки ярмарки вскоре стихли, карета поехала быстрее, и только тогда он снова открыл окно. В этот самый момент они проезжали трёхэтажный дом травянисто-зелёного цвета, заметно выступавший на фоне прочих. Белоснежная ажурная вывеска «Гостевой дом "Фамилион"», украшенная живыми цветами, скрипя покачивалась на ветру. Эта была та самая гостиница, где он, по рекомендации Отто, собирался разместить семью. Он ещё просил этаж повыше да с видом на город, поэтому теперь, задрав голову, вглядывался зачем-то в окна третьего этажа, словно в одном из них могла мелькнуть светловолосая макушка. А ведь он так и не написал хозяевам — совсем забыл, не до того было, — и они до сих пор держали где-то там, наверху, две лучшие комнаты для его мамы и сестры…    Элай сжался в углу кареты и закрыл ладонью глаза. Хуже и быть не может. Он-то считал свои проблемы здесь великими и серьёзными, а себя — самым несчастным и обманутым. За все три года странствий он всегда думал только о себе и ни разу, ни разу о том, что может что-то случиться с ними. Будто важнее него нет никого на свете, а всем бедам мира суждено произойти именно с ним. Теперь Элай проклинал себя за то, что оставил дом в погоне за миражным счастьем. Он не знал, как пережить утрату, если даже сам себе не мог простить этот грех. Внезапно Элай почувствовал тяжёлую ладонь на своём запястье. Он не посмел убрать руку, и пока король не отпустил его сам, делал вид, будто не замечает. *** В Кельин они въехали только в третьем часу ночи. К тому моменту Элай с трудом сдерживался, чтобы на ком-нибудь не сорваться. Он был дико утомлён дорогой, осточертевшей тряской и молчаливым обществом короля, который за это время успел, похоже, разделаться уже с половиной своей дурацкой книги. А капитан Фидлер не дал ему пересесть на Витязя, даже когда они миновали все на свете города, и его безопасности ничто не угрожало. Прежде чем выйти из кареты, Элай оглядел внутренний двор кельинского замка. Стояла поздняя ночь, но никто здесь, похоже, даже не ложился. Двор был заполнен слугами, которые, держа в руках красивые старинные лампы, выстроились в два ряда, образуя проход к главной лестнице. Они были одеты в одинаковые синие балахоны с позолоченной оторочкой; в свете огня ткань чарующе мерцала, делая их как бы таинственными проводниками в волшебную сказку. На верхней площадке лестницы, на фоне полукруглых распахнутых дверей с начищенными до блеска петлями, стояло несколько человек, одетых роскошнее всех. Вход окаймляла яркая настенная роспись, где ладные фигуры женщин и мужчин в разных позах переплетались с замысловатым орнаментом. Остальные придворные толпились на балконах верхних этажей и, будто спелые грозди винограда, из окон. Их было так много, что секунду Элаю пришлось бороться с малодушным желанием остаться в карете, однако он вышел и встал рядом с королём, чувствуя, что все смотрят только на них. Франзен был тут как тут, но ещё какое-то время им пришлось дожидаться Волду. Когда она вышла из своей кареты и небыстро направилась к ним, то походка её была по-кошачьи осторожной, а глаза хмельно блестели.  Кёниг кивнул на неё Элаю, и тот, как-то сразу поняв, что от него требуется, подставил ей локоть. — Не навернусь я на лестнице, — фыркнула Волда, однако ухватилась цепко. — Хотя лестница здесь крутая, — добавила она шёпотом. Неторопливо ступая по коридору из вытянувшихся с лампами слуг, они поднялись по ступеням к встречавшей их компании, которую возглавляла сама принцесса Кельинская, Ирма Фаргер. Она оказалась женщиной лет тридцати пяти — из тех, кто кажется моложе, чем есть на самом деле. Природа наградила её истинной женской красотой, но красота эта была скучной: черты лица слишком симметричные и правильные, а глубокая ямочка на подбородке лишь подчёркивала эту правильность. Не было ни одной примечательной детали, за которую мог бы зацепиться глаз, поэтому, стоило отвернуться, само лицо тут же забывалось. Элаю такие женщины никогда не нравились. Ирма Фаргер и Кёниг приветствовали друг друга учтиво, но без лишних церемоний, с Волдой они трижды расцеловались, не касаясь друг друга. Что до Элая, то ещё по конфузу с приглашением стало понятно, что не очень-то его здесь ждут. Однако стоило принцессе его увидеть, взгляд её сразу потеплел и в нём появился тот примитивный интерес, какой Элай часто находил в глазах разглядывающих его женщин. Пригласив Кёнига на завтрашний ланч, Ирма отдала необходимые распоряжения слугам и пожелала всем добрых снов. Путь до королевских апартаментов оказался неблизким, но после двадцати часов, проведённых в карете, Элай получал от прогулки нечто сродни удовольствию. Свежий воздух ночного Кельина был тёплым, пахнул сладкими цветами и морской солью. В отличие от Этингера с его хмурыми коридорами, в кельинском замке преобладали полуоткрытые галереи, соединённые друг с другом круглыми балконами и дворовыми площадками, на которые лился лунный свет. Несколько раз они поднимались и спускались на один уровень, проходили сквозь небольшие сады, засаженные теплолюбивыми душистыми цветами с нарочитой небрежностью. И каждый раз над головой оказывалось смолянисто-чёрное небо с россыпью звёзд. Все галереи были увешаны старомодными лампами; огоньки внутри дёргались от лёгкого ветра, отбрасывая на стены красивые беспокойные тени. Каменная кладка была очень старой, однако трещины на истёршихся ступенях придавали уют, будто сохранившиеся в веках рисунки древних. Замок и впрямь был старинным: не обветшалым, но тронутым временем — и в этом был особый лоск. После строго вышколенного Этингера Элай чувствовал себя здесь очень спокойно и расслабленно.  Наконец их путь завершился в Белой башне, где королю и его свите было отведено четыре этажа. Верхний был предназначен только для короля и королевы: ей предлагалось занять всё левое крыло, а ему — правое. К моменту их прихода возле покоев уже дежурили люди Фидлера, а правый коридор так и вовсе кишел стражниками. Элай ждал, что ему укажут на одну из тех дверей, что они проходили, когда свернули с лестницы, но ни Кёниг, ни Франзен ничего не сказали, и он вошёл следом за ними в королевские апартаменты. Кёниг сразу же направился в единственную здесь спальню, сопровождаемый Августом и другими слугами — и дверь за ними закрылась. А когда Элай, уже предвидя ответ, осведомился у Франзена, где размещаться ему, тот объяснил: — Только одни апартаменты в этом замке отвечают всем требованиям безопасности, поэтому вы будете делить их с королём, — и добавил, прежде чем уйти: — Можете утешиться тем, что король тоже будет вынужден терпеть неудобное соседство. — Стели на диване, — велел Элай Яну. *** Уснуть не вышло: диван оказался не так удобен, каким представлялся, и Элай лишь ворочался с боку на бок, напряжённо прислушиваясь к шороху за дверью или скрипу половиц. Вскочил он по часам, как всегда в половине восьмого, но с тем же успехом мог дремать и до десяти. Из покоев его не выпустила охрана, кухня только готовилась к пробуждению короля, которое ожидалось нескоро, поэтому вместо завтрака и утренней тренировки Элая ждало пресное печенье, раздобытое где-то Яном, и та самая книга в серой обложке, которую оставил на столе Кёниг, перед тем как идти спать. Элай ещё в карете почему-то решил, что книга непременно должна быть очень скучной. Разглядев полустёршееся название «Континенты», он ещё на что-то надеялся, но с первых же абзацев споткнулся о такую заумь, которую еле понял. Он быстро начал клевать носом и через две-три страницы и впрямь смог бы уснуть, но тут поднялся Кёниг — и королевское крыло ожило.   Пока Кёниг приводил себя в порядок, завтракал, слушал утренний доклад Франзена и сам читал какие-то письма, Элай едва мог найти себе угол, где бы не мешался. В конечном счёте, сдёрнув со стола чашку чая, он вернулся на облюбованный им диван и не вставал оттуда, пока король не ушёл на встречу с Кельинской. Только после его возвращения Элаю разрешили перемещаться по замку, который при свете дня потерял часть своего очарования и смотрелся уже не так загадочно, как в лунном сиянии. Фасад местами был совсем блёклый, те уличные ступени, которыми мало кто пользовался, поросли колючим кустарником, а дворовые колонны крепко обнимал тянущийся к крышам выцветший плющ. На каменных дорожках вечно лежал песок, приносимый с моря, и сколько бы слуги не сметали его, под подошвами всё равно неприятно хрустело. Элай с самого обеда бродил по замку и в конце обнаружил просторную смотровую площадку с единственным растущим здесь деревом, таким старым и высохшим, что шершавая кора больше походила на камень. Под деревом стояла дряхлая скамейка, вросшая ножками в потрескавшиеся каменные плиты. Место выглядело заброшенным; из-за сильного ветра тут вряд ли кто-то любил сидеть подолгу, но Элай, уставший от тесноты апартаментов и навязчивой близости короля, только рад был провести здесь пару одиноких часов. Оставив охрану поодаль, он плотнее завернулся в котту, сел на скамейку и стал смотреть, как далёкие волны плещутся о скалы. Вода была красивого тёмно-синего цвета, кое-где уходящего в бирюзу; изредка сквозь облака на пасмурном небе проглядывало солнце, отражаясь от водной поверхности слепящими перламутровыми пятнами. Элай уже озяб, но всё равно продолжал сидеть и слушать умиротворяющий шум высоких неторопливых волн, ощущая себя единственным зрителем спектакля, поставленного лично для него. Вскоре его нашёл Ян, чтобы напомнить об ужине в честь приезда короля, и Элай нехотя покинул площадку, на которую уже спускались летние сумерки. Ужин проходил однообразно и нудно: в углу раздражающе блеяла музыка, слуги монотонно сменяли едва тронутые блюда, а придворные почти без стеснений пялились на их стол и больше всего — на Элая. Место, которое досталось ему по нормам этикета, однозначно должна была занимать женщина, потому как он оказался сидящим между двух мужчин. Справа Кёниг беседовал с принцессой Кельинской, а слева её жених, герцог Сьёгрен, был вовсю увлечён королевой Волдой — и никому из них не было до Элая ни малейшего дела. Сидевший ровно по центру королевского стола, он был совершенно одинок. Элай знал своё место на подобных церемониях и, готовясь к ужину, вяло перебирал в уме застольные темы на случай, если вдруг кому-то приспичит пообщаться, но к нему ни разу не обратились, и наконец устав от мельтешащих улыбок и докучливых взглядов, Элай бессмысленно уставился в свою тарелку. Он попытался вспомнить лицо матери и почему-то не смог. Элай хорошо помнил её мягкие голубые глаза со светлыми ресницами, помнил губы — разомкнутые в прощальном крике, какими видел их в последний раз, — и даже тревожные складки на лбу. Но вот в единое целое, как ни терзал он свою память, фрагменты складываться не хотели. Ему вдруг сделалось страшно, а общество всех этих людей, совершенно безучастных к его горю, показалось невыносимым, и он, сославшись на самочувствие и получив дозволение короля, вышел из зала, стараясь быть незаметным. Элай брёл, не разбирая дороги, но подспудно мечтая оказаться подальше отсюда: где его не достанут звуки музыки, где свежий морской ветер заглушает людские голоса, а волны мерно и неотвратимо бьются об острые скалы. И тогда, быть может, он наконец наберётся решимости и тоже станет одной из тех волн, чтобы разбиться о камни вместе с остальными… На лестнице его нагнала Волда. — Уже уходите? — Десерт не понравился. — Ну так пойдёмте ко мне, угощу чем-то поинтереснее. Элай без особого энтузиазма пожал плечами. — Имейте в виду, что в область моих интересов сейчас может входить только креплёное Лируанское. — Мы же в Кельине, голубчик. Тут можно найти кое-что получше. Одарив многообещающей улыбкой, Волда взяла его за руку и потянула в своё крыло; Элай не сопротивлялся.  Апартаменты Волды полностью повторяли королевские в зеркальном отражении, но казались просторнее — видимо, потому что здесь не было столько охраны. Первым делом королева выгнала всю прислугу вместе с компаньонками и закрыла за ними дверь на засов. — Чем реже тут мельтешат эти кошёлки, тем приятнее их компания, — пояснила она. Волда сама поставила на стол два бокала из цветного толстого стекла и уверенно выудила из шкафа ополовиненную бутылку с мутно-бордовой жидкостью. К горлышку был привязан кусок пергамента с рисунком граната и надписью, но Элай такое название встречал впервые. — Вы мне игру задолжали, помните? — спросила Волда, протягивая ему бутылку. У Элая не было настроения играть ни в какие игры, но он попытался улыбнуться: — Я и так могу рассказать всё, что вам интересно. — Нет, в вопросы больше не хочу, лучше играть на желания. Правда, нас опять только двое, а кроме «Девятки» я ни в чём не сильна. Вы всё время будете меня обыгрывать. — Готов вам поддаться. — Хотя, если вдуматься, я совсем не прочь выполнять ваши желания, — продолжала Волда, будто не расслышав. — Что вы хотите больше: выиграть или проиграть?  — Я хочу напиться, — признался Элай, глядя ей в глаза. — Так наливайте, чего же вы ждёте? Вид у неё стал немного разочарованный, но пока Элай разливал, она всё равно достала колоду и, ловко перетасовав несколько раз, одним быстрым движением размазала по столу. — К чёрту «Девятку»! Просто вытянем по одной карте. Чья сильнее — того и желание. Тяните. Элай, только успевший пригубить вина, вздохнул. На банкете ему было как-то неуютно пить, сидя рядом с королём, и он ограничивался водой. Но теперь алкоголь хорошо пошёл по телу, плавно согревая, хотелось наконец расслабиться и посидеть в покое, а назойливая суета Волды утомляла. Но всё равно Элай вытянул карту и, не глядя, кинул на стол; Волда сделала то же самое. — Две десятки. Ещё раз, — скомандовала она. На этот раз Волда победила, вытащив даму против шестёрки. — Итак, моё желание, — она предвкушающе хлопнула в ладоши. — Расскажите про вашу первую женщину. — Это же вопрос. — Вопрос тоже может быть желанием, — Волда меняла правила на ходу, но Элай не видел смысла спорить. — Ладно, — решил он. — Что рассказать? — Да всё! — взяв бокал, Волда уселась напротив и подпёрла подбородок ладонью; глаза её заинтригованно блестели. — Чем подробнее, тем лучше. Хотя из уважения к этой даме, самые откровенные детали можете опустить. — Да какая она дама, она была… — снова вздохнув, Элай тоже сел и отпил из бокала. — У нас проездом была большая купеческая семья, которая двигалась через Романский край в Найду, в общем, куда-то на Восток. Они торговали хорошими тканями, редкими сладостями, фруктами, которые не росли у нас, поэтому мы принимали их очень тепло. Наш правитель даже пригласил их остановиться во Флиппейе на несколько дней, а их самих было с дюжину и столько же воспитанников. И вот мы с Ильйоном ходили по домам, искали свободные комнаты, помню, ещё носил какие-то их коробки за леденцы… — Элай, я хочу услышать про женщину, — напомнила Волда. — Да-да, конечно. Это была купеческая дочка. Ей было где-то за двадцать, звали её Красимира, но, между нами, на лицо она была страшненькая. Ну а мне-то четырнадцать — и меня тогда не сильно заботили лица. За год до этого умер отец; в общем, место у нас в доме было, и купец с женой и Красимирой остановились у нас. Я таскал ей на второй этаж горячую воду, а потом подглядывал в замочную скважину, как она моется. Она об этом знала. Перед самым отъездом она затащила меня в сарай. Сказала, что хочет что-то показать. А показала груди. И когда я, как полоумный, принялся их мять и тискать, показала всё остальное.  Не то чтобы я совсем не представлял, что нужно делать, но она решила всё сделать сама. Уронила меня на стог сена, села сверху и успела разве что пару раз на мне дрыгнуться. А потом надо мной смеялась. — Она повела себя жестоко, — покачала головой Волда. — Ох, бедный вы… — Так я потом отомстил, — Элай допил вино залпом и, поставив бокал на стол, потянулся за бутылкой. — Она не успела даже юбки оправить, как я снова был в готовности. Теперь уже я повалил её в сено и сделал примерно как нужно. — Красимира осталась довольна? Элай чуть покраснел. — Не сразу. У меня же опять всё закончилось довольно быстро. Поэтому она взяла мою руку, положила куда ей нравилось, и я… ну… — Сколько опыта за один день! — рассмеялась Волда. — Да, день был насыщенным, — Элай тоже улыбнулся воспоминаниям. — Я потом ещё полгода представлял всё это, когда я… ну... — А после? — После была другая девушка, но это уже тянет на отдельный вопрос. Волда кивнула на колоду, и на этот раз Элаю досталась девятка против её восьмёрки. Поразмыслив немного, он отхлебнул вина и спросил: — Чего вы боитесь? Волда даже думать не стала. — Похоронить детей. — А они что, при смерти? Нет, я имею в виду личный страх, самый потаённый. Явно не такого вопроса она ждала в своём игривом настроении, и он её остудил: Волда вдруг стала серьёзной и на этот раз надолго погрузилась в раздумья. Было видно, что ответ у неё есть, но она его стыдится. Наконец она решилась: — Я боюсь Хааса, — Волда отвела глаза. — Боюсь, что сама не замечу, как стану одной из его жалких игрушек, а он будет использовать меня — и не с какой-то целью, а просто потому что ему так нравится. Элай решил не помогать ей наводящими вопросами, только молча подлил вина и приготовился слушать. Он чувствовал, что она хочет выговориться. — Сразу после свадьбы с Джули они отправились к её родителям и взяли меня с собой. Мы уже плыли назад, когда на наш корабль попал преступник, который был известным капером, но, как и многие моряки в то время, ступил на скользкий путь. Его жизнь оценивалась в сто золотых метрик, а вот про целость ничего не говорилось, и люди, которые перевозили его, решили устроить допрос прямо на корабле. Чтобы развязать ему язык, они каждый день плаванья отрезали от него по кусочку. Мы с Джули просили Хааса не позволять такого, но он от нас отмахнулся и всякий раз выходил на палубу, чтобы посмотреть. Он дождался, пока несчастный лишится уха и носа, который резали в три захода, а потом купил его жизнь. По возвращении на землю Хаас пристроил его в порту, и с тех пор он отвечает за самые крупные и самые ценные поставки в Этингер. В каком-то смысле он конкурент Гаспара. Через его руки прошли все наши лошади из Савора, в том числе и ваш Витязь. Все эти годы он был предан Хаасу, как собака, ни разу не подвёл и сделал нашу семью чуточку богаче. Полезный человек. А когда я спросила Хааса, почему он ждал и не освободил его сразу, знаете, что он ответил? — Что если он не сдал подельников под пытками, то не предаст и его? — предположил Элай. — О, да, я ждала услышать что-то подобное. Но нет! Хаас ответил, что человек не начнёт ценить то, что ему дают, пока не лишится того, что уже имеет. Понимаете, он правда верит, что мир может наступить лишь после войны, чтобы разбогатеть, нужно стать бедным, а чтобы полюбить — одиноким… Звучало расчётливо и жестоко, но вполне укладывалось в философию Кёнига, насколько Элай её понимал. Не успел он подумать, что противнее этой истории вовек не слышал, как Волда с ненавистью добавила: — Так он заставляет людей жрать с его рук… Чудовище, — она как всегда быстро пьянела, но теперь рядом не было ни Отто, ни Гаспара, чтобы пресечь поток её откровений: — Ты либо сразу падаешь перед ним на колени, либо барахтаешься, пока не сдохнешь. Победить невозможно… Меня называют королевой, но вся моя проклятая жизнь зависит от его воли. А я не хочу до конца дней вечно чего-то бояться! Думать, что случится с Гаспаром, если однажды он сделает что-то не так, и терпение Хааса иссякнет… Или волноваться за детей, которые могут ему чем-то помешать… Даже Отто оказался умнее, когда решил оставаться бездетным. Так, вам это уже не нужно… — Волда тяжело вздохнула и посмотрела на дно бокала, где мутнели остатки вина. — Тяните карту. Элай вытянул валета, но Волда, торжествующе улыбаясь, вертела в пальцах червонного короля. — Моё второе желание, — сказала она. — Я хочу вас поцеловать.