Цепи Гименея

Любое пространство, занимаемое королём, обретало форму его нужд и привычек. Работал он много, весь день был расписан по минутам, и Элаю приходилось подстраиваться под его распорядок вместе с остальными. Он был бы и рад уйти, чтобы лишний раз не мозолить глаза, но в вопросах безопасности Фидлер оказался непоколебим. Элаю разрешалось дважды в сутки покидать королевские апартаменты, и то лишь на несколько часов. Всё остальное время он вынужден был сидеть в гостиной и наблюдать за перемещениями короля, считая минуты до прихода леди Джейн или ещё кого-то из своей стражи, кто поведёт его на прогулку, как пса. Ко всему прочему, два раза в день он должен был трапезничать вместе с Кёнигом за очень небольшим столом. За исключением проверенных блюд на ежевечерних банкетах, прочую кельинскую пищу есть запрещалось, а кухня, привезённая из Этингера, была ориентирована сугубо на нужды короля, и отдельно обслуживать Элая никто не собирался. Кёниг и за едой умудрялся работать, одной рукой делая небрежные наброски будущих писем, а другой поднося чашку к губам. И очень редки были те разы, когда никто не тревожил их трапезу докладами или вопросами, не терпящими отлагательств. Вечерний ужин всегда проходил в малом зале в компании Кельинской и придворных, и Элай обязан был высиживать его до конца, чтобы вернуться в покои вместе с королём и охраной. Здесь Кёнига ждали уже новые донесения и новые посыльные, чьи вечерние отчёты зачастую были длиннее утренних. Потом всё постепенно стихало: один за другим уходили и докладчики, и стража, и слуги, закончившие приготовления ко сну. Последним откланивался мастер Франзен, и только после его ухода наступал наконец долгожданный покой. Кёниг не шёл в спальню сразу, а подолгу читал в кресле гостиной. Элаю же деваться было некуда: лечь спать он не мог, поэтому первое время просто сидел на диване напротив и думал о своём. Потом начал брать те книги, которые король, закончив, откладывал на каминную полку. С самого начала было понятно, что на той полке он не найдёт ничего для себя увлекательного. Элай любил читать о битвах и приключениях, в которых участвовали рыцари, злодеи и принцессы, и где с первой страницы было ясно, что должно случиться и чем всё закончится. А Кёниг, похоже, предпочитал книги, в которых не происходит ровным счётом ничего. В основном это были исторические очерки, заметки путешественников и ещё какая-то ерунда, где толком не было ни завязки, ни сюжета, ни конца; даже книга в дорогой зелёной обложке с броским названием «Ядовица» оказалась долгой и запутанной историей какого-то древнего королевского рода с Запада. Элай уже давно мог бы взять что-то на свой вкус в богатой библиотеке Кельина, но почему-то упёрто продолжал продираться сквозь то, что читал король.  Это были очень странные вечера, когда они сидели вот так вместе в тишине. Её разбавляли только шелест страниц, сонное щебетание полуночных пичужек из сада да вино, струящееся в бокал короля. Присутствие Элая никак его не заботило, будто бы в нём не было совсем ничего необычного. Порой, когда глаза уставали от мелкого или слишком тусклого шрифта, Элай украдкой поглядывал на Кёнига, наблюдая, как тот задумчиво поглаживает корешок книги или как кривит губы, читая то, с чем не согласен. Его коса, перекинутая через плечо, уже касалась страницы, и как-то Элай невольно подумал, что за полгода волосы отросли.  По утрам Кёниг выходил из спальни с туго заплетённой косой, над которой подолгу колдовал Август. К вечеру она немного растрёпывалась, пара непослушных прядей всё равно выбивались из неё и висли по щекам. Глядя на вплетённые в косу ленты, которых у Кёнига было с десяток под каждый костюм, Элай часто думал о волосах Алийи. Он вспоминал, как учился их заплетать, с каким усердием укладывал чёлку — волосок к волоску, и как они всё время спорили, какую ленту взять. Почему-то маме Алийя своих кос не доверяла — то ли та слишком сильно затягивала, то ли украшала как-то не так, — и всегда приходила с гребнем только к Элаю. Совсем скоро он так поднаторел, что стал настоящим мастером в этом деле, а простой девчачий обряд превратил в целое искусство. Уезжая, он подумал ещё, что теперь Алийе придётся самой научиться укладывать волосы, хотя его умения она вряд ли превзойдёт. Август тоже справлялся неплохо, но Элай знал, что умеет лучше. *** Торжественный пир в честь свадьбы принцессы Ирмы Фаргер и герцога Сьёгрена мало чем отличался от богатых кельинских застолий в другие вечера, разве что гостей было под три сотни да само пиршество проходило в большом бальном зале. Зал утопал в синих, небесно-голубых и белых гортензиях, подобранных в строгом соответствии с цветовой гаммой на гербе прежних королей. Цветы были повсюду: они свисали из золотых ваз на гостевых столах, лежали россыпью на подоконниках, спускались с потолка на невидимых тросах, стояли в прозрачных стеклянных кубах на стеклянных подставках, отчего казалось, что они парят в воздухе. Каждый, кто входил в зал, непременно замирал на мгновенье, задрав голову и вдыхая сладковатый медовый аромат, а потом шагал внутрь — и становился частью душистого морского пейзажа. Длинные столы проседали от тяжести кушаний, поданных на лируанском хрустале; от драгоценных камней, которыми были украшены кубки и тарелки, рябило в глазах; все приборы были из чистого золота. Элай никогда не видел такой роскоши в Этингере — король предпочитал сдержанность даже на приёмах самого высокого уровня. Торжество открывал первый свадебный танец, который невеста по традиции исполняла вместе с хозяином замка. Сегодня эта почётная роль принадлежала Кёнигу и, предложив Кельинской руку, он вывел её в центр зала. На принцессе было пышное щегольское платье из дорогой парчи, вытканной золотыми нитями, и Кёниг, одетый в строгий чёрный костюм, мог бы удачно её оттенять, если бы не его сапоги. Узкое жёсткое голенище заканчивалось под самым коленом, вместо шнуровки ногу плотно стягивали три кожаных ремня с массивными пряжками, которые были выполнены в форме бычьей головы с рельефной мордой и длинными изогнутыми рогами.  Наверное, острые на ощупь, подумал Элай. Он почему-то засмотрелся на эти сапоги, и Кёниг это заметил. Церемониймейстер громогласно объявил танец, заиграла музыка. Нельзя сказать, чтобы король двигался с какой-то особой грацией — как и в поединке, в движениях его была расчётливость, но не было эмоций. И всё же держаться в танце он умел, и Кельинская, ведомая его рукой, вальсировала легко и непринуждённо. Между делом она что-то говорила ему, то застенчиво посмеиваясь, то смущённо качая головой; король же отвечал ей ленивой покровительственной улыбкой, и щёки её заливались пунцовым румянцем. Элай даже не представлял, что кто-то может смотреть на Кёнига так — с такой преданностью и с таким беззаветным восторгом. Он принялся раздражённо выискивать в толпе чашника. В этот момент Волда, стоявшая рядом, наклонилась к нему ближе и зашептала в самое ухо: — Ставлю пятьдесят метрик, что к концу вечера каждая из тех кубышек получит свой танец с королём. Она указала подбородком на четырёх похожих между собой толстух средних лет, которые перешёптывались, не сводя с Кёнига глаз, и глупо, жеманно хихикали. — Это же какие-то её сёстры? — стал вспоминать Элай. — Не будет он с ними танцевать. — Готовьте деньги, голубчик, — хищно оскалилась Волда, — незамужние кузины Кельинской — дамы отчаянные.   — Может, они его вблизи не разглядели? Вон тот граф, который слева стоит, весь день на них слюни пускает. А с него иконы можно писать. — Я вас умоляю, это же король! Будь он хоть трижды скрюченным плешивым стариком, каждый его пердёж в ночи всё равно собирал бы толпы поклонниц, — она задумчиво покатала остатки вина в бокале. — Хотя… У Хааса никогда не было фавориток. — Даже до свадьбы? — удивился Элай. — Речь не о невинности, а о том, что при дворе он никому не доверял. Знаете ведь, что все тайны из мужчин в постели так и сыплются? Наверное, он что-то скрывал и не хотел, чтобы об этом стало известно всему замку, — Волда таинственно понизила голос: — Но были слухи, что в юности он посещал женские дома, — она сопроводила свои слова многозначительным взглядом. Тут смолкла музыка — и зал потонул в долгих овациях, а когда они наконец стихли, церемониймейстер пригласил всех за столы. Застолье сопровождала плотная развлекательная программа; номера шли сплошным потоком почти без пауз, а артисты, будто торопясь куда-то, наступали друг другу на пятки. Здесь были танцоры и акробаты, фокусники и глотатели шпаг, карлики и дрессировщики с их балагурящими попугаями и вальяжными барсами на длинных поводках. При этом каждый норовил поближе подскочить к королевскому столу. От них рябило в глазах, и совсем скоро Элай притомился. Желая скоротать время, он вышел из-за стола и принялся прогуливаться по залу, то и дело подзывая чашников, чтобы наполнить постоянно пустевший бокал. Здесь к нему стали подходить чаще: кто-то всё время дёргал его, чтобы поздравить с его собственной свадьбой, выразить соболезнования или попросту поглазеть вблизи. Он давно уже потерялся в однообразном потоке лиц и имён и со скуки начал сильно налегать на вино. Наконец он прибился к компании герцога Сьёгрена и нескольких его друзей, которые и сами уже хорошо набрались и теперь были с ним на одной волне. Они успели обсудить свежую стычку в Зонне, всё ещё упругий зад троюродной тётки Кельинской и лошадиные торги, устроенные жмотом Дедричем, дерущим по пятнадцать золотых метрик за голову, когда к Элаю подкрался Франзен и негромко произнёс: — Вам пора проветриться. Обрадованный поводом оставить наконец это скучное мракобесие, Элай наскоро всучил бокал пробегавшему мимо чашнику и, стараясь держаться ровно, пошёл к дверям. Выйдя из зала, где навязчивый медовый запах гортензий давно уже смешался с густым запахом жира, рыбы и вонью разгорячённых тел, Элай подпёр спиной стену и только тут понял, насколько пьян. Ботинки его заскользили по начищенным до блеска плитам — и он слегка съехал вниз. Караулившая в коридоре леди Джейн с готовностью шагнула к нему: — Позвольте вам помочь. На ней были тяжёлые доспехи старого образца, под которыми едва угадывались очертания фигуры и без которых Элай её ни разу не видел. От неё как всегда малость пахло сладким потом. — Отвяжись, — поморщился он и, через силу выпрямившись, пошёл к лестнице. — Куда вы? — леди Джейн шла следом. — Не твоё дело. — Капитан Фидлер ограничил ваши перемещения на сегодня. Я должна знать. Элай зло обернулся. — Я на улицу, хочу подышать воздухом, ясно? Может, проблююсь в фонтан — как пойдёт. Дышать мне ещё не запретили? — Я с вами, — твёрдо сказала она. Спустившись по лестнице, Элай вышел в ночной сад, где было темно, свежо и очень уютно. Сделав несколько глубоких вдохов, он медленно побрёл по дорожке, на которой лежали ровные прямоугольники света. Праздник вываливался из распахнутых окон визгливым смехом, чопорным звоном бокалов и однотонной трескучей музыкой, но стоило отойти подальше, все звуки растворялись в переливчатом цвирканье цикад. Элаю, уставшему от вечного присутствия тюремщиков, так хотелось побыть одному в умиротворяющей тишине кельинского сада, но леди Джейн шумно топала позади в своих огромных ботинках, а доспехи её раздражающе позвякивали. Пройдя сад, Элай пересёк площадь и вышел к колоннаде, на ступенях которой в жаркие летние вечера любили собираться слуги. Сегодня здесь не было ни души, зато из крыла, занимаемого обслугой, доносилась далёкая и пока ещё неразборчивая музыка. Элаю стало любопытно, и он пошёл на звук. По мере того, как он приближался, музыка становилась всё яснее. Но мелодия эта была не из тех, что играли в бальном зале, а совсем простая, ритмичная, под которую мог плясать только простой люд. Вскоре в стене показалась чуть приоткрытая дубовая дверь; Элай подошёл ближе и заглянул внутрь. Полутёмный зал цокольного этажа, наверняка когда-то служивший погребом, напоминал добротную городскую таверну. Народу здесь было битком: за круглыми плотно составленными столами почти не было свободных мест; между лавками и табуретами с трудом протискивались двое ребят, таскавших пенные кружки от огромных бочек, лежавших при входе. На круглом высоком помосте отплясывало три пары, а рядом громыхал оркестр из шести человек. Играли они довольно умело, и публика горячо поддерживала хлопками и музыкантов, и танцоров. Ещё один праздничный пир был в самом разгаре, только здесь, внизу, веселились люди простого сословья. У Элая, глядящего на их счастливые беззаботные лица, сердце сжалось от тоски. — Пора возвращаться, — сказала леди Джейн, но Элай её проигнорировал. Распахнув дверь, он спустился по лестнице, но не успел сойти с последней ступеньки, как музыка оборвалась, хлопки и смех стихли — и все уставились на него. В полной тишине леди Джейн настойчиво тормошила его за локоть: — Нам лучше уйти.  Элай вырвал руку, обвёл взглядом зал и остановился на бочках. — Пиво или сидр? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Медовуха, Ваше Сиятельство, — ответил один из тех парней, что наполняли кружки.  — Тогда налей сразу две. Продолжайте, — Элай кивнул музыкантам. Атмосфера недоумения тут же развеялась, вновь грянул оркестр, помост затрясся от топота шести пар ног, и на Элая больше никто не таращился. Двое слуг потеснили компанию с ближайшего столика и, второпях стряхнув крошки, усадили Элая. Медовуху ему принесли немедля, а вместе с ней и какую-то простецкую закуску, какой давно не бывало на его столе. Леди Джейн вначале неловко мялась рядом, но когда Элай указал ей на соседний табурет, села, настороженно озираясь, сняла с пояса меч и положила на колени под столом. От выпивки она наотрез отказалась и недоверчиво поглядывала на каждую кружку, что ставили перед Элаем. Её страх Элая веселил. Сам он, чем дольше сидел в этом шумном неопрятном подвале, тем спокойней себя чувствовал, а окружавшие его люди делались всё роднее и ближе. Их беспечные улыбки и задушевные голоса напоминали о времени, когда и ему была доступна простая человеческая радость. С медовухи Элай перешёл на крепкое и теперь глотал стакан за стаканом, целенаправленно напиваясь. Он не надеялся залечить этим совсем ещё свежие раны, но мечтал забыться хотя бы на вечер.  Добившись состояния, когда разум становится тупым и ленивым, он отодвинул наконец недопитый стакан. Леди Джейн смотрела на него с тревогой, крепко сжимая под столом рукоятку меча. — Что ты всё пялишься? — фыркнул он. — Капитан Фидлер поручил мне… — Фидлер, Фидлер… — передразнил Элай дурным голосом. — У тебя самой-то башка есть? Или ты как один из его пустоголовых солдатиков? В ухо посвети — глаза зажгутся. Говорю как Кёниг, подумал Элай и пьяно рассмеялся сам с себя. На лице леди Джейн не отразилось никаких эмоций. — Я солдат. Я выполняю приказы, — сказала она. — Ну да, само собой… Выполнили тут одни такие. Знаешь, что я потом с ними сделал? Леди Джейн молча отвела глаза, не выдержав его злорадного взгляда. — Я и с тобой это сделаю, если будешь приказы такие выполнять. Она долго хмурилась, видимо, сомневаясь, но потом решилась: — Вы позволите сказать? — Да говори уж, раз сидим, — ответил Элай и опять потянулся к стакану. — Вы неудобный подопечный. Что бы вы ни сделали, всё равно накажут стражников. Никто не хотел идти в вашу личную охрану. — А тебя, значит, Фидлер уговорил? — Мне нужны деньги, — она помешкала. — У меня не будет мужа. Я должна сама заботиться о себе и родителях. — Почему не будет? — он насмешливо хмыкнул: — Никто не зарится? — Та… тот, кого я любила… Наш союз был невозможен. Тут Элай впервые ощутил к леди Джейн, к этой грубоватой некрасивой женщине, что-то вроде симпатии и даже немного пожалел о тех колкостях, которые отпускал в её адрес. — Такое только королям прощается, — произнёс он с невесёлой усмешкой. — А где она теперь? — В монастыре. Идёмте, а то нас хватятся. Леди Джейн встала и принялась прилаживать меч на поясе; Элай тоже поднялся, придерживаясь за стол. Вдруг музыка смолкла, а возле сцены одобрительно загудели. Элай обернулся через плечо. Начиналось какое-то движение: на помост взбирались девушки и парни, подбадриваемые круглолицым толстяком, который очевидно готовился исполнять роль судьи. Остальные поддерживали их хлопками, свистом и топотом, как будто весь вечер только того и ждали. Под сценой приплясывал карикатурно тощий маленький старичок, гремя жестяной банкой, служившей копилкой, и каждый, кто поднимался на сцену, кидал в неё по монете.   Элай вмиг позабыл обо всём на свете. Обрадованный, он толкнулся от стола и начал пробираться к помосту сквозь тесно стоящий народ. Леди Джейн попыталась задержать его, но не успела. Судья вслух сосчитал людей на сцене: — Четыре парня и пять девушек, и среди них наша любимица Мэйвис! Ну что, ребята, кто-то хочет для ровного счёту поддержать своих соплеменников?  — Я хочу! — Элай вывалился из толпы и шагнул к сцене. — Вы танцуете стрикхэнд? — поднял брови судья. — Я был чемпионом полтора года назад. Элай ловко запрыгнул на помост, точно и не пил вовсе, и тут же деловито проверил подошвой настил — не скользкий ли. Обычно так и жулили в дешёвых трактирах.  Пока помощники пухлого судьи готовили других участников, тот поднялся на помост и сам подошёл к Элаю с верёвкой в руках. — Спереди или сзади? — Классику, — обиделся Элай, складывая руки за спиной, и почувствовал, как на запястьях мягко затягиваются петли. Среди толпы мелькнуло тревожное лицо леди Джейн, но тут же снова исчезло. Завязав узел, судья сошёл вниз и подал знак; все в зале притихли, а музыканты приготовились играть. Элай внимательно оглядел тех, с кем оказался на сцене. Их было десять человек, стоявших в две линии друг напротив друга. У четырёх девушек руки были связаны спереди — дамы обычно предпочитали именно так, — и только у одной по-мужски, за спиной. Элай сразу смекнул, что это и есть Мэйвис. Заиграла музыка. По обыкновению начинали вправо — и Элай шагнул вместе со всеми. Он качнулся, но быстро выровнял баланс. Дважды топнув в такт, повернулся на месте, низко присел, топнул — и возвратился на исходную. Вначале всегда было медленно и ровно, чтобы дать всем прочувствовать сцену и оценить соперников. По тому, как некоторым было трудно удержать мерный спокойный такт, Элай уже мог сказать, кто сойдёт на первой минуте. Но пока всем было просто весело. Убедившись, что участники твёрдо держатся на ногах, судья кивнул музыкантам, и те заиграли быстрее. Элай моментально подхватил, девушки не отстали, а вот один из парней умудрился сбиться с темпа. Судья хлопнул его снизу по ноге, и тот с сожалением сошёл с помоста, давая помощникам развязать себе руки. Девушки засмеялись; одна из них споткнулась от собственного смеха — видимо, была сильно выпивши, — и когда судья коснулся её ноги, повалилась в руки стоявшим у сцены, продолжая заливисто хохотать. Ритм изменился, стал более рваным. Элай старался выкидывать опорную ногу на сильную долю — так ему лучше удавалось сохранять равновесие при фехтовании. Мэйвис смотрела на него с хитрым прищуром, остро вколачивая каблуки в деревянный настил. Похоже, она наметила себе соперника по силе, и Элай тоже не сомневался, с кем останется в финале. Оркестр играл всё резвее, рисунок стал дёрганым и сложным. Элай подтянулся, перешёл на шаркающий шаг, стараясь пружинить легко и чётко, но хмель в крови наливал тело тяжестью и не давал как следует расслабить ведущее колено. Другие участники быстро выбывали: вначале сбилась одна девушка, потом вторая, затем ещё двое парней перестали держать каденс, и их спустили вниз. И так, пока они с Мэйвис не оказались на помосте вдвоём. Тогда взмахом руки судья оборвал музыку. — У нас осталось двое претендентов! Наша постоянная участница, несравненная Мэйвис! И наш неожиданный, но очень искусный гость — граф Мэйлиан! Публика поддержала обоих шквалом аплодисментов, и Элай усмехнулся. Конечно, думал он, так забавно им видеть в этом тёмном заплёванном погребке кого-то столь знатного, тем более супруга короля, про которого они сами же судачили полгода, доводя абсурдные сплетни до уровня мифов. И всё же эти люди принимали его добро, искренно и с открытой душой, и не было в этом поединке ни злобы, ни напряжения. — Совсем скоро мы узнаем, кто победит! — выкрикивал судья. — Кто получит награду, а кто потеряет пять серебряных метрик. Музыку! Теперь вся сцена была только для них, и они вышли к центру. Не толкаясь локтями с соседями и не подставляя ноги под чужие каблуки, танцевать было намного проще. Они начали неторопливо, плавно двигаясь по дуге, будто две собаки, обнюхивающие друг друга при встрече. Элай сделал два шага вправо, резко повернулся, но Мэйвис не растерялась, сразу попала в ритм, её вальсирующий поворот вышел удачнее и был встречен хлопками из зала. Она продолжала улыбаться, не сводя с него глаз, а Элаю было так же хорошо, как во время азартной дуэли, когда страсть поглощала его целиком, а всё окружающее меркло. По кивку судьи темп внезапно поменялся. Элай отпрыгнул вправо, когда вправо качнулась она, успел войти в ритм, перенёс вес с подушечки на всю ступню и чётко стукнул правым каблуком, отталкиваясь. Слегка потерял баланс, но сразу толкнулся левой — кажется, никто даже не заметил. Заиграли ещё быстрее, зато мелодия приобрела наконец определённый рисунок. Элай слёту услышал, когда акцент сместился с сильной доли на слабую, скользящим движением ушёл влево и успел выйти из полу-приседа без задержки. Ему захлопали. Мэйвис оказалась опытным игроком. Она уверенно подстраивалась под движения соперника, как бы его отзеркаливая, но концовку навязывала свою. При таком ритме легче лёгкого было сбиться или податься за ней и промахнуться, но Элай тоже не уступал. На каждый её финт он отвечал собственной фигурой, и ему шумно и радостно аплодировали. Дуэль приносила наслаждение как им с Мэйвис, так и всем, кто стоял у сцены. Но долго она длиться не могла.   Вступили оглушающие ударные, которые Элай скорее чувствовал по вибрации настила, нежели слышал. Он прыгнул назад, развернулся, замолотил каблуками. Всё тонуло в шуме и грохоте, блестящее от пота лицо Мэйвис плыло перед глазами, ноги сделались совсем ватными. Он уже не пытался выбивать красивые ритмичные рисунки, а лишь делал всё, чтобы не упасть. Мэйвис старалась прыгать выше и резче, но ей не хватало дыхания. Видя, как она выдыхается, Элай сделал плывущий шаг вбок и неожиданный поворот, надеясь, что она последует за ним и потеряет равновесие. Но вдруг сам случайно запнулся о свою ногу, пошатнулся и еле успел припасть на колено. Он тут же вскочил, надеясь, что это посчитают продуманным финтом, но в толпе засмеялись, и он понял, что не удалось. Раздались громкие хлопки. Элай ещё пытался закончить танец, но у неугомонной Мэйвис, кажется, открылось второе дыхание. Она рьяно трамбовала настил, почти наступая ему на ноги, крутилась и притопывала, тесня его к краю сцены. Элай сделал ещё пару движений, чтобы хотя бы достойно завершить проигранный поединок, но споткнулся опять и, всё-таки не удержавшись, полетел вниз со сцены. Его подхватили, бережно поставили на ноги, кругом раздавались одобрительные возгласы и аплодисменты. Элай почувствовал, как руки его освобождают от верёвок. Та пьяная хохотушка, которая выбыла в начале, вдруг подскочила к нему и, повиснув на шее, смачно приложилась к ней влажными губами. Было щекотно, и Элай засмеялся.    Он хотел что-нибудь сказать всем этим добрым людям, отцепил девушку, повернулся — и оказался нос к носу с капитаном Фидлером. — Танцы окончены, — объявил тот. За спиной капитана стояло ещё двое стражников, а за ними, потупив глаза в пол, топталась леди Джейн. Кто-то из толпы вдруг настойчиво потянул его за рукав. — Сударь, вы проиграли пять серебряных метрик, — проскрипел старичок-сборщик, потрясая своей жестяной банкой. — Когда платить будете?  *** Снова идти по коридорам замка вместе с Фидлером и его стражниками поначалу было даже забавно. Элай прекрасно знал этих двоих в лицо, а одного и по имени. Приземистого и постарше звали Кипп, и он был одним из тех ублюдков, кто тащил его тогда, скованного кандалами, в подземелья. А второй, рыжий, конопатый и совсем ещё мальчишка, наоборот, был в числе тех, кто помогал поднимать его наверх. Всю дорогу до королевских покоев Элай откровенно потешался над стражниками: то нарочно спотыкался и с грохотом падал на встречавшиеся по пути доспехи, то сворачивал не туда, заставляя вылавливать себя в переходах, то просто замирал на месте. Капитан Фидлер никак не реагировал на эти выходки, леди Джейн, плетясь следом, вовсе не поднимала головы, так что возиться с Элаем приходилось Киппу и рыжему. Когда они поднялись на лестничную площадку их этажа, Элай резко качнулся назад, с удовольствием ловя ужас, отразившийся на лице Фидлера. Две пары рук тут же схватили его за одежду и рванули обратно, и Элай с пьяным смехом повалился на рыжего. Перекатившись на спину, он растёкся по его рукам да так и остался лежать, глядя в потолок. Стражники над ним озадаченно переглянулись. — А, мои добрые друзья… — Элай поковырял пряжку на ремне Киппа. У рыжего тряслись руки, и он шумно, натужно пыхтел. Элай чувствовал, что надолго его не хватит. — Поднимайтесь, — сказал Фидлер. — Не выходит, — ухмыльнулся Элай, — я мертвецки пьян. — Для мертвецки пьяного вы слишком трезво мыслите. — Это моё проклятие. — Капитан, — негромко позвала леди Джейн, — я могу быть свободна? — Вы вообще можете быть свободны от ваших обязанностей. Возвращайтесь в Этингер, — ответил Фидлер. — Нет, нет, не надо, подождите, — опомнился Элай. Он ухватился за плечо Киппа и подтянулся; стражники помогли ему встать. — Оставьте в моей охране леди Джейн. — Она не в состоянии справиться с данными ей поручениями, — возразил Фидлер. — Она может… это всё я, — Элай слабо махнул рукой. — Что — вы? — Это я её туда затащил, я напоил, танцевать заставил… Как всегда я во всём виноват. Оставьте мне Джейн, я буду её слушать. Голос у неё приятный… — Я подумаю над этим. Фидлер подал знак стражникам, и те, поддержав Элая с двух сторон, повели его к королевским покоям. Веселье быстро улетучивалось, а внутри закопошилась знакомая тревога. Элай надеялся, что его оставят на диване гостиной, но стражники прошли её насквозь, миновали спальню и остановились возле небольшой комнаты, спрятавшейся в дальнем углу, которая служила королю рабочим кабинетом. Было уже очень поздно и банкет давно кончился, но Кёниг ещё не ложился спать. Переодетый в домашнее, он сидел за длинным дубовым столом, заваленным картами и чертежами.  Спросив разрешения, стражники ввели Элая внутрь и поставили возле стола. Лишившись опоры, он стал заваливаться на бок, и Киппу пришлось придержать его за локоть. — Куда, Ваше Величество? — спросил он. — Оставьте, —  буркнул король, не поднимая головы. — Где? — не понял Кипп. На этот раз король оторвался от бумаг и обвёл Элая задумчивым взглядом, пару раз задержавшись на шее. — Даже не знаю, — протянул он. — Да просто оставьте. Кипп разжал пальцы, и стражники, поклонившись, ушли. Элай зыбко покачивался, пытаясь остановить блуждающие глаза на короле. Ну давай, сука, пьяно думал он, просто сделай это. Уничтожь меня одним взглядом, одним движением — как только ты это умеешь. — Вы бессмертны, Элай? — спросил Кёниг с усталостью. Элай посмотрелся в дверцу зеркального шкафа. На шее отчётливо красовался алый след в форме губ, слегка смазанный к щеке. Он торопливо поправил ворот рубашки и опустил глаза. Кёниг немного поразмыслил, потом встал и, вынув из серванта шесть бокалов, принялся расставлять их в ряд на столе. — Я уважаю вашу скорбь, Элай, — заговорил он, — но хотел бы, чтобы вы выражали её способами, более присущими вашему положению. — Да что вы знаете о скорби?.. — пробормотал Элай, вяло ворочая языком. — Вы удивитесь. Достав из того же серванта шесть разных бутылей, Кёниг по очереди наполнил каждый бокал своим напитком. Закончив с шестым, он вернул пробку на место и протянул его Элаю. — Пейте. Элай уже догадывался, к чему всё идёт, но безропотно принял бокал из рук короля и осушил. То было красное столовое вино. — Хорошо, — Кёниг кивнул и протянул второй. — Пейте. Даже во хмелю Элай не находил в себе смелости перечить. Он был готов сделать всё, чтобы пропустить унизительную часть, где является стража и держит его, распяв на столе, пока король силой вливает ему это в глотку.  Кёниг непреклонно ждал, поднеся бокал к его лицу. Понимая, что ему не отвертеться, Элай с ненавистью выхватил бокал и принюхался: внутри, налитый до половины, плескался зерновой спирт. Явственно представив, что ждёт его после, Элай ощутил дурноту. Он ещё раз посмотрел на короля, как бы проверяя. Тот повторил: — Пейте. — Ваше здоровье, — процедил Элай. — Пейте лучше за своё, — посоветовал Кёниг, и Элай мужественно опрокинул жидкость в рот. Дальше он стойко вливал в себя залпом всё, что протягивал король, надеясь лишь, что тот не затеет ничего напоследок. Но когда шестой бокал, с ячменным пивом, был осушен, Кёниг его отпустил. Даже в этом состоянии Элай ещё не настолько потерял лицо, чтобы позволять королю быть невольным свидетелем того, что закономерно случится дальше. Поэтому, качаясь как на палубе корабля, врезаясь по дороге во все углы и натыкаясь на мебель, он вывалился из апартаментов в коридор и, шатко держась за стену, потащился в крыло напротив. Он уже не различал лиц дежуривших в коридоре стражников, но пару раз точно заваливался на кого-то из них — он помнил приятный холод доспехов под ладонями, — и его аккуратно ставили на место. Добравшись наконец до покоев королевы, он тяжело привалился к дверному косяку. Ноги подгибались, его мотало взад-вперёд будто в безумной пляске, а в желудке было совсем худо. Элай принялся колотить кулаком, даже не с первого раза попав по двери. Вначале он промазал, потом ушиб мизинец о косяк, но тут его услышали. Дверь открыла сама Волда. Кутаясь в длинный халат, она испуганно выглядывала из темноты прихожей. — Господи! Что с вами случилось? — Вы… позволите? — Элай сделал туманный жест рукой, опасно при этом качнувшись. Поняв его с полуслова, Волда распахнула дверь. Она пришла к нему в уборную, уже когда всё закончилось. Элай лежал на ледяном полу, закрыв глаза и даже заслонив их от света, и всё равно продолжал видеть раскачивающийся потолок. Ему было чертовски плохо: желудок болел, горло сильно першило, а во рту стоял гадкий привкус кислятины и гнили. Вдобавок им овладела такая слабость, что он едва мог пошевелить рукой. Но по крайней мере, больше не мутило — Элаю казалось, что он вырвал из себя абсолютно всё, даже завтрак. Поставив на пол стакан воды, Волда села рядом и, приподняв его голову, положила себе на колени. Элаю стало от этого очень тепло и приятно. Он открыл глаза и медленно, сонно моргал, борясь с головокружением. — Я думала, вы умеете пить, — сказала Волда. — Теряю хватку, — отозвался Элай хриплым голосом. — Хватил лишка на банкете… — А мне сказали, что вы набрались в погребе местной черни, где выиграли потом в стрикхэнд. — Вам соврали. Я проиграл. Потолок вроде бы перестал качаться, но стоило чуть пошевелиться, опять пришёл в движение. Тогда Элай замер и постарался не двигаться вовсе. Вскоре он пригрелся, ему было хорошо лежать здесь. Пол был холодным и жёстким, зато бёдра Волды — тёплыми и мягкими, и какая-то его часть в эту минуту пьяно досадовала, что он может касаться их лишь затылком. Губы его как будто всё ещё хранили сладкий вкус губ королевы, а пальцы помнили, какая она на ощупь там, под складками нескольких юбок. Тем вечером, исполняя её желание, Элай дал усадить себя на диван и оседлать свои ноги. Тогда он уже понимал, что сама она не остановится, и прекращать всё это придётся ему. И едва она потянулась к нему губами во второй раз, отстранился, слегка откинув голову на спинку дивана, и мягко перехватил её пальцы, которыми она уже забралась за пояс его штанов. После, когда он стоял в дверях и неловко желал ей спокойной ночи, Волда хмыкнула: «Жаль, у нас бы всё получилось», и Элай в ответ уныло подумал: «Я знаю».  В ту ночь он поклялся, что больше ни разу не позволит себе дотронуться до королевы так, и теперь, лёжа на полу уборной и чувствуя вблизи жар её тела, злился на свою правильность и страшно себя жалел. А потом он вспомнил о семье — и стало совсем беспросветно. Из уголка глаза покатилась слеза и, прочертив дорожку по виску, защекотала ухо. — Знаешь… я сейчас понял… Я умру здесь.  — Не прибедняйтесь, голубчик, у вас на редкость крепкое здоровье. — Я не о том, — Элай покачал головой, комната опять поплыла, он поморщился и закрыл глаза. — Я умру в Этингере, и меня похоронят там, внизу, в вашем склепе. Я никогда не вернусь домой, понимаешь? Волда замешкалась, наверное, не зная, что сказать, но потом просто обняла его за плечи и крепко прижала к себе. — Спасибо, — прошептал Элай, нащупывая её локоть. — Разбуди меня, когда ноги затекут.