Цепи Гименея

Как у всякого мужчины, в жизни Элая случалось немало тяжких похмельных пробуждений, когда стоит лишь открыть глаза, как череп пронзает болью, в ушах появляется гадкий звон, а живот опасно крутит. Но ещё ни разу ему не доводилось просыпаться с ощущением, будто накануне его хорошенько отделала разгневанная толпа. Сделав над собой усилие, Элай оторвался от подушки. Суставы ломило как у столетнего, и он закряхтел, садясь. Апартаменты пустовали, а дверь в королевскую спальню была открыта. Элай представил, как король, проснувшись, выходит в гостиную, видит его, криво распластавшегося на диване и пьяно храпящего, и, поморщившись, решает выбрать более достойное место для завтрака — и ощутил странную смесь стыда и злорадства. За портьерой тихо, но раздражающе отчётливо бубнили слуги: — …Я слушал её жалобы весь месяц, потом вызвал кровельщика. Сукин сын сидел на крыше три часа, а она всё таскала ему свои трёклятые лимонады! — Так они?.. — Да если бы. Он всё сделал, ушёл, а она опять начинает: тут течёт, там продувает, и опять ей всё плохо. Никакой он не мастер, говорит. Видела, говорит, как он стыки заделывает. Кто, мол, так делает, всё без толку, деньги впустую. А я говорю: так ты же весь день через плечо ему глядела, раз видела, что плохо делает, почему не сказала? — А она что? — Что, говорит, я ему говорить буду? Он же мастер, ему виднее! — Ага, и виноват в итоге ты. — Ну! — Бабы, — лаконично довершил третий голос, принадлежавший Августу.  Слушать эту унылую трескотню сил больше не было, и Элай хрипло кликнул Яна, чтобы отправить за стаканом разбавленного спирта. А высунувшегося из-за портьеры Августа упросил сделать горячую ванну.    Судя по всему, Август растревожил личные запасы короля, потому что вода чарующе благоухала мелиссой и мёдом, и от одного только запаха боль в затылке начала отпускать. Элай долго лежал в ванне, запрокинув отяжелевшую голову на бортик и ленясь шевелиться. Ян несколько раз приходил, чтобы подлить горячей воды, но Элай надумал вылезать, только когда кожа на кончиках пальцев сморщилась. К этому моменту он чувствовал себя уже совсем другим человеком и, вытираясь, даже начал подумывать о завтраке. В своих этингерских покоях он ещё с месяц назад велел убрать зеркало из ванной, но здесь оно стояло в полный рост, и, кинув мокрое полотенце на пол, Элай невольно поймал своё отражение.  Ещё совсем недавно он стоял вот так же, голым в ванной комнате, любуясь тонкими царапинами на бедре. Только теперь их уже и в помине не было, а ягодицы одной прямой линией расчертил бугристый рубец, хорошо заметный на ощупь. Элай старался не вспоминать, что теперь навеки помечен королевским клеймом, но каждый раз натягивая бельё, всё равно задевал его — и тогда внутри у него вздрагивала какая-то беспокойная струна. Он помнил, что Кёниг порол его долго, очень долго, и всё же шрам получился слишком ровным. Такие удары, с точностью положенные в одно и то же место, могли быть оставлены только опытной рукой. В гостиной его уже дожидалось несколько блюд — видимо, Ян не смог определиться, завтрак подавать или сразу обед, поэтому принёс всего понемногу, — но есть отчего-то расхотелось. Элай бесцельно пошатался по комнате, не желая ничего определённого, а потом подошёл к каминной полке, на которой скопилось несколько новых книг — король читал очень быстро.  Там, отдельно от общей стопки, будто специально подсунутая под руку, лежала небольшая книга в добротном бордовом переплёте, где с трудом читалось выбитое ещё старым шрифтом название «Дорога домой». Судя по иллюстрации на обложке, это были рассказы очередного путешественника, который смотался из дома на поиски приключений лет сто назад, а может, и все двести.   Элай со вздохом отодвинул книгу и, рухнув на диван, уставился в пол. Вдруг он заметил на светлом ковре у ножки кресла что-то маленькое и тёмное. Он нагнулся вперёд и поднял с пола крохотную чёрную пешку; она была выцветшей с одного бока и совсем пыльной — должно быть, давно уже потерялась из чьей-то дорожной шахматной доски. Элай вытер пешку о штанину и поставил перед собой на стол, словно маленького опалённого собеседника. Как и эта покинутая всеми пешка, он остался совсем один и у него больше ничего не было.  У него не было больше никого. Его тягостные раздумья внезапно прервались громкими звуками с улицы: вначале это были голоса, а потом — бодрые удары стали. Элай выглянул в окно, но ничего особенного не увидел: это король всего лишь начал свою воскресную полуденную тренировку. Элай опять погрузился в мысли, а задумчивый взгляд его заскользил по комнате, пока не остановился на прислонённом в углу мече. Голова всё ещё была немного мутной, а из тела не до конца ушло ощущение разбитости, но всё внутри у него словно закипело. Что ж, подумал Элай, если только на одном языке они и могут общаться… *** Площадка, где тренировался король, в отличие от привычных этингерских настилов, была попросту обнесена низким частоколом, едва доходившим до пояса, а под ногами скользила влажная притоптанная земля. Тренировка шла полным ходом, и Кёниг увлечённо отрабатывал на двух ассистентах приём Кверфурта, но завидев приближающегося Элая, тут же прервал поединок и отослал их с площадки. Восприняв это как приглашение, Элай перепрыгнул частокол и расчехлил меч. Он сразу атаковал всерьёз, и Кёниг явно не ждал такого напора. Тяжёлый тренировочный меч не давал как следует замахнуться, и он не успевал. Вдобавок Элай слишком долго наблюдал за его тренировками, прячась под сводами галереи, и уже знал любимые серии ходов и самые успешные манёвры. Когда король пытался рывком сорвать дистанцию, Элай бил с разворотом, заставляя Кёнига отскакивать самого. Если король делал обманный выпад, целясь в бедро, Элай подпрыгивал, саданув сверху, и сбивал удар. А стоило Кёнигу имитировать лобовую атаку несколькими рубящими ударами, как Элай быстро сблизился подшагом и тут же отпрыгнул, чиркнув мечом по королевской гарде. Он впервые чувствовал, что и сам может оказывать давление на площадке, и незнакомое ощущение превосходства пьянило голову и наполняло тело силой. С королём не нужно было сдерживать себя и осторожничать, как приходилось с Тибуром, и в каждый удар он мог вкладываться как в последний. Наполненный эйфорией, Элай собирался вновь рвануть в атаку, но неожиданно наткнулся на поднятую ладонь короля. Остановив бой, Кёниг подошёл к стоявшему за частоколом Нурданбеку. — Верни-ка мой, — сказал он, передавая ему тренировочный меч. Видя, как рука мускулистого телохранителя проседает под тяжестью клинка, Элай прикинул: — Килограмма три? — Три с четвертью, — поправил король, вынимая из протянутых ножен свой обычный меч. — А теперь давайте по-взрослому, раз вам так неймётся. Они сошлись вновь, но скорость атак резко снизилась: Кёниг начал тщательно просчитывать каждый ход, а Элай уже не совершал необдуманных движений. Какое-то время они обменивались опасными равноценными ударами. При желании любой мог бы закончить поединок, если бы сильно постарался, но никто из них как будто и не жаждал скорой победы. Элай всё пытался сокращать дистанцию, но Кёниг не позволял сближаться, постоянно блокировал — и сам понемногу отступал. Элай вдруг понял, что король специально выманивает его к краю. Он и моргнуть не успел, как Кёниг проскочил у него под клинком своим излюбленным волнистым движением и, вскинув меч, зажал его в самом углу частокола. Не найдя места для манёвра, Элай дёрнулся влево, но Кёниг остановил и снова занёс клинок для удара. Деваться было некуда. Тогда Элай ринулся вниз по диагонали и, откинувшись назад, попытался так же уйти под меч. Он ещё успел заметить, как рука Кёнига в последний миг меняет траекторию, — лезвие просвистело всего в паре сантиметров от его лица, — потом не удержался и с размаху шлёпнулся в грязь. — Дерьмо! — Элай со злости вдарил кулаком по земле, но только забрызгал сам себя. Ассистенты загоготали. — Хотите из меня убийцу сделать?! — рявкнул король. Встав, Элай вытер рукавом шлепки грязи с подбородка и пошёл подбирать выскользнувший из ладони меч. Наблюдая за его дёргаными недовольными движениями, Кёниг хмыкнул: — Вот вы, Элай, что в своей жизни дрочили чаще: член или меч? — Меч, — буркнул Элай, хмуро сковыривая землю с эфеса. — Потом, правда, член. Но потом опять меч! — Вот и я так же, только на двадцать лет дольше вашего. Думали, с первого раза получится? Элай промолчал, и Кёниг, не дождавшись ответа, быстро потерял к нему интерес. Он позвал ассистентов обратно и снова переменил меч. — Убирайтесь, моё время ещё не вышло, — бросил он через плечо. Грязный и злой, Элай пнул калитку и, выйдя с площадки, раздражённо кинул меч в руки подскочившему оружейнику. — Вы — бог, — произнёс тот с тихим восторгом. — Да ладно, — Элай досадливо махнул рукой. — Сами же видели, что было.  — Я хорошо знаком с техникой Его Величества. Он невероятно талантливый мастер меча. Но вы — бог. Элай не стал больше спорить. Оставив оружейнику испачканный меч, он последний раз глянул в спину Кёнига, который уже занимал стойку для новой атаки, и зашагал к замку. Войдя в апартаменты, он с размаху хлопнул дверью и в растерянности замер посреди комнаты. — Как дурак… — кисло прошептал он себе под нос. Прислушавшись к звукам со двора, Элай удивился, почему вдруг стало так тихо. И тут в наступившей тишине, будто в ответ на его немой вопрос, раздались тяжёлые шаги из коридора. Элай был бы рад думать, что Кёниг попросту решил сделать передышку, но когда увидел его на пороге, моментально понял, для чего тот поднялся за ним следом. Его потемневшие глаза блестели тем самым нездоровым лихорадочным блеском, а спутавшиеся пряди волос прилипли к вискам и влажному лбу. Элай догадливо повернулся к нему спиной и упёрся ладонями в стол. *** К концу второй недели Кельин превратился для Элая в красивую величественную тюрьму, где он постоянно находился под чьим-то присмотром, а каждый час жизни был регламентирован. Если раньше он считал себя пленником в Этингере, то теперь испытал облегчение, узнав, что Кёниг договорился с Сьёгреном раньше, и задерживаться тут, изображая вежливость, они не будут. В итоге Элай так и не узнал, отменят или переименуют запланированную на выходные Королевскую охоту, не окажись на ней короля, потому что в Этингер они выехали уже в пятницу утром. Он лишь жалел, что зря прогонял Витязя, на которого Фидлер не разрешил ему сесть и на обратном пути, но самому коню долгая прогулка, не обременённая всадником, похоже, пришлась по душе. Франзена в этот раз с ними не было, и с самого Кельина они ехали в карете вдвоём. В последние несколько дней король замечал его даже меньше обычного, поэтому Элаю казалось, будто между ними повисла какая-то недосказанность. Но Кёниг и теперь не проронил ни слова, и добрую половину пути они проделали в тишине. Они уже приближались к пригороду Ликштена — Элай начал узнавать обширные засаженные поля и изгибы темнеющей за ними речки, — когда погода начала резко портиться. Где-то вдалеке раскатисто и грозно загрохотало, а небо быстро затянулось густой тревожной серостью. Налетел шквальный ветер, с хрустом прошёлся по крыше кареты и резко дунул в окно, чуть не сорвав шторку. Листы бумаги, которые Кёниг держал в руках, жалобно затрепетали. Элай всё ждал, когда же наконец польёт, но воздух был чистый и горячий — надвигалась опасная сухая гроза. Порывы ветра усилились и нещадно лупили верхушки деревьев, которые вздрагивали и ложились параллельно земле. Кареты, словно притихнув, сбавили ход. Над головой пронеслись мощные раскаты грома — один, другой, третий, — каждый ближе и отчётливей предыдущего. И вдруг в небе блеснуло, раздался оглушительный грохот, будто земля раскололась надвое, а потом всё слилось в сумасшедшую какофонию звуков: голоса, крики и испуганное лошадиное ржание. Карета замерла. Элай невольно потянулся к дверной ручке, но, поймав предостерегающий взгляд короля, терпеливо сложил руки на коленях, хотя под кожей всё зудело. Долго томиться ему не пришлось: в окно со стороны Кёнига заглянул Фидлер. — Ваше Величество, впереди молния попала в дерево, — доложил он. — Пострадал только кучер. Но кавалькаду разбило надвое. — А Волда? — спросил король. — Королева далеко впереди, я уже на всякий случай выслал к ней людей. В противоположное окно кареты засунулся слегка запыхавшийся Франзен: — Дерево намертво перекрыло дорогу, мы не сможем объехать — справа болото.  — Пусть убирают, — сказал Кёниг. — Им понадобится часов пять или шесть. — Это слишком долго, — Фидлер воззрился на старика. — Король не может сидеть посреди дороги до утра. — Тогда переведём его в один из экипажей впереди, — предложил Франзен. — Они не оснащены должным образом и не могут использоваться для перемещений короля. Начальник личной стражи и советник разговаривали так, словно Кёнига тут не было; он же слушал их со спокойным видом человека, который к этому давно привык. — Мы только что проехали деревню, — вспомнил Франзен, — а скоро стемнеет. Предлагаю разместить короля там. Конечно, дома в ней не оснащены должным образом… Фидлер не обратил внимания на сарказм в голосе старика. Подумав пару секунд, он согласно кивнул: — Это лучше, чем ничего. Прикажу седлать лошадей. Деревенька была совсем маленькой, на четыре дома, и все жители испуганно повысовывались из окон при виде двух дюжин всадников. Франзен не без помощи стражи спустился на землю и, немного хромая, торопливо зашагал к самому большому и ухоженному на вид дому. Капитан Фидлер отправился с ним. Остальные тоже спешились, но двое стражников предпочли остаться в седле и теперь настороженно оглядывали местность. Деревня располагалась на укромном пятачке, который с одной стороны венчала кромка леса, а с другой отсекал крутой искусственный обрыв. Внизу, под обрывом, плескалось озерцо. Оно было довольно грязным, с плавающими ветками, сорванными ветром; у берегов вода заросла тиной, и даже торчащие из неё камыши выглядели гнилыми. И тем не менее, на пологом берегу резвились дети. Они плюхались с разбегу в воду, поднимая столпы мутных брызг и, заливисто хохоча, окатывали друг друга. Глядя на них, леди Джейн скривилась: — Как можно купаться в этой грязи? Там, наверное, мочатся все. — Может, оно как раз оттого и образовалось, — предположил Элай, и леди Джейн беззвучно рассмеялась. Прошло не больше минуты, прежде чем появившийся на пороге Франзен объявил, что для ночлега это место подойдёт. Дом, где их привечали, принадлежал конюху — маленькому тощему человечку с чёрной кучерявой бородой и загорелым скуластым лицом — и его жене, такой же маленькой и щуплой, но очень обаятельной. Отчаянно краснея, она всё суетилась вокруг стола, стараясь всем угодить. Половицы здесь душераздирающе скрипели, от печки пахло пригоревшим молоком, а за стоявшими в углу мешками с крупами кто-то не переставая шебуршал. И всё же на этой скромной кухоньке было очень уютно. С места, где сидел Элай, хорошо просматривалась лестница, ведущая на второй этаж. На ступенях, жадно прильнув лицами к деревянным перилам, сидели дети от мала до велика, которых он пока насчитал шесть. Ещё двое мальчишек лет семи помогали матери, нося со стола грязную посуду. Элаю нравилась эта семья; эти люди были похожи на многих, кого он знал и любил в прошлой жизни. Он с удовольствием пробовал всё, что хозяйка ставила на стол, вспоминая вкус простой деревенской пищи, и перебрасывался словами с хозяином, которому Франзен через какое-то время тоже предложил сесть за стол. Короля, похоже, эта простецкая обстановка нисколько не смущала. Он спокойно пил домашнее, чуть мутное, вино и иногда позволял Августу положить себе на тарелку что-то из того, что уже было проверено Фидлером. Участия в беседе Кёниг не принимал, зато слушал.    — Хорошо, когда растут такие помощники, — одобрительно сказал Франзен, глядя, как пыжащийся мальчишка тащит глиняный винный сосуд во двор, где расположилась стража. — Я, конечно, помаленьку учу их всякому, но пока они помогают в основном жене, — ответил хозяин. — А как же вы? — спросил Элай. — А я люблю всё делать своими руками. Знаете, нет ничего приятнее, чем пропускать мягкую гриву сквозь пальцы, — он подался вперёд, неосознанно потирая ладони, — или затягивать подпругу из баскарской кожи... Знаете, она такая шершавая на ощупь и чуть царапает, как репейник. Элай, любивший сам ухаживать за Витязем, прекрасно понимал, о чём он говорит, и поневоле проникся к этому маленькому человеку ещё большей симпатией. Ужином он остался доволен. Тот ни в какое сравнение не шёл с кельинскими пиршествами с их разносолами, но был приготовлен с любовью и теплотой, каких никогда не добиться нарочно, даже если ты личный повар короля. После трапезы Элай поднялся наверх, в одну из отданных хозяевами комнат, и с удовольствием вытянулся на кровати. Впервые за две недели он был один в своей собственной спальне. За стенкой ходил король; Элай слушал его тяжёлые шаги и вялый неразборчивый разговор с Франзеном, пока не уснул. Поутру он заспался, а когда встал и вышел из комнаты, внизу на кухне что-то происходило. Стражники, словно судьи, выстроились обличающим полукругом вокруг хозяина, который дал им кров. — Что случилось? — спросил Элай у Франзена. — Хозяин оказался конокрадом, — недовольно ответил старик. — В его сарае нашли шесть лошадей, которые в прошлом месяце не доехали из Йорга до королевской конюшни. Среди них, между прочим, один саворский метис. — Что прикажете, Ваше Величество? — спросил Фидлер. Кёниг сидел на том же стуле, что и вчера, спокойно потягивая чай, который принесла ему хозяйка, и казался здесь, на этой тесной грязненькой кухне, нелепо огромным. А хозяин дома, тщедушный маленький человечек, стоял перед ним, беспокойно сжимая свою шапку, и смотрел в пол. — Вы и без меня знаете, что ждёт конокрада в Этингере, — ответил Кёниг.  Кивнув, Фидлер повернулся к страже: — Отрубить ему руки! — Но прежде, — добавил король, — пускай сам выведет и приготовит лошадей, которых он украл. Своими руками. В итоге Элай не смог на это смотреть и успел оседлать и увести Витязя со двора до того, как всё совершилось. Когда они вернулись к расчищенной за ночь дороге и наконец смогли продолжить свой путь в Этингер, то вновь очень долго молчали. Только теперь молчание было давящим, угнетающим, и Элай буквально считал минуты до прибытия в столицу. Кареты, вяло покачиваясь, перевалились через мост Вяхеля; река под ним была гладка и недвижима и в тени свисающих к ней деревьев выглядела почти чёрной. На слякотных улицах показались безликие серые дома, из печных труб валил сизый дым, который сжирал небесную синеву и делал солнце размазанным тусклым пятном. Впереди показался Этингерский замок. — Да, кстати, — заговорил вдруг Кёниг, и Элай вздрогнул. — Не забудьте, что должны сделать по возвращении. И не забудьте, что должен сделать я, — он выразительно посмотрел. — Уберите Отто из моего замка — и я готов забыть о вашей выходке с Ланге. У Элая потяжелело на сердце. — Вам правда настолько осточертел ваш брат или вы просто затеваете какую-то безобразную игру с моим участием? — спросил он. — Вы же знаете, что я не смогу. Не стану даже пытаться. И можете делать со мной что угодно. — Что угодно? — повторил Кёниг с мрачным интересом. — Хорошо, я учту это.  В глазах защипало от едкого, кислого отчаяния. Элай моргнул. — Неужели вы настолько меня ненавидите? — Вы что-то напутали, Элай. Это вы ненавидите меня. Я же в вас попросту разочарован. — Я и не искал вашего одобрения. — Конечно, нет. Вы искали его у Отто. Элай распахнул глаза. — Да причём тут Отто?! Всё не свыкнетесь, что, несмотря на вашу корону, люди любят его, а не вас? Кёниг на это лишь плечами пожал: — Быть всеми любимым он всегда хотел больше, чем быть королём. — Потому что он хороший человек. — Но королём был бы скверным, — отрезал Кёниг. Повисла тревожная пауза. Помолчав немного, король протянул: — Вот что, Элай, приходите в полдень на шестой этаж Западной башни. *** Элаю ещё не доводилось бывать в этой части замка, но, насколько он знал, здесь совсем не было жилых комнат. Пока он поднимался, не встретил, вопреки обыкновению, ни одного стражника, словно во всей Западной башне совсем нечего было охранять. Последний лестничный пролёт он миновал за десять минут до назначенного времени, но наверху его уже ждали. Возле одной из дверей — самой высокой и в то же время неприметно слившейся со стеной — стоял Пастор. — Господин граф, — кивнул он в знак приветствия. Элай поводил глазами по колоннам и пустым нишам в стенах, чтобы убедиться, что кроме них тут никого нет, и только после этого сделал несколько скупых шагов навстречу. — Зачем я здесь? — настороженно спросил он. — Богом клянусь, я ничего не сделал. Вместо ответа Пастор толкнул дверь в комнату. Здесь царил непроглядный мрак; в темноте едва различалась невысокая фигура палача, который уверенной походкой прошёл куда-то вглубь и зашуршал тяжёлой тканью. Ещё до того как гардины плавно разъехались в стороны, Элай понял, что это вовсе не комната, а целый зал: стоило ему переступить порог, как шаги тут же подхватило звонкое эхо, понесшееся высоко вверх. Наконец шторы открылись до конца, свет резанул по глазам — и Элай прирос к месту ровно там, где стоял. Зал очень напоминал более скромную версию этингерской библиотеки: почти такие же высоченные потолки и громадные окна во всю стену. Только здесь впущенное Пастором солнце купало в своих лучах вовсе не книги… По всему залу стояли на постаментах, крепились к подставкам или покоились на столах, обтянутых чёрным бархатом, очень крупные или совсем небольшие орудия и инструменты. Их были десятки, может, сотни. Одни были вполне понятны, другие же являлись загадкой, на которую не торопишься узнавать ответ. Но все они были предназначены для единственной цели — причинить человеку страдания. — Боже… — только и смог выдохнуть Элай. Инстинкты кричали развернуться и бежать отсюда без оглядки, но он стоял как загипнотизированный и взгляд его магнитично притягивался от одного орудия к другому. Опасно торчали их острые зубья и наконечники; угрожающе, словно хищные пасти, были раскрыты тиски и пружинные механизмы; верёвки и цепи удушливыми змеями обвивали ножки и опорные столбы. На фоне каменных стен подземелий инструменты смотрелись бы более органично и, возможно, менее пугающе, но здесь, в залитом солнцем зале с просторными воздушными потолками, все они выглядели инородно и оттого как-то особенно зловеще. Выждав пока пройдёт первая реакция, Пастор подошёл к ближайшему крупному орудию, которое своими формами напоминало контуры человеческой фигуры, и похлопал по стенке. — Знаете, что это? — спросил он. Элай через силу протолкнул слюну в ссохшееся горло. Держать себя в руках было очень тяжело. — Железная дева, — произнёс он хриплым голосом. И поспешил добавить будто в оправдание: — Видел на гравюре в книге. — Верно, — Пастор открыл дверцу, демонстрируя неровные ряды длинных гвоздей. Потом подошёл к вызывающего вида креслу, мимоходом поправив сползший с подлокотника ремень: — Ну а это? — Я читал, что на нём допрашивали ведьм, — отозвался Элай, едва шевеля пересохшими губами. — Не только ведьм, — сказал Пастор. — Если вы лёгкий, усидеть на нём ещё сможете, главное не дёргаться. Но если палачу вздумается наступить вам ногой на причиндалы, можете с ними проститься. Пастор пошарил глазами и, наметив следующую цель, устремился вглубь зала. Элай на негнущихся ногах шёл следом. — Ну а это вам знакомо? Элай с отвращением покосился на острую пирамидообразную конструкцию на высоких ножках, и в желудке нехорошо заворочалось. Он на миг зажмурил глаза, пытаясь избавиться от вставших перед ними сочных картинок. — Не хочу знать. — И правильно, — усмехнулся Пастор. — Оно ровно то, чем кажется. Человека усаживают сверху на самое остриё, а к ногам привязывают… — Сказал же, не хочу! Тогда Пастор пошёл дальше и, остановившись у столба с поперечной перекладиной, начал объяснять: — А этот способ казни был очень популярен у древних идовонов. Осуждённого, раздетого догола, подвешивали головой вниз, ноги широко разводили и крепили к этой балке. Потом брали вот такой кол… — Я обязан это слушать? — перебил Элай. Пастор пожал плечами: — Раз не хотите про идовонов, тогда о чём вам рассказать? Элай несмело огляделся, и внимание его привлёк экспонат в самом конце зала, который стоял на высоком каменном пьедестале, возвышаясь над прочими. — А, — понимающе кивнул Пастор. — Это венец коллекции. Он был подарен на коронацию Рихтеру Второму. Но король ни разу не пускал его в ход. Он не любил кровь и все эти терзания плоти. — Знаю, — сказал Элай, подходя ближе. Крупный медный бык грозно склонил голову к земле, его острые рога ослепительно блестели в лучах солнца. Он был очень похож на быка с этингерского герба, а выполнен до того правдоподобно, что казалось, ноздри его вот-вот гневно раздуются и раздастся низкий утробный рёв. Элай постучал по медному блестящему боку — и пустота внутри гулко откликнулась на прикосновение. Набравшись мужества, Элай осмотрел зал уже внимательней. Вначале ему было ужасно неловко, словно он подглядывал за чем-то непристойным, и всё лицо его пылало. Но потом постепенно он начал привыкать к тому, что видит. Он переходил от одного экспоната к другому, разглядывая их уже пристальнее и гася в себе первобытный и естественный страх. Некоторые приспособления были незамысловаты, но другие представляли собой сложные инженерные конструкции, и у Элая даже просыпалось больное любопытство, как это следует использовать, но он стеснялся спрашивать палача. Он отметил, что ни на одном экспонате не было грязи или пыли, проступившую кое-где ржавчину бережно закрасили, а самые крупные части деревянных приспособлений поблёскивали от какого-то защитного состава. Все эти жуткие орудия и инструменты были любимы, о них хорошо заботились. Наконец Элай оказался у вытянутого деревянного стола с характерными креплениями для ног с одного конца и валиком с намотанной на него верёвкой с другого. В центре стола находилось ещё четыре тонких деревянных валика с короткими шипами. Стол был действительно старым, ножки кое-где поел древесный жук, а шипы стёрлись до такой степени, что почти потеряли форму. И всё же поверхность его недавно шлифовали, а верёвка была совсем новой. — Они все настоящие? — спросил Элай. — Что вы имеете в виду? — откликнулся Пастор из другого конца зала. Всё это время он ходил среди орудий с видом хранителя музея и между делом то подвигал что-то, то принимался наводить порядок на столе, и даже не смотрел в сторону Элая, как бы давая ему возможность изучить всё самому. — Использовались ли они? Нет, не все. Какие-то из них правда побывали в деле, а какие-то воссоздавались по сохранившимся чертежам. — Для чего? Пастор неопределённо хмыкнул. Рядом со столом возвышался ещё один странный агрегат с отверстиями для рук и наклонной спинкой, за ним стояло горизонтально закреплённое на подставке крупное колесо, потом — стенд с ножами, целая стена с уродливыми железными масками… Здесь была даже виселица, которую Элай поначалу не заметил из-за её размеров. Она была задвинута в самый угол и склонялась над проходом из одной части зала в другую. — Господин граф, — Пастор задумчиво поправил покосившиеся на подставке щипцы. — Вы не знаете, для чего король велел показать вам его коллекцию? Элай продолжал беспокойно озираться в кольце окруживших его пыточных инструментов и орудий для смерти. — Понятия не имею, — прошептал он. И тут же понял, что солгал. *** Сколько воскресных встреч у них было, Элай не считал. Всё, что творилось в спальне, уже давно стало обыденностью. Были одни и те же тошнотворно унизительные позы: либо на животе с широко разведёнными ногами, либо на боку, подтянув колени к груди — всё, лишь бы королю было удобно, — и была одна и та же рутинная боль, к которой он уже настолько привык, что почти её не замечал. На десять минут, проводимые в постели короля, Элай словно бы переставал существовать и из живого человека превращался в податливый, едва тёплый кусок плоти с единственным отверстием подходящего размера. Но сегодня ему было очень страшно, и пугали его вовсе не грядущая боль и унижение, а пустотелый, зыбкий страх неизвестности.   Элай привык видеть короля за работой, которая обычно поглощала его настолько, что даже в спальне мыслями он, казалось, всё ещё был в делах. Это Элай потом весь день носил в себе слабую саднящую боль между ног да гадливое чувство стыда, а Кёниг наверняка забывал о встрече, едва за Элаем закрывалась дверь. Однако в этот раз король не работал, а ждал в гостиной именно его. Что необычно, при нём не было ни графина с вином, ни бокала, и от него веяло каким-то странным, совершенно чуждым напряжением. Он вошёл в спальню первым и зачем-то направился к гардеробной. — Сюда, — позвал он. За дверью оказалась маленькая комната ещё с тремя дверями. Распахнутая слева действительно вела в гардероб, где на ровно выставленных вешалах темнели строгие однотонные костюмы, а целую стену занимала длинная стойка с обувью. Начиналась она двумя рядами вычищенных до блеска простых сапог, но чем дальше, тем экзотичнее становились их пряжки, форма носка и каблук.  На правой двери висел огромный почерневший замок, которым, по-видимому, давно не пользовались. Кёниг же подошёл к двери, что находилась по центру, и, достав длинный ключ на кожаном шнурке, вставил в замочную скважину. Первым, во что упёрся взгляд Элая, когда дверь открылась, стал крюк-карабин, который крепился к концу свисавшей с потолка цепи. Дыхание мгновенно сбилось, а к горлу толкнулась тошнота. С первого взгляда комната действительно могла показаться неприятно похожей на владения Пастора — такая же квадратная коробка без окон, — но всё же было в ней то, что разительно отличало её от бесчеловечного льда подземелий. Потолок был ниже, стены были выкрашены в приглушённый, даже немного успокаивающий цвет древесной коры. Вместо торчащих факелов с обличающе ярким светом, по углам крепились неприметные фонари. Под ногами поскрипывал тёмный дубовый паркет. По противоположной от входа стене тянулись шкафы из красного дерева, украшенные строгим орнаментом, а справа стоял диван в кожаной чёрной обивке. Возможно, именно он создавал в этой комнате неуловимо домашнюю обстановку. — Одежду оставьте на диване, — велел король, закрыв за ним дверь. Элай послушно подошёл к дивану и принялся снимать одежду, стараясь ни о чём не думать. Что бы сейчас ни случилось — это случится, и король не отступится от своих намерений. Элай был абсолютно бессилен, а просить прощения из-за Ланге казалось ему заведомой чушью. Вероятно, очень скоро всё изменится, и он будет ползать перед королём на коленях, умываясь слезами и моля о пощаде, но пока что он просто снимал с себя одежду, один предмет за другим, и складывал на диван ровной аккуратной стопкой. Позади него Кёниг делал какие-то приготовления, от звука которых по позвоночнику полз озноб и хотелось обернуться. Но Элай знал, что если увидит это раньше времени, самообладание может покинуть его — и тогда, что бы Кёниг ни задумал, делать это он будет в присутствии стражи.   Элай снял с себя последнее, что на нём было — льняные брэ, — так же опрятно положил поверх стопки, мимолётно подумав, хватит ли у него потом сил одеться самому, или его опять понесут стражники, и повернулся к королю. В руках у того была длинная и тонкая кручёная верёвка. — Подойдите и скрестите руки за спиной. Не помня себя, Элай шагнул вперёд. Пальцы короля действовали бегло и умело, верёвка постепенно, но неотвратимо стискивала запястья между собой. Вначале Элай ещё мог чуть повернуть кисть, чтобы сложить руки удобнее, а мгновенье спустя петля затянулась — и он оказался связан. Элай и без того стоял смирно, отчего-то боясь лишний раз пошевелиться, поэтому чутко чувствовал любое, даже малейшее движение верёвки. Когда Кёниг вытягивал концы слишком резко, те жарко жалили кожу, потом скользили вниз к ногам, задев по пути обнажённую спину и ягодицы, и тело покрывалось мурашками, хотя в комнате было очень тепло. Закончив с запястьями, Кёниг повёл верёвку вперёд, подавшись чуть ближе, и теперь Элай чувствовал затылком его тяжёлое сосредоточенное дыхание. Верёвка крепко обвила плечо, легла поперёк груди и зашуршала подмышкой; рёбра стянул второй виток — и стало труднее дышать. Расправляя концы, Кёниг сместился вправо, его близкое дыхание коснулось виска. Манжета его рубашки щекотно задевала бок и живот, и это странно контрастировало с шершавой верёвкой, всё острее впивающейся в кожу. Элай как заколдованный продолжал смотреть вперёд, почти не моргая. Верёвка поползла по животу, дважды обняла торс и потянулась к локтям; Элай ощутил, как Кёниг крепит концы на спине. Потом щёлкнул карабин, туловище дёрнуло кверху — и ноги оторвались от пола. От неожиданности Элай ахнул. Верёвки, принявшие весь его вес, с силой вгрызлись в тело; Элай хватанул ртом воздух, но раздувшиеся рёбра упёрлись в обвязку, кожу будто ошпарило — и тогда он часто и мелко задышал, стиснув зубы от боли. Элай поводил ногой под собой, потянулся, но смог лишь едва-едва достать кончиком большого пальца до пола.  Как это вышло? — недоумевал он. — Как я это допустил? Кёниг приблизился к нему, неся в опущенной руке кожаную плеть, чьи длинные кончики лизали пол и носки начищенных сапог. Элай закрыл глаза. Сердце его грохотало как бешеное и рвалось из сдавленной груди наружу. Почему это случилось? — потерянно думал он. И тут же кто-то мерзко шепнул у него в голове: «Потому что ты дал этому случиться...» Плеть оказалась мягкой, но очень тяжёлой. Увесистые удары беспорядочно падали на плечи, бёдра и торс, раскачивая его будто маятник, отчего верёвки впивались в плоть ещё острее. Кожа быстро раскалялась, и от лившего градом пота они пропитались насквозь. Элай беспомощно извивался, рыча сквозь зубы, но этим, похоже, только раззадорил короля, потому что тот зашёл сбоку — и удары посыпались на грудь и живот. Иногда концы плети прилетали в пах, у Элая перед глазами всё вспыхивало алым, он вскрикивал и инстинктивно пытался заслониться коленом — и за это Кёниг бил его жёстче. Это продолжалось, пока у Элая, уже готового завыть как собака, из глаз не потекли слёзы. Тогда Кёниг отложил плеть и спустил его ниже. Но как только Элай с облегчением коснулся ступнями пола, грубо пропихнул колено у него между ног и рванул за бёдра. Похоже, сегодня он впервые дал желанию захлестнуть себя целиком. Король брал его голодно, нетерпеливо, рвано дыша в ухо и крепко прижав к себе. Судорожно подрагивали его пальцы, которыми он вцепился в Элая, как в пойманную наконец добычу. Обескураженный Элай мог только кусать губы, подёргиваясь на верёвках, и затравленно думать: «Господи, это он из-за меня?..» В конце Кёниг совсем перестал сдерживаться и, впившись ногтями в плечи, чудовищно больно дёргал на себя — так, что Элай вскрикивал. А потом просто схватил его за горло, намертво перекрыв воздух, и разжал пальцы, лишь когда Элай стал обмякать в его руках, ловя перед глазами чёрно-белые точки. Пока Кёниг снимал его с цепи и освобождал от пут, Элай не переставая кашлял, сдирая глотку и жадно хватая ртом воздух. Когда путы спали, он насилу смог развести руки — так затекли они и болели. Он слабо встряхнул кистями и чуть не застонал, когда к онемевшим пальцам болезненно резко устремилась кровь. Смотав верёвку, Кёниг слегка подтолкнул его к дивану. Элай одевался как в тумане; он был весь мокрый от пота и дрожал, бесчувственные руки не попадали в рукава, а на запястьях краснели и страшно чесались чёткие глубокие следы от верёвок. Ему показалось, что он возится с одеждой целую вечность, но Кёниг не торопил и ждал сколько требуется. Лишь когда Элай почти закончил и уже шнуровал ботинки, объявил: — Отныне наши встречи будут проходить здесь. По воскресеньям эта дверь будет открыта. Завязав последний шнурок, Элай выпрямился и посмотрел в глаза короля, ставшие вновь холодными и безучастными. — Когда-нибудь я убью тебя, — пообещал он.