Цепи Гименея

Напрасно Элай думал, что в следующий раз может быть как-то иначе. Когда он пришёл, Кёниг сличал записи из толстой финансовой книги с крохотным пожелтевшим листом бумаги. Не отрываясь от работы, он небрежно указал на дверь спальни: — Вы знаете, куда идти. Королевская постель была аккуратно застлана, поверх тяжёлого покрывала не лежало никакой простыни, а тумбочка у изголовья пустовала. Элай прошёл спальню насквозь и, миновав короткий коридор, с лёгким волнением толкнул дверь в комнату за гардеробной, которая, как Кёниг и обещал, была не заперта. Элай к чему-то такому и готовился — и всё равно застыл на пороге. На том месте, где на прошлой неделе с потолка свисала цепь, стояли теперь, демонстративно повёрнутые ко входу, напольные колодки из чёрного дерева с тремя прорезями для рук и головы. По кругу эти прорези окаймляли медные заклёпки, которые какой-то безумный мастер подобрал точно в цвет крепежей. Рядом находилась стойка наподобие одёжных, только на этой друг за другом висело три кожаных ремня: тонкий и короткий, потолще с рельефным плетением и наконец — самый длинный с большой позолоченной пряжкой. У Элая похолодели ладони. — Ублюдок… — выдохнул он и тут же услышал за спиной тягучий голос короля: — Сегодня можете не сдерживаться. Эти стены легко выдержат ваши крики. *** Отныне их воскресные встречи мало походили на прежние и могли длиться часами. Богатая коллекция короля насчитывала более сотни разнообразных кнутов, ремней, плетей, странных дощечек с ручкой и даже лошадиных стеков; переступив порог комнаты, Элай сразу мог видеть, что его ждёт — Кёниг любил готовить все инструменты заранее. Несколько щёлкающих ударов тяжёлым арапником заставляли Элая кричать в голос, тридцать ударов берёзовым прутом точно по одному и тому же месту — чертыхаться и проклинать. Но мольбы с его губ не срывались. Он держался не из гордости, а лишь потому, что уже знал: если просить, станет хуже. По ночам, лёжа в постели, Элай бесконечно задавался вопросом: какое удовольствие находит в этом король? Кёниг был не из тех, кто занимается подобным, чтобы усилить мужское желание — им двигала не похоть, а какой-то опасный неутолённый интерес. Да и соитие не длилось дольше обычного; Кёниг делал это прямо там, небрежно перегнув Элая через спинку дивана. Элай просовывал руку под рубашку, задумчиво водил пальцами по свежим ранам и пятнам синяков, которые научился залечивать вдали от любопытных глаз своих слуг, и вдруг однажды поймал себя на том, что представляет: какими бы были эти отметины, будь они оставлены не кнутом или плетью, а теми орудиями из страшного музея? Каковы на ощупь наточенные стальные стержни или обручи из шершавого чугуна, холодные каменные зубцы или шероховатое дерево перекладин, оставляющее занозы… Думать об этом было страшно. То, что Кёниг заставил его смотреть на свою коллекцию, больше всего походило на обещание. Однако сильнее, чем то, что ещё мог сделать с ним король, Элая пугали собственные фантазии, навязчиво приходившие к нему и днём, и ночью. От них в горле становилось сухо, а сердце принималось взволнованно частить, и тогда он откидывал тяжёлое одеяло и поднимался с постели, чтобы настежь распахнуть окно, но даже прохладный ночной воздух не приносил облегчения, и Элай всё равно не мог сомкнуть глаз до рассвета. *** Не то чтобы Элай избегал встреч с мастером Отто, но после возвращения из Кельина он их и не искал. Кёниг больше ни словом не упоминал своего брата, словно тот перестал существовать, и Элай решил, что в комнате за гардеробной он теперь своеобразным образом искупал дальнейшее пребывание Отто в столице. Но всё равно лишний раз провоцировать короля, которому их дружба с мастером по какой-то причине не нравилась, было опасно, и когда Отто несколько раз пытался проведать Элая, слуги под разными предлогами ему отказывали. Элаю было жутко стыдно за эту ложь, но она защищала их обоих. Скорее всего, мастер и сам всё понимал, потому что, пару раз уткнувшись в закрытые двери, долго не давал о себе знать. Тем не менее, даже на расстоянии Отто продолжал проявлять о нём заботу, избавляя от трудных решений. Так Элай знал, что господин Яков выполнил заказ и сшил для Алийи прекрасное платье, но прежде чем его успели доставить в его апартаменты, Отто позаботился о том, чтобы платье передали принцессе Рите. Затем Элаю принесли небольшой свёрток от Отто, в котором оказалась недостающая ручка для тряпичной куклы, сделанная точь-в-точь как прежняя. Элай говорил, что собирается этим заняться, но когда брал куклу в руки, испытывал печаль — и каждый раз откладывал починку. Отто позаботился о нём и здесь. На всякий случай Элай даже не вступал с ним в переписку и толком не знал о его делах, поэтому несколько удивился, когда два месяца спустя внезапно получил записку с просьбой о встрече. Ему с самого начала показалось странным, что Отто назначает рандеву за пределами замка, но тон записки не оставлял сомнений, что встреча эта очень важна, и Элай не колебался. Эти места были хорошо знакомы ему по первой поездке на Витязе. Как и в тот раз, он спустился с пригорка в овраг, пересёк узкий ручей и выбрался на опушку, где его уже дожидался мастер Отто. — Вам всё же удалось! — улыбнулся Отто, одаривая его крепким рукопожатием. — Где ваша охрана? — Моя охрана проштрафилась в Кельине и теперь делает то, что говорю я, а не Фидлер. Мы друг на друга не жалуемся. — Понятно, — тактично не стал допытываться мастер. — А как Кельин? — Разваливается, — ответил Элай. — Итак, я пришёл. — Идёмте, я вам кое-что покажу, — Отто нетерпеливо поманил его за собой в лес. Они шли довольно долго, минут пятнадцать. Отто уверенно шагал сквозь кустарники и деревья, будто чётко видел неразличимую для чужого глаза тропу. Элаю же приходилось внимательно обходить кочки и сторониться цепких веток, чтобы не порвать и не испачкать одежду: явись он потом в замок в таком виде, короля немедленно поставят в известность. Деревья росли уже не так кучно, идти стало легче, и вскоре они вышли в молодой узкий пролесок, на котором стояло нечто остроугольное и высотой примерно по плечи, укрытое плотной тканью землистого цвета. — Ваше Сиятельство, вы первый, кому я это показываю, — Отто говорил немного взволнованно. — Я работал над ней четыре года, но вынужден был прерваться, когда Хаас вызвал меня в Этингер. Я попросил доставить её сюда и закончил буквально на днях. Но пока она не доведена до совершенства, никто не должен о ней знать. Отто освободил несколько ремней, стянутых книзу и придавленных камнями, и скинул тяжёлую ткань. Элай обомлел.  По форме орудие больше всего напоминало арбалет, закреплённый на шарнирной деревянной ноге. Его монолитные стальные плечи размером были не меньше, чем размах рук взрослого мужчины. Вместо единственной, вложенной в желоб, стрелы, направляющие планки удерживали шестнадцать длинных острых штырей с палец толщиной.  Элай медленно обошёл установку по кругу, внимательно разглядывая каждую деталь. Установка была сделана безупречно: деревянные части отшлифованы практически до блеска, не виднелось ни одного заусенца; винты входили в дерево под прямым углом и плотно прижимали железные обода, которые стыковались между собой ровно и чётко, до миллиметра.  — Далеко стреляет? — спросил он. — На четыреста шагов, — с готовностью ответил мастер. — Сколько поражает? — До двадцати целей за раз. — А как оно называется? — Думаю, орудие будут называть «октарбалет», но пока мои мастера зовут её просто Петрой. Это тёща деревщика, — улыбнулся Отто. — Вы говорили о ней королю? Мастер сразу стал серьёзен. — Именно это я и собирался с вами обсудить, Ваше Сиятельство, — ответил он и, тут же обозвав орудие недоделкой, поделился, что планирует сделать наконечники стрел разрывными. — Порох? — спросил Элай. — Порох — для сигнальных пушек, — отмахнулся Отто. — Здесь должно быть нечто особенное, иначе Хаас не оценит. Лучше всего подошёл бы стеклярный эквордит. — Где ж его взять? — фыркнул Элай, но тут сообразил, что вполне знает, где. — В прошлый раз вы сотворили чудо, — проговорил Отто. — Я хочу, чтобы вы мне помогли. Элай задумчиво потёр лоб, покусал губу, но в итоге бессильно развёл руками: — В тот раз было другое. Мне всего лишь деньги были нужны, они водятся где угодно. А стеклярный эквордит можно добыть только в Зонне. У барона Глёкнера. Король очень невысокого о нём мнения, а держит там, только чтобы не ругаться с Шеффером… Слушайте, Шеффер его кузен, почему вы к нему не обратились? — Потому что я ему не доверяю, — ответил Отто. — В прошлый раз он присвоил мои заслуги, и Хаас так и не узнал, что это я помог разработать план захвата Майской крепости. А о том, что благодаря именно моим бардам мы сумели сохранить конницу в битве за Дилибскую долину, он, похоже, сам забыл. И при случае можете спросить его, кто помог с продовольствием двум тысячам солдат, которых отрезало от тракта, когда они застряли на западе Нери! Мастер говорил всё запальчивее и резче; голос его быстро терял прежнюю мягкость, а жесты становились дёргаными. Выговорившись, Отто помолчал какое-то время, потом провёл ладонью по бритой голове, как бы успокаивая себя, и продолжил уже выдержанно: — Я могу помочь Этингеру выиграть эту войну. Поверьте, Хаас нуждается в моей помощи, даже если сам пока не понимает. Но я никак не могу добиться его аудиенции. — Потому что он хочет, чтобы вы покинули замок, — хмуро сказал Элай. — Я больше не его гость и принял другое приглашение, — ответил Отто и, когда Элай удивлённо вскинул голову, добавил: — Волда наконец сменила гнев на милость и позвала меня к себе. Пока вас не было, я переехал в Южную башню. Вы не поверите, но, оказывается, мы неплохо ладим. Я даже начал мастерить для неё одну забавную шкатулку. Элай покачал головой, недоумевая, как он умудрился такое пропустить. — Я, конечно, счастлив за вас, но почему она передумала? — И вновь это ваша заслуга, — Отто благодарно кивнул. — Волда сказала, что раз вы мне доверяете, то попробует и она. Элай вздохнул и снова повернулся к установке. Он раздумчиво очертил пальцем спусковой рычаг, дёрнул резкую как бритва тетиву, а потом плотно прижал ладонь к острым кончикам стрел. Элай долго не отнимал руки, а когда наконец развернул ладонь к себе, в центре её темнели четыре глубоких вмятины. — Что скажете, Ваше Сиятельство? — вторгся в его мысли голос Отто. — Могу я на вас рассчитывать? Элай сжал руку в кулак и спрятал в кармане котты. Карман был вшит слишком высоко, и опять слегка стрельнуло в запястье, которое недавно он потянул, неосторожно дёрнувшись в тяжёлых кандалах, прибитых к стене.   — Я помогу вам достать эквордит, — ответил он наконец. — А вы поможете мне отсюда убраться. Повисла тишина. Верхушки деревьев полоскал налетевший ветер и, сталкиваясь между собой, они зловеще трещали, как в страшной сказке. — Почему? — спросил Отто после долгого молчания. — Я просто не хочу здесь больше оставаться. Не заставляйте объяснять, — ответил Элай резко. В мягких, благородных чертах Отто неожиданно проступило грубоватое лицо его отца: такое же досадливое разочарование появлялось на нём, когда Элай терпел неудачу. Выражение вмиг потухших карих глаз больно укололо сердце, и Элай отвернулся. — Ну хорошо, — вздохнул Отто, — я не стану отговаривать вас или пытать вопросами. У вас должны быть веские причины. Скажите мне только одно: если бы мой брат обладал более покладистым характером, вы бы решили так же? — Да, — подумав, ответил Элай. — Тогда встретимся на этом же месте ровно через десять дней в полдень. Времени должно хватить, чтобы вы привезли эквордит из Зонне, а я договорился с нужными людьми и всё подготовил. — Спасибо, — Элай протянул руку. — И вам, — тепло улыбнулся мастер Отто. *** В такое время мастера Франзена всегда можно было застать в его кабинете, однако на стук никто не ответил, а кабинет пустовал. Элай уже хотел уходить, когда услышал за портьерой, отделявшей рабочую зону от комнатки с маленькой кушеткой, какую-то странную возню и кряхтение. Поколебавшись немного, он бесшумно подошёл к портьере и заглянул в просвет. Мастер Франзен был один. Скрючившись на полу, он почти по пояс засунулся под низкую кушетку и шарил под ней рукой. Элай отодвинул портьеру в сторону. — Какие страшные звуки вы издаёте.  Франзен попятился задом из-под кушетки, приложился затылком о деревянный бортик и, крякнув, наконец распрямился. — Посмотрим, как зазвучите вы на семьдесят первом году жизни, уронив под кровать фамильный медальон, — ответил он, недовольно щупая затылок. — Да давайте помогу, — сжалился Элай и опустился на колени рядом. — Где?.. Справа? — Да, да, — Франзен утомлённо привалился спиной к кушетке. В дальнем углу и правда что-то блестело; Элай потянулся и вытащил на свет золотой кулон с красивой сложной гравировкой и изумрудом в форме сердца. Палец царапнул крошечный замок на боку. — Премного вам… — начал было Франзен, протягивая руку, но Элай уже поддел ногтем замок и открыл крышечку. — Чёрт возьми! — воскликнул он. — Скажите, что это ваша дочь, иначе я подумаю что-нибудь лишнее. — Дайте сюда! — старик выхватил кулон у него из рук и, раздражённо накинув цепочку на шею, спрятал в складках балахона. Видя, с какой оторопью продолжает смотреть на него Элай, он нехотя пояснил: — У леди Оливии не было портретов этого десятилетия.   — Десятилетия? — недоверчиво хмыкнул Элай, вставая, и тут до него дошло: — Леди Оливия? Та самая леди Оливия?! — Прошу вас, не так громко. — А король знает, что вы ходите в женский дом? Франзен, оперевшись о матрац, тоже поднялся на ноги. — Она их штатный счетовод — только и всего. — Ну, конечно! Личный королевский советник встречается с проституткой. Да он убьёт вас! Франзен устало вздохнул и поманил его пальцем в кабинет, где с тяжестью уселся в кресло и предложил стул напротив. — Справедливости ради, я начал ходить к леди Оливии задолго до того, как он стал королём, — сказал старик. — Ну и женились бы. — Я женился на работе. А леди Оливия мой сердечный друг. — Старый вы карьерист, — Элай фыркнул. — Кто-то же должен блюсти интересы королевства, — пожал плечами Франзен. — Почему бы не я? — Так королевства или короля? — Они неотделимы, господин Мэйлиан. Поймите же наконец, всё в Этингере держится на авторитете короны. А её носит лишь четвёртый из поколения. Если авторитет короля постоянно подрывается — тем более собственным супругом, — долго ли всё продержится? — Да уж куда мне до безупречной Джули и святой Марии! — Оставьте свой гонор, — Франзен строго свёл брови. — Королеву Марию он любил больше жизни, а королеву Джули безмерно уважал. Они были совсем разными, но обе, в отличие от вас, понимали, что такое долг перед Этингером. И обе были достойными супругами короля. Так чем я обязан, господин Мэйлиан? Набравшись духу, Элай посмотрел старику в глаза и сказал ровно то, что услышал от Отто: — Я хочу помочь Этингеру выиграть эту войну, — потом подумал немного и, сделав над собой усилие, добавил: — Я хочу быть достойным супругом короля. Франзен повёл себя так, как Элай и ожидал, когда речь заходила о благих делах для Этингера. — Долго же вы собирались, — вначале проворчал он, но потом приободрился: — Излагайте. И Элай завёл разговор о графе Шеффере, который, почему-то ощутив себя монополистом, опять поднял цены — и на этот раз сразу на восемь процентов. Элай готов был немедленно выехать в Зонне на переговоры с его кузеном, бароном Гертом Глёкнером, который наверняка будет рад взять на себя хлопоты по доставке продовольствия из Зонне на Северный фронт. Если же Шеффер одумается, королевская казна от этого ничего не потеряет.  Всё это Франзен выслушал с внимательным интересом и немедленно одобрил. Когда Элай уходил и уже потянул ручку двери, он вдруг окликнул: — Да, господин Мэйлиан, последнее. Король наверняка обо всём знает, — он потыкал себя в грудь, где под одеждой предположительно болтался кулон с изумрудом, — но мы с ним никогда не обсуждали это вслух… Поэтому я хотел бы сохранить это между нами. Тёмно-серые глаза под морщинистыми веками смотрели просяще, и теперь перед Элаем сидел уже не личный королевский советник, а простой утомлённый старик, у которого в жизни были только не самая лёгкая работа да рыжеволосая счетоводка из женского дома. — Я никому не скажу, — пообещал Элай. *** Главный город Зонне был обветшалым и серым, как любое место, о котором уже давно никто не печётся. Кабаки и гостевые дома кишели дезертирами и мелкими преступниками, кутившими там с молчаливого согласия барона Глёкнера, поэтому ради безопасности Элай прибыл в Зонне инкогнито. Герт Глёкнер оказался высоким жирдяем с обвислыми бульдожьими щеками, от которого за двадцать шагов разило кислым потом, как часто пахнет от тучных людей. Пухлые его руки, будто перетянутые невидимой ниткой у запястий, всё норовили между делом бесстыдно потрогать за колено или коснуться локтя, но Элай стоически вынес и это. Барон Глёкнер много слышал об Элае от Шеффера, поэтому был вполне расположен к сотрудничеству, особенно когда понял, что речь идёт о конкуренции с собственным кузеном. За неполный день Элаю удалось осуществить задуманное: он договорился о поставках соли и фуража к северной границе с Кастель-Арком, а также выпросил партию редкого стеклярного эквордита прямиком с месторождений. Однако всё имело свою цену, и чтобы вторая часть сделки оставалась в тайне, Элаю пришлось пообещать Глёкнеру, что до конца месяца король уберёт своих людей из Зонне. Элай был уверен, что для него всё скоро кончится, и мог бы сказать что угодно, однако на всякий случай не стал рисковать и давать совсем уж несбыточных обещаний. Сделка состоялась, и уже на следующий день Элай возвращался в Этингер, везя в кармане плаща подписанный контракт на поставки и придерживая ящик с эквордитом, который бережно пристроил на сиденье рядом. Он понимал, что действовать за спиной Шеффера означало основательно испортить отношения и с ним, и с Волдой, но с другой стороны, если бы Отто целиком доверял своей сестре, обратился бы за помощью к ней, а не к Элаю. В назначенный день они снова встретились в том пролеске; Элай отдал ящик Отто и взамен получил все необходимые инструкции. Он мог только догадываться, чего стоила эта помощь мастеру: Отто задействовал очень серьёзные связи, и подобную вещь можно было провернуть лишь единожды. Если обойти стражу, то сбежать из замка было нетрудно — сложнее было затеряться так, чтобы вездесущие люди Кёнига, разбросанные по всему Северу, его не нашли. Элаю нужно было незаметно добраться до Ликштена, где друзья Отто встретят его в условленном месте — том самом гостевом доме «Фамилион», — доставят в ближайший порт и посадят на корабль. Пока его здесь хватятся, пока начнут искать в направлении Южного тракта и прочёсывать Ликштен, Элай уже успеет пересечь море Блумига и растворится в одном из неприметных портовых городишек.  — Вы сойдёте в Мюрае, а там у вас появятся варианты, — объяснял Отто. — Главное, не берите с собой ничего приметного: одежда, меч… Да и ваш Витязь слишком заметен, нельзя ехать по тракту на саворском коне. — Тогда поеду на Бажене, — решил Элай. — Как угодно. Во время пересменки наш человек проникнет в Северную конюшню и выведет вашу лошадь за Восточную стену. Там оседлает, накинет поверх тюки и спрячет у оврага. Навьюченная лошадь за воротами ни у кого не вызовет подозрений. Тюки будут набиты соломой, и в одном из них вы найдёте одежду и деньги. Ваша задача — избавиться от охраны. — Это я смогу, — Элай махнул рукой. — Леди Джейн привыкла, что я один хожу за стену. Когда я прошу её остаться, она ждёт меня внутри. Леди Джейн не нравились одинокие отлучки Элая, но после фиаско в Кельине она так стремилась выслужиться перед Фидлером, что Элаю оказалось несложно перетянуть её на свою сторону. Он напомнил, что сохранил ей работу, и предложил, чтобы их отношения — ради обоюдного блага — складывались бы не так, как хочет Фидлер, а иначе. И леди Джейн с тех пор как-то притихла. Пару раз он специально наблюдал за её тренировками на Северном дворе. Удар у неё был поставлен умело да и на ногах она стояла твёрдо, но Элай всё же не считал её себе ровней и знал, что если дело по какой-то причине дойдёт до худшего, он сумеет с ней справиться. Отъезд Элая был назначен на завтрашнюю субботу, и хотя они с мастером Отто знали, что, скорее всего, больше не свидятся, прощаться долго не стали. Пожелав удачи с Петрой, Элай развернулся и пошёл в сторону замка. Он вроде бы хорошо запомнил тропу, по которой ходил уже трижды, однако, стараясь выбирать места посуше, немного отклонился влево и потерял её. Плутать было негде: впереди над деревьями высились башни замка, которые не давали сбиться с пути, и Элай побрёл сквозь лес наугад. Вскоре он упёрся в крутой ров, перешёл его по поваленному дереву и тут разглядел между кустов сильно заросшую, но ещё достаточно чёткую дорожку, ведущую к замку. Дорожка обрывалась ровно там, где теперь стоял Элай. Оглядевшись и так ничего не заметив, он догадался поднять голову вверх. Между четырьмя кучно растущими деревьями, которые плотно сплелись кронами, спрятался маленький лесной домик. Площадка была прочно врублена почти ровным квадратом на высоте в три человеческих роста, а над ней крепился двускатный дощатый навес. С угла домика по дереву незаметно спускалась очень старая потрёпанная верёвка, конец которой уходил в дупло. Элай просунул в него руку, нащупал кончик, дёрнул — и сверху вывалилась посеревшая от времени верёвочная лестница. Элая охватило любопытство. Он с силой подёргал лестницу на себя, попробовал ногой нижнюю ступеньку, а потом стал осторожно подниматься наверх, пока не вылез на площадку. Домик на дереве, хоть и не имел стен, некогда был уютно обставлен со всеми удобствами. Под навесом покачивалось несколько проржавевших масляных ламп; в дальнем углу лежал тюфяк, распотрошённый птицами на гнёзда, из которого торчали остатки гнилой соломы. Тут был даже пенёк, по-видимому, служивший столом, а в качестве подставки для книги кто-то приколотил к стволу дерева кухонную полку. Навес не позволял выпрямиться в полный рост, по крайней мере, взрослому. Местами он совсем прохудился, и под самыми крупными дырами пол был почти чёрный от влаги. Элай старательно обходил такие пятна, попутно отодвигая ногой ветки и пожухлую листву. Домик был сделан на совесть и даже теперь, спустя много лет, выглядел надёжным. Кто-то приложил много сил, мастеря его, хотя, судя по разномастным доскам с выпуклыми, не до конца спиленными сучками, создателю не хватало то ли навыка, то ли сил, то ли и того и другого. В дереве, возле которого валялся тюфяк, темнело продолговатое дупло, обточенное изнутри. Элай сел на пол и, догадливо просунув в него руку, достал нечто твёрдое, плотно обёрнутое в несколько кусков кожи. Внутри оказались огарок свечи и две книги, которые кожа и дупло хорошо защитили от непогоды и времени, и страницы в них до сих пор были светлыми и ровными.  Одна книга хоть и была посвящена кораблестроению, также изобиловала главами о постройке лодок, плотов и прочих приспособлений, с которыми справился бы и один человек. В таких главах пестрело много закладок. Вторая книга представляла собой подробнейший атлас-справочник Западного края. Здесь было всё, начиная от схем дорог и основных трактов и заканчивая описанием местных традиций, обычаев и даже характерного произношения некоторых слов. Десятки страниц испещряли карандашные записи, пометки и даже какие-то расчёты. Почерк был торопливым, кривым, но узнаваемая буква «эр» так никуда и не делась. Элай снова обернул книги кожей и аккуратно положил туда, откуда взял. Кёнигу побег не удался. Видно, как и рассказывала Волда, всё на самом деле случилось настолько быстро, что на королевский трон он попал прямиком из этого шалаша, и так больше сюда и не возвращался. Элай ещё раз оглядел домик, потом прислонился спиной к стволу и сквозь дыры в навесе уставился на скрипящие над ним обнажённые кроны и покалывающее глаза зимнее солнце. Он молился о завтрашнем дне, и молитва его была преисполнена верой. В этот раз всё было надёжно спланировано, в деле участвовали другие люди, и он уже не был тем одиноким всадником, который морозной январской ночью спонтанно понёсся сквозь мрак к «Болотным огням», почуяв секундную свободу. Конечно, многое могло пойти не так: леди Джейн могла заупрямиться, кто-то из стражников — задержаться на пересменке, а Бажена — подвернуть ногу на тракте, но Элай всегда предпочитал думать о победе, а над неприятностями размышлять, только если они появляются взаправду. Всё же этот проклятый год в Этингере не принёс ему ничего, кроме боли. Из тех людей, что здесь ему повстречались, одни оставляли на нём сплошные раны, а другие не могли их залечить. Элай ещё нигде не чувствовал себя таким одиноким. Он понял, что если и будет по кому скучать, так это по Витязю, к которому прикипел настолько, что считал его не просто конём, а своим добрым и верным другом. Так он просидел в домике больше часа. Где-то неподалёку успокаивающе журчала незамерзающая речка, и громко, пронзительно чирикала какая-то бодрая птица. Когда солнце стало уходить, Элай вспомнил про леди Джейн, всё ещё ждущую его у прохода, засуетился и стал выбираться наружу. Уходя, он постарался оставить всё в том виде, в каком нашёл, спустившись, подтянул верёвочную лестницу и точно так же закрепил верёвку в дупле.  *** Элай удивлялся сам себе, каким спокойным он был всё утро. Он тщательно следил за тем, что делает, говорит и даже думает, словно одна неосторожная мысль была способна отразиться у него на лице и выдать стражникам или слугам его намерения. Дорога до Ликштена занимала шесть-семь часов верхом, и больше всего он волновался, как бы не подвела Бажена. Она была не самой проворной лошадью и уж тем более не самой смышлёной, зато благодаря выносливости не раз вывозила его из передряг. Бажена досталась Элаю от человека, который спас ему жизнь и сильно помог в своё время. Расстались они странно, но до сих пор Элай питал к нему благодарность и уважение. Пересменка всегда начиналась после обеда. Элай не хотел есть, но всё равно велел подавать, чтобы не вызвать у слуг подозрений. Садясь за стол, он ни о чём не жалел. С Витязем он простился накануне, ни одна из вещей, которыми он сейчас владел, не принадлежала ему прежде. Элай собирался незаметно прихватить лишь тряпичную куклу Алийи. Немного жаль было расставаться с благородным баскарским мечом, но в Ликштене его обещали снабдить подходящим оружием. Чтобы отвлечься на что-то в последние минуты, Элай попросил принести бумаги, которые передал для него Франзен. Он положил их на край стола, поставил рядом чернильницу и, подобно королю, одной рукой расписывался внизу каждого листа, а другой не глядя накалывал на вилку то, что лежало на его тарелке, и клал в рот. В какой-то момент вкус мяса показался ему странным и, осознанно прожевав очередной кусок, Элай узнал специфический сладковатый привкус конины. Внутри у него зашевелилась пока ещё далёкая, но очень нехорошая тревога. Он кликнул Эрика, который накрывал обед. — Это что? — кивнул он на тарелку. Эрик почему-то не ответил. Элай поднял на него глаза — и по его лицу всё понял. — Нурданбек принёс утром… простите… мне было велено… — потерянно мямлил Эрик, пока Элай, борясь с тошнотой, выплёвывал полупережёванные куски обратно в тарелку. Осушив залпом полбокала вина, Элай выскочил из апартаментов и побежал в конюшню Северного двора. Ему нельзя было этого делать — пересменка ещё не началась, тот человек, который должен был вывести Бажену, мог быть где-то рядом, — но остановить себя Элай не мог. Он ворвался в конюшню, добежал до седьмого от входа денника, где обычно стояла Бажена, и обмер. В углу лежала нетронутая охапка соломы, поилка была наполнена чистой водой, но денник был пуст. — Где моя лошадь? — упавшим голосом спросил он у мальчишки, который нёс к дальним денникам кадку с водой. — Так увели её нынче утром, — мальчишка шмыгнул чумазым носом и перехватил кадку крепче. — Королевский Нурданбек увёл.  У Элая сжалось сердце. Свою угрозу король выполнил. — Будь ты проклят… — прошептал он, вытирая глаза. Элай вышел из конюшни и побрёл обратно, то и дело озираясь, но никого, кроме стражи и слуг, не заметил. Кого бы ни прислали сюда друзья Отто… неужто и он отправился вслед за Баженой? Элая трясло при мысли об этом. Когда он ступил в гостиную, Эрик шарахнулся от него, будто ожидал удара. Но он, как и все прочие, был очередной безвольной пешкой в руках короля, и у Элая не было сил его ненавидеть. Он закрыл дверь спальни, понуро сел на кровать и взял с подушки тряпичную куклу, которая со дня приезда так и поселилась у него в изголовье. Стиснув её в руках, он уставился на дверь, в любой момент ожидая, что та распахнётся. Но ни Фидлер, ни стражники так и не появились в его покоях ни днём, ни ночью, ни следующим утром. А потом настал час, когда Элаю самому пора было идти к королю.  Кёниг никаким своим видом не показывал, будто что-то случилось, и Элай, миновав гостиную и спальню, привычно вошёл в комнату за гардеробной, где так же не обнаружил ничего особенного. Он снял одежду и стал ждать короля, косясь на стол, но сегодня там лежала только мягкая плеть на пару дюжин хвостов да верёвка. Через несколько минут появился и Кёниг. Без лишних слов он связал запястья Элая спереди и, задрав руки, пристегнул к карабину. Потом подошёл к шкафу, взял оттуда небольшую коробочку, взял плеть и уселся со всем этим на диване. Он открыл железную крышку, и внутри блеснула россыпь плоских крючков с мелкими тупыми кончиками. Взяв один, он закрепил его на конце кожаного хвоста и потянулся за следующим. — Я что, не научил вас бояться как следует? — спросил он, неторопливо прилаживая уже третий крючок.  Элай следил за его действиями широко распахнутыми глазами. — Пожалуйста… не трогайте Витязя, — пробормотал он и облизнул губы. — Я всё сделаю. Завтра же Отто сядет в карету до Ликштена. — Завтра Отто сядет в карету до границы с Кастель-Арком, — невозмутимо ответил король, не прерывая своего занятия. — Некоторым моим беспомощным командирам опять понадобилось содействие мастера инженерии. Элай видел, что Кёниг почти закончил. Ему стало как никогда боязно, и он изо всех сил пытался оттянуть момент. — Тогда что… что вы от меня хотите? — спросил он дрогнувшим голосом. Кёниг закрепил последние два крючка, закрыл коробочку и, положив плеть рядом, посмотрел ему в глаза. — А чего хотите вы? Для чего вы вообще ехали в Этингер? За богатством? Вы же были в моей казне. Осознаёте, что двадцать процентов формально ваши? Или за славой? Так её вам никто не даст, идите на поле боя и добудьте сами. У вас, кажется, намечались определённые успехи на этом поприще. Что ещё? — Я не так хотел! — Элай дёрнулся на цепи. — Я хотел быть свободным… — Свободным? — протянул Кёниг и усмехнулся, будто его само слово позабавило. — И что это для вас? Что есть свобода по Элаю Мэйлиану? Скакать на резвом жеребце — и чтобы волосы на ветру развевались? — Это иметь выбор! — Он у вас был — и что вы выбрали? Сбежать из дома? Потом — из Этингера? От чего бы вы ни бежали, Элай, побеги не ваш конёк. А свою свободу вы ищете где-то не там. Элай тяжело сглотнул. Ему больше нечем было отсрочить время. — А что будет с человеком, который мне помогал? — тихо спросил он. — Увидите завтра утром, — ответил Кёниг, беря в руки плеть.