Цепи Гименея

Центральная площадь замка, где обычно проходили крупные ярмарки и празднества, была заполнена городскими зеваками. Почти все придворные высыпали на открытые галереи, и даже слуги, оставив дела, попрятались за колоннами, чтобы ничего не пропустить. Заскучавший Этингер предвкушал острое зрелище. На возведённом за ночь эшафоте стоял парень вряд ли сильно старше Элая. Правую его щёку украшала полоска запёкшейся крови, на смуглой скуле темнел бесформенный синяк и неизвестно какие ещё раны скрывала порванная на боку и рукаве, потерявшая цвет рубашка. Элай же, сидя в королевской ложе возле короля, чувствовал себя соучастником преступления, но ничего, абсолютно ничего не мог поделать. В первом ряду трибун, где сидели советники, поднялся пожилой судья и, поднеся ко рту рупор, начал читать с листа: — Стоящий перед вами Паоло Сканно высшим судом Этингера признан виновным в покушении на жизнь супруга короля, графа Элая Мэйлиана. В ходе дознания было установлено, что Сканно обманом проник в замок, готовя вероломное убийство по заказу короля Орсино. Все лица, которые могут быть к этому причастны, уже допрашиваются. Сам Паоло Сканно приговаривается к квалифицированной казни. Вначале осужд… На площади словно взорвалось пушечное ядро; оглушающий рёв нескольких сотен глоток перекрыл судейский голос, усиленный рупором. — Как вы могли?.. — Элай неверяще повернулся к королю. — Всё было не так! — Этот человек укрывался в конюшне, поджидая вас. Вы ручаетесь, что он не планировал перерезать вам горло? — осведомился Кёниг. Двое помощников палача подтолкнули Паоло к узкому высокому столу и, заставив лечь на спину, принялись крепить руки и ноги ремнями. Тот упирался и что-то даже кричал, но за рёвом толпы ничего не было слышно. — Остановите это! — не выдержал Элай. — Он тут ни при чём, это я виноват. Делайте, что хотите… — Всё, что хотел, я с вами уже сделал вчера. Элай сжал подлокотники. Кожа на его плечах, лопатках и пояснице была порвана. Раны были мелкими, но глубокими, и продолжали кровоточить даже теперь. Королевский лекарь не отходил от него всю ночь — и всё равно повязки едва справлялись с тем, чтобы кровь не пачкала одежду. По ступеням эшафота поднялся Пастор, неся перед собой объёмный крепкий сундук. В отличие от своих помощников, он не скрывал лица, будто ему совсем нечего было стыдиться. Его появление беснующаяся толпа встретила новой вспышкой восторженных криков; повсюду мелькали лица, искажённые радостной злобой. Элай вдруг понял, что если увидит, как человека истязают по его вине, то просто сломается. Просить короля было бессмысленно, но это единственное, что он сейчас мог, и наступив на горло гордости, Элай взмолился: — Прошу, пощадите его. Он здесь по моей вине, — его голос наполнялся отчаянием, но Кёниг продолжал невозмутимо смотреть на приготовления палача. Поставив сундук возле стола, Пастор откинул крышку — и зеваки из первых рядов оживлённо подались вперёд. В качестве прелюдии палач стал вынимать из сундука и демонстрировать им замысловатые орудия и инструменты; толпа не переставая гудела и одобрительно хлопала. Привязанный Паоло этого не видел: он лежал, зажмурившись, его смуглое лицо сильно побледнело, а губы лихорадочно шевелились. Вначале Элай решил, что это молитва, но приглядевшись, понял, что парень повторяет всего одно слово — которое и ребёнок бы узнал. Он больше не мог это выносить. — Пожалуйста… прошу вас, — в горле его встал ком. — Мой король, я вас умоляю! Пожалуйста… Прошу. Мне ведь жить с этим… Кёниг наконец оторвался от созерцания эшафота и впервые посмотрел на него. Взгляд был взвешивающим, тяжёлым, и Элай, не вытерпев его, опустил глаза. Прошло несколько невыносимо долгих секунд, затем король отвернулся и скупым жестом подозвал к себе секретаря. Когда тот подбежал и склонился, Кёниг сказал ему на ухо несколько слов, секретарь выслушал, кивнул и опрометью помчался на другой конец галереи к трибуне советников. Там произошло какое-то движение, после чего пожилой судья поднялся с места и опять поднёс рупор ко рту: — Королевской милостью способ казни заменён на отсечение головы. Приводится в исполнение немедленно. Толпа на площади взревела: этим людям было всё равно, как умрёт человек. Элай безжизненно откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Наверное, это бо̀льшее, на что мог рассчитывать Паоло Сканно, и бо̀льшее, что он мог выпросить для себя. Неожиданно Кёниг поднялся из кресла. — Вы мне это отработаете, — пообещал он и, сделав знак Нурданбеку, направился к выходу из королевской ложи, будто теперь зрелище уже не представляло для него никакого интереса. Пока Пастор отвязывал Паоло от стола, помощники втащили на эшафот плаху — совсем свежую, гладко обтёсанную колоду, и футляр, в котором на кроваво-красном бархате лежал изогнутый топор с длинной рукоятью. Люди внизу в ожидании близкой кульминации свистели и хлопали, чей-то мужской бас отчётливо призывал проклятия на голову несчастного, позади эшафота, толкаясь, веселились дети. И не было в этой толпе ни одного сочувствующего или хотя бы равнодушного лица, а единственным на всей площади, кто не выказывал радости, оставался палач. Распластанный на плахе Паоло судорожно втягивал воздух, пытаясь забрать у жизни ещё хотя бы пару глотков. Пастор наклонился и что-то сказал ему, но Паоло, возможно, и не слышал: он лежал, крепко обняв колоду, как сокровище, и уткнувшись в срез лбом, чтобы не видеть, как всё случится. Его заметно трясло. Картина была мучительной, но Элай заставил себя смотреть до конца, до самого конца, пока лезвие топора не коснулось смуглой шеи и отделённая от тела голова не покатилась по доскам. Крики и овации не утихали ещё несколько минут, и лишь когда стража у подножья эшафота зашевелилась, все начали понемногу расходиться. Галереи опустели первыми, затем обезлюдела площадь. Элай тоже поднялся с места и заметил, что его запястья дрожат. Он спрятал руки в карманы и, ссутулившись, побрёл прочь по галерее, но не пройдя и двадцати шагов, не устоял и обернулся. На эшафоте, будто декорации уличного представления, убирали инструменты и тело. Пока Пастор укладывал уже очищенный топор в футляр, его помощники завернули тело и голову в серую ткань, которая тут же почернела от крови. Один помощник, испачкавшись, брезгливо отёр руку о штанину, подошёл к палачу, и они принялись что-то обсуждать, кивая на труп. Тут рядом раздался голос мастера Франзена: — Впервые видели казнь? Я думал, вы насмотрелись смертей на войне. — Насмотрелся, но там не так, — ответил Элай, не сводя глаз с эшафота. — Там у смерти нет лица. Никто не знает имён врагов и у каждого есть возможность бороться за жизнь. А это… — он вдруг охрип и шумно прочистил горло. Пальцы продолжали по-дурацки трястись в карманах. — Какое-то церемонное умерщвление скотины… — он повернулся к Франзену. — А вы будете гореть в аду за вашу ложь! — Не стоит делать из меня злодея, господин Мэйлиан. Его участь была предрешена. — Ну, конечно! Вы лишь придумали повод. «Покушение» звучит хорошо и опасно, в отличие от «побега», так? Старик недовольно нахмурился. — На допросе Паоло Сканно заявил, что организовал всё сам, а деньги должен был получить лично от вас. Но такие вещи в одиночку не делаются. У него должны быть сообщники. — Я ведь уже говорил, что ничего не знаю! — В скором времени мы выясним, кто они, — продолжал Франзен, как бы не расслышав. — Король приказал устроить публичную казнь, чтобы они решили, будто Сканно сознался. Умри он под пытками, они бы знали, что он их не предал. А так они наверняка захотят выяснить, что нам стало известно, и выдадут себя. Элай решил, что безопаснее смолчать, и опять выглянул на площадь, где несколько стражников лениво разбирали опустевший эшафот по доскам. Он надеялся лишь на то, что друзья Отто слишком хорошо понимают, что на кону, чтобы соваться в столицу. Узнай король, что в деле замешан его брат, последствия для Отто будут необратимы. Когда последние доски погрузили на телегу, и извозчик, дождавшись, пока концы стянут верёвкой, осторожно потянул лошадь за уздцы, Элай зашагал дальше по галерее. Франзен догнал и подстроился под его небыстрый шаг. — Как вы заставили короля передумать? — поинтересовался он. — У нас была похожая история в Сохи четыре года назад. Тогда его не остановили ни отчаянные мольбы беременной жены, ни увещевания аббата. А вам хватило всего пары слов. Что вы ему сказали? — Какая теперь разница? — пожал плечами Элай. — Главное, что мать получит две части своего сына, а не пятьдесят две, — он покосился на старика. — Или главное не это, а то, что личный советник короля куда-то не успел сунуть нос? — Ваше легкомыслие — результат вашей неосведомлённости, — Франзен строго свёл брови. — Я же прошёл с ним все круги ада. И, между прочим, всего за шесть лет мне удалось превратить невротичного мальчишку в величайшего короля на Севере. Знали бы вы, чего мне это стоило! — Даже знать не хочу. — Вот новость-то, никто не хочет! — Франзен картинно всплеснул руками.—Я тоже поначалу сопротивлялся, как и вы, но это не принесло мне ничего, кроме разочарований. Я так хотел быть личным королевским советником, что упускал из виду главное: для этого нужен сам король. А я продолжал вести себя как ментор принца: поучал его, делал замечания, спорил… Пока не понял, что моя задача поддерживать его решения, а не сомневаться в них. — Я думал, задача советника — советовать, — сухо вставил Элай. — Безусловно я даю советы и предлагаю все возможные варианты — такая работа. Но выбор всегда за ним. И когда я стал делать так, как он хочет, я получил всё, что нужно мне. Они дошли до конца галереи, где их дороги должны были разойтись, но оба, не сговариваясь, замедлили шаг. — Как всё это случилось? — спросил Элай. Франзен поджал губы, и тон его стал недобрым: — Что именно вам рассказать, господин Мэйлиан? Как на престол взошёл нелюбимый всеми принц, в котором целой стране нужно было признать своего короля? — Ну да. Он вообще хотел этого? — Он не явился на церемонию, — недовольно проворчал старик. — Пока три сотни человек ждали его в зале, а слуги искали по всему замку, он сидел в маленькой часовне у Западной стены и глядел на распятье. Я случайно нашёл его там, окликнул, а когда он повернулся, его взгляд был полон страха. Клянусь, лишь один раз в жизни я видел у него такие глаза. Он спросил: «Вы со мной?». Честно говоря, я бы что угодно тогда сказал, чтобы поскорее привести его в тронный зал, поэтому заверил, что буду с ним до последнего. А он сказал: «Тогда помогите мне стать достойным королём». Что мне оставалось делать, кроме как пообещать ему и это? — То есть вы просто убедили подростка, что он способен управлять королевством, а он вам и поверил, — подытожил Элай. — Вы переоцениваете моё участие. К тому моменту, как я узнал, что на престол взойдёт не наследник Отто, он уже всё продумал. И когда я спросил, как он собирается быть королём, если его этому никогда не учили, он ответил: «Буду им притворяться, пока не войдёт в привычку». Элай фыркнул. В юном принце, о котором рассказывал старик, уже легко узнавался нынешний Кёниг. — Он написал до того длинную церемониальную клятву, что та едва умещалась на трёх свитках, но он читал её наизусть, — продолжал Франзен. — Он никогда не называл её клятвой — всегда только списком дел. Каждая строка начиналась со слов: «Я Кёниг Первый, единственный законный король…». Это было похоже на ребячество, но я уже не стал ничего говорить. Мне и так было не по себе. Я стоял возле трона и думал, что как только третий свиток подойдёт к концу, этот тринадцатилетний мальчик получит надо мной абсолютную власть, а у меня больше не было короля Рихтера, к которому я мог бы прийти за помощью. Франзен покачал головой, будто отгоняя беспокойные мысли себя прежнего, а потом вздохнул: — Вы мне нравитесь, господин Мэйлиан, но я устал вам сочувствовать. Чем бы это ни было, просто дайте королю то, что он хочет. — Да вы понятия не имеете, о чём говорите, — мрачно ответил Элай. — И слава богу! — припечатал старик. *** Отрывной календарь в гостиной быстро терял листы, приближая конец недели, и Элай каждый день напряженно гадал, как именно Кёниг заставит его расплатиться за королевскую милость. Не то чтобы он сильно боялся, но раны на его спине заживали вяло и неохотно и постоянно давали о себе знать. Днём свежие корочки цеплялись за одежду, ночью тёрлись об одеяло и простыню, и Элай мучительно перекатывался с боку на бок, чтобы хоть как-то устроиться. Но даже если ему удавалось найти мало-мальски сносное положение, сон всё равно не мог пробиться сквозь тревожные раздумья. Паоло Сканно, присланный друзьями Отто и переживший ночь допросов, не был глупцом, который мог так запросто попасться страже. Но в то утро на осмотр конюшенного двора отправился единственный человек, знавший всю дворовую чернь в лицо. Это был пожилой, чуть глуховатый стражник, который последние несколько лет сидел, охраняя пять связок ключей от оружейных. Кто-то надоумил его совершить эту прогулку, а значит, у Элая в замке имелся ещё один враг, помимо короля. Он даже пробовал аккуратно выяснить, кто стоит за этим, но старый стражник внезапно как сквозь землю провалился, а с его исчезновением обрывались все нити, и Элаю пришлось пока отложить поиски. Наступило воскресенье, и в нужный час Элай как обычно поднялся в Северную башню. Когда он прошёл в королевские апартаменты и открыл дверь в комнату за гардеробной, его будто ошпарило. Он-то всю неделю представлял длинные толстые кнуты с металлическими бляшками на конце и плети, увешанные ещё какими-нибудь кусачими железками, но реальность превзошла ожидания. Посреди совершенно пустой комнаты стояла та самая гладко обтёсанная, чуть кривоватая деревянная колода, на срезе которой темнело пятно въевшейся крови. Элаю потребовалось с полминуты, чтобы совладать с собой. Он прикрыл дверь, подошёл к дивану и начал раздеваться, суеверно косясь на плаху и ища глазами где-нибудь другие инструменты, но сегодня Кёниг не приготовил ничего. Оставшись без одежды, Элай выпрямился и уставился на ручку двери в ожидании, когда та шевельнётся. Король всё не шёл, и с каждой минутой находиться наедине с плахой становилось всё неуютнее. Под конец собственная нагота начала смущать, и Элай даже сделал движение, чтобы прикрыться, но, поняв, как это глупо, всё-таки удержал себя. Он старался не смотреть на плаху, но блуждающий по пустой комнате взгляд раз за разом неизбежно притягивался к ней, и в конце концов он перестал с собой бороться. В детстве отец учил определять возраст дерева по кольцам. Похоже, когда спилили это, ему было немногим больше двадцати лет — примерно как самому Элаю. Но там, где круги были чётче, как раз и расползалось крупное тёмное пятно, поэтому точнее сосчитать не получалось. Интересно, подумал Элай, эта колода была когда-то обычным деревом в лесу, или для плах выращивают какие-то особые деревья? Он сделал неуверенный шаг вперёд, потом ещё один. Гладкий, выпачканный в крови спил его завораживал, и он долго рассматривал его, не моргая. Сбоку колоды проглядывало несколько неаккуратных брызг: наверное, капнуло, когда Пастор уже поднимал окровавленный топор. Элай сглотнул, горло было совсем пересохшее. Он поколебался немного, а потом, не особенно отдавая себе отчёт в том, что делает, опустился перед плахой на колени. Теперь, вблизи, она казалась ещё страшнее. Те, кто утверждает, что отсечение головы — смерть лёгкая и безболезненная — мол, не успеваешь ничего понять, — просто никогда не стояли перед ней, как перед алтарём. Ужасно сознавать, что последнее, что ты почувствуешь — это шершавое дерево под щекой, на которое ты ещё вдобавок должен будешь сам положить голову и смирно лежать, слушая улюлюканье толпы, пока палач примеряется с ударом. Элай почувствовал, как знобкая дрожь пробежала по плечам и спине. Плаха стояла неровно: след от топора, похожий на тонкую рану, шёл как бы по диагонали. Элай несмело положил руки на гладкий стан колоды и развернул к себе так, чтобы линия стала ровно поперёк. Помедлив, он наклонился и аккуратно коснулся щекой среза с той стороны, которая не была в крови. Он думал, что ощутит какой-нибудь металлический запах, но пахло только древесиной. И тут позади скрипнула дверь. Менять что-то было поздно, и, застигнутый врасплох, Элай замер как был: нагой, коленопреклонённый и почти лежащий на окровавленной плахе. Кёниг постоял пару секунд, потом прикрыл дверь и, ничего не говоря, начал медленно обходить его по кругу. Элай слышал только неспешные глухие шаги за спиной и кожей чувствовал на себе пристальный колкий взгляд. Наконец в поле зрения появились сапоги, как всегда начищенные до блеска. Кёниг остановился. Его безжалостное молчание заставляло сердце взволнованно грохотать, но Элай продолжал терпеливо лежать не шевелясь, будто позируя скульптору. — Продвиньтесь вперёд, — велел Кёниг. — Ладони на пол. Он говорил тихо и отрывисто, будто не до конца доверяя голосу. Стараясь не думать о пятнах чужой крови, Элай прижался к плахе и подался вперёд, жгуче прочертив грудью и животом о дерево. Колени его при этом слегка оторвались от пола и бёдра приподнялись. Он упёрся ладонями в пол и закрыл глаза, сгорая со стыда. Сегодня Кёниг бесконечно долго растягивал удовольствие. Он двигался размеренно и неторопливо, иногда останавливался, предупреждая слишком скорую развязку, делал вдох — и продолжал опять. Элаю казалось, что это никогда не кончится. Сам он очень устал: края деревяшки остро вреза̀лись в грудь и низ живота, и он вынужден был держать вес тела на ладонях и ступнях. Руки тряслись от напряжения и пот тёк с него градом, но король будто этого не замечал — он слишком явно наслаждался тем, что делал. Его пальцы хаотично блуждали по спине — от плеча к левой лопатке, вниз по позвонкам и, мазнув по копчику, снова вверх, — будто исследовали картину увечий, оставленных его собственной рукой. Когда он касался особо крупных ран, дыхание его становилось тяжёлым и жадным. Элай держался из последних сил; он надеялся, что Кёниг вот-вот достигнет пика, но этого всё никак не происходило. Тогда он сам немного приподнялся, чтобы сместить вес на ноги, выгнул шею — и тут же Кёниг грубым движением схватил его за горло и рванул на себя так, что хрустнули кости. Вначале Элай инстинктивно попытался вывернуться из болезненного захвата, но пальцы сжались крепче — и он раздумал сопротивляться. Уступая тянувшей его руке, он сам подался назад и, почувствовав спиной жёсткую ткань рубашки, откинул голову на плечо короля. В следующее мгновение Кёниг достиг финала. Он отпустил Элая не сразу: вначале отдышался, не разжимая рук, потом только встал и напоследок мягко коснулся его плеча, словно в знак одобрения. И за этот унизительный жест Элай возненавидел короля сильнее, чем за всё то, что ему здесь предшествовало. *** Грильетто взяли за три дня, и в честь такого события Кёниг устраивал в замке крупный банкет для своих командиров. Компания в Рубиновом зале собралась исключительно мужская, и единственной дамой, которую можно было здесь застать, оказалась королева Волда. Прилежно исполняя отведённую ей роль хозяйки вечера, она любезничала с командирами, охотно соглашалась на нечастые сегодня танцы, и с готовностью пила на брудершафт. Сам Кёниг в это время неспешно обходил зал по кругу, чтобы уделить внимание каждому из полутора сотен гостей. Элай думал, что, подобно командирам, он явится при параде — с дюжиной орденов на груди, как на свадебной церемонии, — однако одет он был более чем сдержанно. Элай тоже решил не сидеть один за пустым столом, поэтому бесцельно слонялся по залу, иногда здороваясь с теми, кого знал, и принимая от них поздравления, которых не заслуживал. На алкоголь он не налегал — королю это не нравилось, — поэтому с начала вечера вынужден был баюкать в ладонях единственный бокал вина. Он знал, что Отто никак не могло здесь быть, и всё же время от времени бросал беглый взгляд поверх голов, пока наконец не встретился глазами с командиром Норманом. — Поздравляю с победой, Мэйлиан, — весело сказал тот, подойдя. От него сильно пахло креплёной мятной настойкой. — Она не моя. — А могла бы быть вашей. Вы не планируете вернуться? Меньше всего Элаю хотелось сейчас смотреть на трупы, но без каких-то особых дел одинаковые стены замка начинали сводить с ума, и в последнее время он всё чаще думал о возвращении на фронт. Правда, пока не знал, как завести об этом речь. Он и в глаза-то Кёнигу боялся посмотреть после того, что было в воскресенье. — Я думаю об этом иногда, — уклончиво ответил он. — Вот как! — рассмеялся Норман. — Нужно думать быстрее, а то война кончится. Элай не разделял этого преждевременного веселья. Он посмотрел через зал на короля, который беседовал с группой пехотных командиров возле рубиновой статуи Арантит с копьём в руках. Всекомандиры были до того нарядные и так ярко сверкали свежими наградами, что Кёниг на их фоне смотрелся чёрным невзрачным пятном. — Вы в этом так уверены? — спросил он Нормана. — Полно вам, Мэйлиан! Мы сильно продвинулись вглубь Кастель-Арка. А войско Орсино продолжает отступать, отдавая нам город за городом. Ему больше нечем козырнуть, а их оборона похожа на конвульсии издыхающего зверя. Скоро победа будет нашей! Прежде чем Элай успел что-то ответить Норману, двери зала распахнулись, впуская на праздник ещё одного человека. Стоя недалеко от входа, Элай вначале почувствовал этот отвратительный кислый запах и уже потом увидел жирную тушу барона Герта Глёкнера. Он почему-то не ждал его здесь встретить, хотя барон — стараниями самого же Элая — внёс немалый вклад в стремительную победу. Элай скрипнул зубами и попытался скрыться за фигурами, но было поздно: Глёкнер уже заметил его среди толпы и кивнул, и Элай вынужден был ответить на приветствие. Теперь убегать было глупо — он знал, что этот разговор неминуемо состоится. Прошло пятнадцать минут, за которые барон обошёл зал и засвидетельствовал почтение королю и всем, кому считал нужным. Затем он подхватил с подноса бокал и уверенным шагом направился прямиком к Элаю. Поманив его за собой, он, шумно дыша, стал подниматься по лестнице на балкон с балюстрадой, где располагалось несколько закрытых кабинетов, задуманных на случай, если кому-то во время банкета понадобится пообщаться в уединении. Элай оглянулся через плечо на статую Арантит, возле которой уже никого не было, и нехотя поплёлся за Глёкнером. За всеми последними событиями история с бароном как-то сама собой отошла на второй план. Элай не то чтобы про него забыл, просто решил, что всё как-нибудь утрясётся само собой. Но Глёкнер был не из тех, кто прощает такие долги, и его, пожалуй, даже можно было понять. Обозначенные сроки давным-давно вышли, люди короля всё ещё доставляли ему массу проблем, а Элай, выторговавший выгодные условия для себя лично и для королевской казны в целом, оказался пустословом. Глёкнер не выискивал эвфемизмов, намёков не любил — и выразил свою позицию предельно чётко: обман требовал компенсации. Элай, уже приготовившийся к банальному шантажу, спокойно спросил, сколько тот хочет, но Глёкнер неприятно рассмеялся: — Вы находитесь в обществе очень богатых людей. Здесь деньги — давно уже не валюта. — Тогда что валюта? — спросил Элай с нехорошим предчувствием. И тут Глёкнер встал во весь свой рост, поднял Элая со стула за плечо, как мальчишку, и, вдавив в стол, прижался пахом к его бедру. Элай, никак не ожидавший такого, застыл в холодном ужасе. Глёкнер что-то запальчиво шептал ему на ухо, но Элай мог думать только о кислятине, забивавшей ноздри, а сами слова доходили до него рваными нечёткими фрагментами. Недавняя попытка покушения на короля была организована с помощью стеклярного эквордита — сложный и недешёвый способ, зато не оставляющий ни улик, ни следов. Королю, должно быть, будет крайне интересно узнать, с какой целью его супругу понадобилось тайно ввозить в Этингер целую партию этого опаснейшего вещества, которое в последнее время всё чаще становится причиной гибели знатных особ. Но барон Герт Глёкнер совершенно не собирается лезть не в своё дело. Поэтому всего одна ночь — но только непременно сегодняшняя, пока он так удачно остановился в королевском замке — и он готов навсегда забыть о том, что, кроме контракта на поставки, Элай увёз из Зонне кое-что ещё. Элай ошарашенно молчал, во все глаза уставившись на Глёкнера. — Ничего не говорите, — одобрил его молчание барон, крепче сжимая бок своими мясистыми пальцами. — Просто приходите к двум пополуночи. *** Элаю казалось, что весь его мир разом перевернулся. Наверное, так всегда бывает, когда ждёшь удара судьбы и наконец получаешь, только совсем не с той стороны. Он давно уже покинул банкет и беспокойно ходил по спальне, через каждые пять шагов кидая нервный взгляд на часы. Времени до двух оставалось всё меньше, а он так ничего и не придумал. Голос Глёкнера продолжал звенеть в ушах, а предплечья и бок, где касались сальные пальцы, горели. Элай просто не представлял, как сумеет пережить эту ночь, когда жирный живот будет тереться о его кожу, а кислая вонь изо рта обдавать затылок… Он заранее ощущал мутную тошноту. С королём хотя бы было законно, здесь же речь шла о постыдной измене, а такая ложь всегда тянет за собой ложь ещё бо̀льшую. Уступив своё тело барону, Элай тем самым даст ему новый повод для шантажа. И что тогда? Спать с мерзким Глёкнером до конца своих дней, чтобы тот держал рот на замке? Элай судорожно перебирал в уме всех, к кому мог бы обратиться за помощью, но заступиться за него было попросту некому. Пока он метался по спальне, как загнанный зверь, какая-то очень холодная его часть уже продумывала, что он скажет караулившим покои стражникам, куда отошлёт леди Джейн и как разберётся с любопытными слугами. В какой-то момент Элаю стало страшно, что такие мысли вообще появлялись в его голове. Их не должно было быть, это было неправильно, всё вообще было неправильным! Но оно было — и происходило именно с ним, и, что самое гадкое, происходило по его же вине. Устав ходить, Элай с размаху сел на кровать и запустил пальцы в волосы, потом посмотрел на часы и опять вцепился в собственные вихры. От беспомощности слёзы наворачивались, но он попытался взять себя в руки и мыслить бесстрастно. Может быть, выпить вина? Очень много вина. Тогда он, если повезёт, сумеет забыться. Элай вдруг подумал о мече, лежавшем на комоде. Хотя меч слишком громоздкий, лучше взять кинжал. И дальше что? Полосонуть Глёкнера по горлу? Но в его покоях тоже есть своя охрана. А может быть, воткнуть кинжал в горло себе? Тогда не придётся ничего делать, никуда идти, а через пару минут его вообще не станет… Всё равно после всего, что он натворил, король запросто поверит, что последним отчаянным шагом на пути к свободе должно было стать покушение. Элая немедленно казнят. Но даже если всё как-то обойдётся, Кёниг непременно дознается, кто замешан в истории с побегом и для кого предназначался эквордит — и тогда на скамье подсудимых окажется Отто. Конечно, он всё объяснит, и Кёниг, скорее всего, не тронет собственного брата, но статус мастера настолько шаток, что единожды брошенного в его сторону слова «измена» будет достаточно, чтобы полностью уничтожить репутацию. Элай просто не имел права подставлять Отто, который так рисковал ради него. Однократный звон часов обозначил половину второго ночи. Элай заставил себя выпрямиться и опустить руки; в сведённых судорогой пальцах застряло несколько светлых волос. Никто не придёт его спасать, ничего не изменится, холодно подумал он. И никто ему не поможет. Он должен сделать всё сам. Элай встал, прошёл в ванную и, посмотревшись в зеркало, оправил одежду. Щёки были бледными и глаза чуть припухли, и он умыл лицо холодной водой. Выйдя из апартаментов, он объяснился со стражниками, приказал леди Джейн ждать его внизу, а сам стал подниматься по лестнице. Он не медлил, но и не спешил, походка его с каждым шагом обретала твёрдость. Решиться на это было совсем нелегко, но Элай понимал, что у него нет другого выбора. Либо он сделает, что наметил, либо случится ещё бо̀льшая беда. Он поднялся наверх, на площадке повернул не направо, к гостевым апартаментам, а налево. Ступив в коридор, по которому ходил десятки раз, он ускорил шаг, испугавшись, что если замешкается, может передумать. И вот наконец впереди показалась дверь в апартаменты. Даже среди ночи стража пропустила его беспрепятственно, не задавая никаких вопросов, а в передней его встретил заспанный Август и, проводив в гостиную, дежурно предложил чаю, от которого Элай отказался. Самого Кёнига пришлось ждать минут десять, и каждую поганую секунду этих десяти минут Элай ненавидел себя что было сил. Когда он увидел на пороге короля — недовольного, только что поднятого с постели, в кое-как накинутом на пижамный костюм бордовом халате и с небрежно заплетённой для сна косой, из которой торчали пряди, — уверенность вдруг куда-то испарилась, и Элай растерянно уставился на вышитые бисером ночные туфли Кёнига. Ему было очень страшно начинать этот разговор. — Ну? — хмуро поторопил король. Элая будто паралич разбил, и он продолжал молчать. Пауза затягивалась. — Чёрт, Элай, да кайтесь уже, раз пришли! — не выдержал Кёниг. — Меня шантажируют, — быстро сказал Элай. — Это Глёкнер. Король вздохнул. — Чувствую, ночь будет долгой, — он подошёл к столику, где стояли несколько разномастных бутылок и один-единственный бокал, и плеснул себе вина. — А вы, значит, прибежали среди ночи, чтобы ваша версия оказалось первой? Садитесь, рассказывайте, — кивнул он на кресло. Элай деревянно подошёл и сел, куда велели. От волнения у него кружилась голова. Кёниг устроился напротив, закинул ногу на ногу и сделал большой глоток. Вид у него был всё ещё сонный, но уже чуть более заинтересованный. — Только Франзен мог наивно поверить, что вы способны думать о чём-то, кроме себя, и наконец сделать что-то стоящее, — протянул он. — Что вы там на самом деле проворачивали в Зонне? Элаю вдруг стало противно и от своего вранья, и от своей трусости. Отец сказал бы, что это недостойно мужчины. Он решительно откинул волосы со лба, поднял глаза — и выложил королю всё как было, не утаивая больше ничего. Это получилось неожиданно просто, как если бы он репетировал речь заранее. Кёниг очень внимательно слушал его, иногда делая задумчивый глоток. А первое, что спросил, едва Элай окончил: — Вы знаете, кто те люди, к которым Отто обращался за помощью? — Нет, — Элай покачал головой. — Я даже не знал имени того, кто будет в конюшне. Я не задавал вопросов. — Умно, — хмыкнул король. — Но он никогда бы не пошёл против вас. Он бы ни за что… — Меня волнует не мой брат, — перебил Кёниг. — Он один из пяти людей в этом замке, к которым я могу повернуться спиной. Вот его друзья — другое дело, — он со стуком поставил пустой бокал на стол: — Слышали о староверах? — Какая-то религиозная секта? — К религии они никакого отношения не имеют, — Кёниг встал, чтобы налить себе ещё вина. — Староверами в Этингере называют членов тайного сообщества, которые по сей день уверены, что на троне должен сидеть Отто. И время от времени они предпринимают попытки снять с меня корону. Шесть из десяти покушений организовано ими. — Не может быть, — прошептал Элай. — Он бы не… — Хватит, Элай, — поморщился Кёниг и вернулся в кресло. — Я знаю, что Отто меня не предаст. Последние двадцать лет он шпионит для меня, попутно пользуясь их связями и влиянием в личных целях. Поэтому я уверен, что ваш отъезд из Этингера был спланирован ими. Однако Отто понадобится староверам, только когда те доберутся до меня. А пока что они держат друг друга на коротком поводке, — Кёниг задумчиво покатал вино на донце бокала и добавил: — Дружба, которую водит с ними Отто, не вечна и к тому же очень опасна. Впрочем, ваша выходка может сыграть нам на руку. Но это не ночной разговор. Приходите к завтраку, — он поставил бокал, встал и, поправив пояс халата, направился к двери в спальню. — Постойте! — Элай вскочил следом. — А Глёкнер? — Ах, да, — король задержался на пороге и оскалился: — Свои обещания, Элай, нужно выполнять, иначе какой же вы рыцарь? Элай испуганно сглотнул, в висках застучала кровь. Кёниг несколько секунд смотрел на него, наслаждаясь реакцией, потом усмехнулся: — Не обольщайтесь. Ваши сомнительные прелести волнуют барона меньше, чем его территория. Завтра пойдёте и обрадуете его новостью, что мои люди покинут Зонне в ближайшие два дня. Вы же это ему обещали? — Да, — Элай, смутившись, потупил взгляд. — Что дальше? Я должен благодарить вас? — неуверенно спросил он. — Не обязательно. Я-то, в отличие от вас, помню, в чём вам клялся. А теперь уходите и больше не смейте будить меня в такой час. И дверь за королём закрылась.