Цепи Гименея

Элай ненавидел столовую короля. Огромные окна смотрели строго на восток, шторы вечно были раздвинуты, и в утренний час комната превращалась в раскалённое жерло вулкана. Обеденный стол вписывался в простенок ровным прямоугольником, и король всегда сидел за ним против света — так его фигура казалась почти чёрной, похожей на обгоревший лист бумаги, а лица совсем не было видно. Зато тот, кто садился напротив, оказывался совершенно беззащитен перед безжалостными солнечными лучами, которые слепили глаза и жгли лицо и запястья. — Почему Мюрай? — раздался тягучий голос Кёнига из темноты. — Не знаю, — ответил Элай, сильно щурясь; ему было так жарко, будто он сидел у костра, по лбу и вискам стекал пот. — Он просто один из десятков портовых городков Блумига. — Но вам ведь не сказали сойти с корабля в одном из десятков городов — вам назвали именно Мюрай. — Я решил, меня там кто-то ждёт. Или наоборот, они указали на Мюрай, чтобы меня проверить, а потом отвезли бы совсем в другое место… — он запнулся. — Отто не мог знать об этом. Налетевший ветер на несколько секунд заслонил солнце облаком, и Элай смог наконец поднять глаза выше собственной тарелки. Перед Кёнигом на серебряном блюде лежал толстый кусок мяса, не украшенный, вопреки нынешней моде, ни ягодами, ни листьями зелени. Кёниг воткнул в него вилку, и из-под ножа на блюдо потёк пузырящийся сок, смешанный с кровью. Мясо было полупрожаренным. Это единственное, что успел разглядеть Элай, прежде чем облако ушло и комнату опять затопило жёлтым, пронзающим насквозь светом. — Вот что вы сделаете, — заговорил король. — Отправляйтесь в Ликштен и остановитесь в том гостевом доме. Встретьтесь со староверами и выясните всё, что удастся. Я хочу знать, откуда готовится следующий удар. Вашу безопасность обеспечат люди капитана Фидлера. Инкогнито. Элай взвесил всё, что услышал, и задумчиво покусал губу. — Хотите сымитировать мой побег? — Да, и советую придумать убедительную историю, как вам удалось выбраться из замка без помощи со стороны. Если вы ещё не растеряли свои ораторские навыки, с этим вы должны справиться. Говорите им всё, что они хотят знать, ничего не скрывайте и не лгите. Они это сразу почувствуют. — После казни Паоло мне будет непросто заслужить их доверие, — заметил Элай. Снова набежали недолгие плотные облака, и цвета̀ в комнате резко поблёкли. — Вот и посмотрим, чего вы стоите, если дать вам последний шанс, — осклабился король, вонзая вилку в окровавленный кусок мяса. *** Как и полагал Кёниг, Элай понадобился староверам не только ради информации, которую они могли получить и без него. Затевался серьёзный переворот, но для удачного покушения им не хватало последней детали — кого-то очень близкого к королю. Никто не планировал вызволять Элая из Этингера. Напротив, люди, с которыми он встречался в Жадэ, делали всё, чтобы убедить его вернуться обратно. Элаю нетрудно было играть роль обманутого рыцаря, насильно повенчанного с венценосным извергом. Месяцами копившаяся ненависть к королю делала его рассказы злыми и убедительными; вскоре староверы стали делиться в ответ и своими историями. Среди нескольких сотен людей, чьи сердца пылали жаждой мести, Элай видел бывшего слугу короля, на животе которого тот собственноручно выжег огромное клеймо в форме бычьей головы, когда заподозрил в краже. Видел женщину, чьих троих сыновей он приказал распять за отказ стрелять по людям во время демонстрации. Элай вдоволь наслушался про вырезанные королём семьи, в чьих домах могли укрываться кастель-аркские шпионы. И конечно, видел слёзы матерей, потерявших детей на войне, которую Кёниг мог бы давно закончить, если б отдал Кастель-Арку спорные земли. Элай почему-то не сомневался, что эти люди говорят правду — вряд ли кто-то мог так искусно сыграть горе. Проведя двое суток в хорошо спрятанном подземном городе, служившим староверам и домом, и укрытием, Элай благополучно вернулся в столицу и, даже не переодеваясь, сразу пошёл к королю. Он хотел поскорее отделаться от всего этого и полагал, что его миссия на этом завершена, но у Кёнига имелись на него свои планы. Со староверами нужно было покончить раз и навсегда, и Элай мог послужить весьма удачной приманкой. Таким образом он внезапно оказался втянут в сложную двойную игру, вынуждавшую его помогать человеку, которого ненавидел всеми фибрами души. Но выбора не было: после всего случившегося за последнее время он боялся перечить Кёнигу — и должен был делать всё, что тот приказывал. И тогда началась эта страшная весна. Сегодня он встречался со староверами в заколоченном досками, брошенном трактире в Ликштене; и эти люди что-то доказывали ему, убеждали в том, что он знал и так — на троне сидит убийца. А он кивал и соглашался, поддерживая их веру в то, что от него хоть что-то зависит и он способен хоть что-то изменить. А уже назавтра ехал к очередному графу или герцогу, чьи мечи, лошади или деньги могли понадобиться королю для расправы над теми, кому он пожимал руку накануне. Одна за одной шли волны облав и арестов. Элай лишь издали наблюдал, как закованных в кандалы людей десятками грузят в чёрные, без окон, вытянутые кареты, похожие на гробы, и куда-то увозят из замка. Он спросил как-то раз: — Что ждёт этих людей? — Справедливость, — ответил Кёниг — и больше Элай не заговаривал об этом. Каждый день он повторял себе, что ни в чём не виноват, что служит всего лишь инструментом в жестоких властных руках. Иногда это помогало заснуть, но иногда — особенно если среди арестантов попадались подростки и дети — ему приходилось залпом вливать в себя полбутылки креплёного вина, чтобы хоть на пару часов забыться неспокойным тягостным сном. Думая о том, что натворил, он тысячу раз успел раскаяться, что обратился к Отто за помощью. Не приди ему тогда в голову эта дурацкая идея, смертоносная машина не закрутилась бы. Неведение его не оправдывало, и глядя, как фигура очередного мальчишки скрывается в чёрной карете, Элай ощущал липкую кровь на своих руках. Его миссия находилась в строжайшей тайне, поэтому он даже исповедаться не мог, и груз чудовищной вины день ото дня делался всё тяжелее. Единственным, с кем он мог хоть как-то поговорить, был мастер Франзен. Видя, каково ему приходится, тот поддерживал как мог, и теперь Элай уже не отказывался от этой поддержки, а принимал со всей благодарностью, на которую был способен по отношению к старику. Так проходила эта засушливая, кровавая весна. Вторая весна Элая в Этингере. *** Крохотная часовня у Западной стены, возведённая специально для слуг, всегда пустовала. Возможно, из-за того, что на неделе у них не оставалось времени на молитвы, а на воскресные службы они предпочитали ходить в главный городской храм. А возможно, дело было и в самом убранстве. Витражи на окнах, слишком тёмные и вычурные, больше подошли бы просторному собору с уткнувшимися в небо куполами. Потолочная роспись была под стать мрачным витражам и изображала самые кровавые библейские сюжеты. Элай не то чтобы хорошо в этом разбирался, но о наиболее известных читал ещё в дядиной библиотеке. Он сидел на скамье в центре, чуть съехав вниз и откинув затылок на жёсткий край, и ровно над его головой отец укладывал родного сына на жертвенный алтарь, чтобы заколоть вместо барана во имя господа. Элай никогда не понимал, почему ради бога нужно совершать подобные зверства и как именно это должно было выразить любовь. Скрипнула входная дверь. — Я вижу, вы полюбили эту часовню, — сказал подходя мастер Франзен. — До любви нам с ней далеко. Просто тут всегда пусто, — ответил Элай. — Вы сами часто тут бываете? — Захожу иногда, — старик сел рядом. — За двадцать шесть лет здесь ничего не поменялось, даже гвоздь никто так и не вынул из первой скамьи справа, и он наверняка время от времени царапает кому-то колено. Они помолчали немного, глядя на алтарь, за которым на стене висело огромное, в рост ребёнка, деревянное распятье, сильно потемневшее от времени и с облупившейся кое-где краской. — Вы прекрасно показали себя в Агдбахе, — произнёс Франзен. — Даже мне не пришло в голову предложить графу Янельху руку вдовствующей графини Ланге. — Да, только она ещё об этом не знает. — Значит, теперь в Йорг? — В понедельник с утра сразу к ней, — кивнул Элай. — Ваша стратегия переговоров? Элай усмехнулся: — Гнуть своё, пока не согласится. Вы же знаете. — Что бы ни ответила вдова, Янельх уже не успеет вернуть лучников, которых к нам направил. — Нельзя так. Я же ему обещал. Франзен вскользь улыбнулся. — Король доволен вами, господин Мэйлиан. Хоть никогда не скажет об этом. — Мне нет дела, что он думает. Я делаю это не для него. И даже не для вашего Этингера. — А для чего? Элай снова уставился на распятие. Оно было выстругано топорно и совсем без души; пустые глаза Спасителя были обращены к низкому потолку и не выражали абсолютно ничего. — Не хвалите меня. Я делаю это ради себя, — ответил Элай и добавил тихо: — Я просто не хочу, чтобы из-за меня опять кто-то пострадал. Они снова замолчали. Потом мастер Франзен сказал: — Час назад расшифровали записку. Она подлинная, но у капитана Фидлера возникли сомнения относительно места, в котором вам назначили встречу. Это корабль. — Куда он поплывёт? — До Амбреса. Но скорее всего в пути случится какая-нибудь поломка — и вас пересадят на другой корабль. Люди капитана не смогут последовать за вами. — Мне там ничего не сделают. — Это вы только так думаете. Риск слишком велик. — Я должен сесть на этот корабль, — сказал Элай твёрдо. — Чем быстрее всё закончится, тем лучше. Леший говорил, скоро я познакомлюсь с Бессмертным. Может, он и будет на том корабле? Хотя мне кажется, я уже его видел — во второй раз в Жадэ. Когда меня привели к ним и развязали глаза, там был один мужчина с длинными седыми волосами. Он представился как Лихо, но все обращались к нему очень почтительно. Я тогда подумал, может, он и есть их главарь? — Что за несуразные клички! — проворчал Франзен. — То, что они скрывают свои имена, их не защитит. — У них просто есть одно поверье. Мол, если знаешь истинное имя демона, то им можно управлять. Только скажи его — и демон сделает всё, что захочешь. Поэтому истинное имя нужно беречь. — Они не демоны, они преступники, — фыркнул старик. — Они в это верят, — Элай пожал плечами. — Я тоже вначале не хотел идти с людьми, которые представились Псом и Лешим. Но Леший спросил: «Назовись я Дик или Петер, вы стали бы доверять мне больше?». Так что без разницы. Кстати, потом, когда мы прощались, он признался, что его зовут Себастьян. — Себастьян, Себастьян… — Франзен зашевелил губами, что-то припоминая. — Был Себастьян Рейнский. Ещё Себастьян — кузен баронессы Тритольской. А ещё помню Себастьяна по прозвищу Лопата, но он работал на скотном дворе и умер два года назад, — Франзен подумал немного и добавил: — После смерти-то он и получил своё прозвище. — Вряд ли он из Этингера, — засомневался Элай. — У него лёгкий западный акцент, но уже почти незаметный. — В последние годы правления короля Рихтера была целая волна переселенцев с Запада. Все они… С коротким скрипом вновь приоткрылась входная дверь, и в часовню просочился долговязый парень в узнаваемой тёмно-серой форме. Увидев распятье, он непроизвольно поднёс руку ко лбу, но тут же опустил, видно раздумав креститься. — Капитан Фидлер просит разрешения зайти к вам сегодня в восемь, — отрапортовал он Франзену, стоя в узком проходе между скамеек. — И ещё интересуется, не появилось ли у короля каких-либо распоряжений относительно завтрашнего дня. Долгое время Элай был уверен, что Кёниг родился зимой и непременно в самый морозный день в году — иначе и быть не могло. И очень удивился, узнав, что день рождения короля приходится на начало лета. Однако Кёниг проводил его как остальные триста шестьдесят четыре, считая, что раз его личной заслуги в своём рождении нет, то и праздновать нечего. Порой Элай поражался, как скромность в этом человеке может уживаться со всем прочим дерьмом. — Нет, назавтра никаких распоряжений, — ответил мастер Франзен. — Король как обычно будет один. Он будет не один, подумал Элай. В этом году день рождения Кёнига выпадал на воскресенье. *** В конце знойного и удушливого июньского дня небо наконец не выдержало — и полило. Элай поднимался по лестнице Северной башни под раскатистый грохот, заставлявший ступени под ногами дрожать. Воздух был душный и влажный, дышалось тяжело, а рубашка противно липла к телу. В гостиной короля было темнее обычного — горело лишь несколько свечей, и только когда вспышки молний в окне заливали комнату холодным синеватым светом, та обретала прежние очертания. Самого короля, вопреки обыкновению, тут не было, и Элай, не решаясь ни пройти в спальню, ни сесть в кресло без приглашения, остался стоять возле стола. Здесь сегодня творился редкостный бардак: перья и карандаши валялись вперемешку с исписанными листами поверх хаотично раскрытых книг. Причём все они были из разных областей, словно король начинал над чем-то работать, тут же оставлял и брался за следующую, не в силах сосредоточить внимание на чём-то одном. Среди беспорядка кое-что всё же здорово бросалось в глаза: со стола исчез портрет Марии. Элай был уверен, что ещё в прошлый раз видел рамку на её обычном месте, но теперь оно пустовало. Не успел он подумать об этом, как из спальни появился король. В одной руке у него был бокал, в другой — чуть изогнутая высокая бутыль из синего стекла, в каких всегда доставлялся креплёный лируанский «Беим». Бутыль была пуста уже наполовину. Прежде Кёниг никогда не пил перед их воскресными встречами, и Элай сразу внутренне напрягся. Кёниг недовольно глянул на часы — Элай пришёл чуть раньше положенного, — потом протянул: — Приберитесь на моём столе. Не было нужды спрашивать, для чего именно, но Элай всё же кивнул на дверь за спиной короля: — Почему не туда? Кёниг лениво постучал пальцами по бокалу в руке: — Могу не рассчитать. Потом примостил бутылку на столик, где стояли все прочие бутылки, и опять скрылся в спальне. Складывая между собой одинокие листы и чернильные перья, Элай понимал, что расчищает стол не для того, чтобы отделаться быстрой случкой, как было некогда в военном лагере, и Кёниг всё равно принесёт что-то из той комнаты. Он лишь надеялся, что оно будет чем-то не слишком опасным и болезненным. Тело его, сплошь покрытое отметинами и синяками, уже не отзывалось на каждый удар, как вначале, да и боль он научился переносить без лишних эмоций. Но всё же это была боль. Спустя пару минут Кёниг вернулся с единственной толстой верёвкой. Дождавшись, пока Элай сложит последние три книги аккуратной стопкой, он приказал: — Раздевайтесь. Коленями на стол. Руки за спину, — и принялся разматывать верёвку. Раскаты грома стали громче, в окне сверкало всё чаще. Гроза висела над самым замком, и резкий шелест дождя скрывал монотонный скрип холёного дорогого стола. Закончив, Кёниг спустил Элая на пол и, надавив на плечо, заставил опуститься на ковёр возле ножки стола. Он небрежно примотал к ней его связанные за спиной запястья, затем взял початую бутыль и, вернувшись в кресло, зашуршал бумагами. Элай подспудно ждал, что будет что-то ещё, но король продолжал работать как ни в чём не бывало. Сидеть было не особенно удобно: угол стола упирался аккурат в затылок, поэтому Элай сполз пониже, устроился как мог, подтянув холодные колени к груди, и утомлённо прикрыл глаза. Гром уже не гремел, а бурный ливень перешёл в затяжной мелкий дождь; капли барабанили по подоконнику, брызги летели на ковёр, растекаясь под окном вытянутой лужей. Когда немного смолкло, стали лучше слышны звуки в комнате. Даже не видя Кёнига, Элай в точности мог сказать, чем тот занят. Размашистую быструю подпись он уже угадывал по звуку; если за ней следовал стук печати, значит, король подписывал официальные документы, если нет — значит, то были простые письма. Если Кёниг вычёркивал долгие строки, то наверняка правил собственные черновики, а мелкими и скорыми заметками он расправлялся с текстами новых указов, подготовленных советниками. Так прошло больше часа. Стрелки настенных часов сделали полный круг и, встретившись, пошли на второй. Элаю сильно хотелось пить и ещё немного — по нужде, но он знал, что спокойно вытерпит ещё час без первого и даже без второго. Неожиданно Кёниг отодвинул кресло, и Элай вздрогнул от резкого звука скрипнувших по паркету ножек. Но король встал лишь затем, чтобы взять со столика вторую бутыль — на вид такую же, как первая, — откупорить и наполнить до краёв свой бокал. Элаю ещё не доводилось видеть Кёнига действительно пьяным. Он, конечно, верил, что тот способен контролировать себя в любом состоянии, но глядя, как тот пытается вогнать пробку в бутыльное горлышко нетвёрдой рукой, вновь испытал смутную тревогу. Ему захотелось как можно скорее прогнать её, и он произнёс первое, что пришло на ум: — Сколько вам сегодня, сорок? — Да. Кёниг наконец справился с пробкой, сделал глоток и нахмурился. Взяв чистый бокал, он налил в него мутновато-зелёную жидкость из другой бутыли, снова отпил — и на этот раз, похоже, остался доволен. Элай догадывался, что король перешёл на что-то совсем тяжёлое. — Вы бы не хотели провести этот вечер с кем-то другим? — осторожно спросил он. — Мне не скучно, Элай. Вам незачем развлекать меня беседами, — отпив залпом почти половину, Кёниг издал злой смешок: — Хотя, судя по всему, это вам не с кем пообщаться. Мама в детстве так и не научила вас заводить друзей? Элай посмотрел на короля исподлобья: — Не трогайте мою мать. — Почему же? Потому что вы стали для неё одним большим разочарованием? Элай сжал зубы. Осушив бокал досуха, Кёниг вернул его на столик, зацепив край донцем, и опять взял бутыль. — На вас, как на нового главу семьи, возлагали огромные надежды. Но у вас даже ничего не дрогнуло, когда вы бросили собственную мать с двумя сопляками. Она слишком любила своего первенца, чтобы сказать ему, что не сын у неё, а отморозок. Ведь так? — Прошу вас, хватит, — без особой надежды произнёс Элай, но Кёнига было уже не остановить. — Вы отлично знали, что делаете, иначе бы не ждали смерти дяди — единственного, кто ещё хоть как-то мог воззвать к вашей совести. Вам есть дело только до вас и плевать на семью, по которой вы так убивались, — Кёниг с садистским удовольствием смотрел на него, так и не донеся до рта поднятый бокал. — И самое гнусное, что вы бросили их вовсе не из-за страха остаться без приключений. А потому что во всей этой маленькой деревушке не отыскалось ни одного достойного свидетеля вашей увлекательной жизни… Наконец замолчав, он перевёл дыхание и сделал медленный глоток. Даже не беря в руки плеть, он умел причинять страдания, и Элаю действительно стало невыносимо больно от этих слов. Но, всё ещё голый и беспомощно привязанный к ножке стола, он опасался что-либо возражать, пока король в таком состоянии. — Вы молчите, — довольно протянул тот. — Значит, я прав? — Да я сам всё знаю, — пробормотал Элай, опуская голову. — Я должен был быть с ними в тот день. — Что вы себе нафантазировали? — Кёниг подошёл ближе, и теперь Элай смотрел на носки его педантично начищенных сапог. — Что будь вы там, это бы что-то изменило? Вы бы вышли с одним мечом против трёхсот стражников Пайолы и спасли всю деревню? — Не всю. Хотя бы их троих. — И их троих вы бы не спасли. Вы бы погибли, — сказал Кёниг на удивление жёстко. — Вас бы тоже, как скотину, затолкали в вонючий сарай и подожгли. Видели когда-нибудь, как сгорает человек? Элай вскинул голову. — Нет? — Кёниг широко, уродливо оскалился. — Вначале моментально сгорают волосы и начинает полыхать одежда. А потом вся кожа плавится, как восковая свеча. Кто-то утверждает, что человек умирает быстро — задыхается от дыма. Но правда в том, что когда плоть слезает с костей, ты всё ещё жив и даже можешь кричать. — Какой же ты ублюдок… — Элай почувствовал, как глаза наполняются бессильными слезами. — Вы бы так хотели? — не унимался король. — Хотели бы видеть, как обугливается лицо вашей матери? — По крайней мере, я был бы рядом! Слышал бы их последние слова. — Последние слова? — Кёниг вдруг рассмеялся злым, пьяным смехом. — Люди придают им слишком много значения, а ведь чаще всего это просто бред испуганного умирающего мозга. Ещё один бокал наполнился до самого верха. Несколько капель всё же пролилось на кремовый ковёр, пока Кёниг закупоривал бутыль пробкой, но он этого не заметил. Подойдя к креслу у окна, он сел чуть развалившись и воззрился на Элая мутноватыми глазами цвета болота. — Знаете, какими были последние слова моей матери? «Плохо стелешь». Хотели бы напоследок услышать что-то подобное? — Почему «плохо стелешь»? — не понял Элай. — Потому что она уже не соображала, что несёт. Она уже никого не узнавала, всё чаще впадала в беспамятство, просыпалась редко и ненадолго. А каждый раз как закрывала глаза, все думали, что это конец. Кёниг сделал большой глоток, и взгляд его упёрся в невидимую стену. — Я один был с ней в тот день. Решил остаться, пока конец действительно не наступит. Поздним вечером она очнулась в последний раз. Вначале лежала и долго смотрела в потолок не моргая. Потом повернула голову, увидела меня и сказала: «Помоги мне сесть». Когда я усадил её, она сказала: «Хочу пить». Я налил в стакан воды, поднёс к её губам, но она отодвинула мою руку: «Не хочу пить. Мне жарко». Я открыл окно, но она тут же сказала, что ей холодно. Она чувствовала, что уходит, пыталась уцепиться хоть за что-то… Уже сама не знала, что придумать, чтобы отсрочить смерть. Кёниг помолчал, меланхолично покачивая на дне бокала последние капли. — Потом она сказала, что ей неудобно, и завозилась на подушках. Я взбил их и помог улечься. Она легла, сложила руки поверх одеяла и стала водить глазами по стене. Мы как будто просто сидели и ждали, когда за ней придёт смерть. Тут она посмотрела на меня и, кажется, наконец узнала. Вздохнула как-то недовольно, рот у неё скривился: «Плохо стелешь». Она ещё повозилась на подушках, закрыла глаза — и её не стало. «Плохо стелешь» — вот последние слова моей матери перед смертью. Кёниг резко опрокинул остатки вина в рот. Элай всё это время почти не дышал. Он с трудом верил, что Кёниг рассказывает ему такое. Но что страшнее: откуда-то он точно знал, что оказался первым, кто это слышит. — Почему с ней были только вы? — осмелился спросить он после долгой паузы. — Потому что больше было некому, — ответил король. — Волда была на третьем месяце, её постоянно тошнило и она почти не выходила из спальни. А Отто вообще не было в Этингере. — А кто-то из слуг? Компаньонки… лекарь? — Может, я просто хотел сам это увидеть, — сказал Кёниг, глядя в пространство. — А может, это правда было лучшее, что я мог сделать для этой женщины за всю жизнь. Он посмотрел на дно пустого бокала и криво ухмыльнулся: — Ну как, понравились бы вам такие последние слова? Он уронил бокал прямо на ковёр и поднялся из кресла. Элай немного насторожился, но Кёниг подошёл лишь для того, чтобы его освободить. Кое-как смотав верёвку и не глядя кинув её на край стола, он вяло махнул рукой: — Идите. Элай встал, по привычке растирая запястья. Его одежда лежала здесь же, на соседнем кресле, и пока он одевался, Кёниг задумчиво смотрел в окно. Гроза кончилась, и теперь на фоне сумрачного неба капал неторопливый дождь, постепенно сходивший на нет. За ним плавно проступали очертания серых закопчённых крыш, подсвеченных редкими уличными фонарями. Уже обувшись, Элай постоял какое-то время за спиной короля, словно им ещё было что друг другу сказать, но тот, похоже, уже позабыл о его присутствии. Тогда Элай пошёл к двери и вдруг услышал: — Обождите. Он оглянулся. Теперь Кёниг подпирал спиной оконную раму, а его руки были сложены на груди словно в каком-то оборонительном жесте. Когда он начал говорить, то говорил с расстановкой и взвешенно, будто выверяя каждое слово: — Я хочу зайти дальше. Но для этого мне потребуется ваше участие. Иначе… я вас попросту покалечу. Элай молчал. В голове не было ни одной связной мысли. Вообще ни одной. — Не отвечайте сейчас, — добавил король. — Дадите ответ, когда захотите. Ступайте. Элай развернулся и слепо зашагал к выходу. Голова всё ещё была абсолютно пустой. *** К пятнице часовня у Западной стены уже мало походила на храм божий. На скамейках в последнем ряду серела уличная пыль, внесённая сухим летним ветром сквозь щели в двери. Все расставленные по периметру свечи прогорели и теперь торчали из подставок почерневшими пеньками. В чане со святой водой плавала скукожившаяся ромашка, которую до воскресной службы тоже никто не спешил убирать. Элай лежал на первой скамейке в правом ряду, заложив одну руку под голову, и разглядывал на потолке изображения умирающих в мучениях женщин и окровавленных мужчин. Он начинал понимать, чем это место могло приглянуться юному Кёнигу. В центральной части свода полыхал ночной город, из которого во все стороны разбегались объятые пламенем фигурки людей. Чуть ниже, справа, почти у самого выхода, тощий старик соскребал струпья с собственного тела глиняным черепком. Всё было прорисовано чересчур детально, и Элай спешно перевёл взгляд влево. На противоположной стене был изображён коренастый мужчина, мирно спящий на коленях у пышнотелой девицы. Идиллию нарушал занесённый молоток в её руке и здоровенный гвоздь, который она готовилась вбить ему в затылок. Потом взгляд коснулся двух полуобнажённых мужчин, пронзающих копьями друг друга. Оба сильно истекали кровью, и она неестественно-яркими струями сочилась по их мускулистым телам. Но оба, судя по лицам, были всё ещё настроены воинственно и глядели друг на друга с мрачной решимостью. Элай долго смотрел на них, а потом вдруг просунул руку под пояс штанов и сделал несколько механических, давно забытых движений. И тут же стыдливо одёрнул руку. Он ни разу не занимался этим после свадьбы — просто не мог, — и сейчас не стоило. Это было глупо. Рука его вяло повисла вдоль скамьи, и пальцы нащупали под сиденьем тот самый гвоздь, который за двадцать шесть лет так никто и не удосужился убрать. Элай погладил подушечками пальцев колючую ржавчину. А вдруг ничего не изменится, — подумал он, — и всё просто останется как есть? Он слишком явственно представил себе свою дальнейшую жизнь, пустую и очень одинокую, где один бессмысленный день будет сменяться другим — и так из года в год, до самого конца, пока однажды он не утратит всякое желание вставать по утрам. Больше всего Элай страшился именно такой медленной и мучительной смерти. *** Войдя в спальню, Элай сразу почувствовал на себе чей-то взгляд. Он вскинул голову, но наткнулся лишь на тряпичную куклу, сидевшую в изголовье кровати. Она смотрела так, будто наверняка знала, чем Элай пытался заниматься в часовне. — Не смотри с такой укоризной, — пробормотал он и, не выдержав пронзительного взгляда двух голубых пуговиц, сгрёб куклу с подушки и понёс к комоду. Он выдвинул верхний ящик, и тут внутри что-то стукнуло. Элай пошарил в глубине и нащупал свадебное кольцо, о существовании которого предпочитал не вспоминать. Вытащив кольцо на свет, он протёр его манжетой рубашки и взвесил на раскрытой ладони. Чёрный пятиугольный камень хоть и лежал в пыли больше года, даже не потускнел и в вечернем свете ламп переливался манящим зеленоватым блеском. Кёниг ничего менять не станет. Всё останется как есть. Ничего не изменится. Вздохнув, Элай положил куклу в ящик вместо кольца и задвинул обратно в комод. А кольцо — медленно и осторожно, будто решение было судьбоносным, — водрузил на безымянный палец левой руки.