Цепи Гименея

Когда едкая потрошащая боль пронзала до самых костей, всё прочее меркло. Мир покрывался кривыми трещинами — и взрывался миллионами острых режущих осколков, мерцающих багряно-алым. Его оглушал собственный крик, надорванный и протяжный, больше похожий на звериный рёв. Тело выгибалось дугой; и он, не в силах пробить воздухом слипшиеся лёгкие, хрипел, почти задыхался, безумно глядя в потолок широко распахнутыми, налитыми кровью глазами. А потом постепенно темнело, и он плавно, благодарно соскальзывал в беспамятство и словно бы погружался под плотную толщу воды. — Не смейте. Дышите. Под носом вдруг оказывалось что-то мокрое и резко пахнущее, он вздрагивал и приходил в себя — рывком, болезненно, как от ночного кошмара. По запястьям и стопам прокатывались запоздалые судороги, вяло стукались о стол сбитые костяшки. И лишь одна мысль билась в голове в такт пульсу: «Не надо, не надо, не надо, не надо…» — и зрела на губах, готовая сорваться в любое мгновенье. Он так боялся не совладать с собой и выкрикнуть это вслух, поскольку знал, что будет с ним после. — «Не надо»? Вы уже забыли, для чего пришли? — Пожалуйста… — Говорите! Из раза в раз повторяющийся вопрос, на который он всегда должен был отвечать одно и то же: — Чтобы вы могли делать со мной… всё, что угодно. — Хорошо, — перед тем, как это начиналось, на губах Кёнига неизменно появлялся этот опасный оскал. — Тогда, вероятно, вам больше понравится это? Особенно Элай боялся серебряного сундука на тонких резных ножках, в котором лежал замысловатый механизм с гладкими, скруглёнными книзу железными пластинами. Достав его, Кёниг тщательно проверял винт, любовно и с предвкушением проводил ладонью по всей длине. В такие моменты он становился похож на одного из тех, кто плотно сидит на охмельном порошке: такая же лихорадка в глазах, болезненно расширившиеся зрачки и ходящий вверх-вниз кадык. Элай сквозь слёзы смотрел на омерзительное орудие — и всё у него внутри леденело. — Пальцы сюда. Шире. Голос короля всегда оставался спокойным и собранным, даже если возбуждение легко угадывалось под тонкой шерстяной тканью, и Элай покорно тянул трясущиеся запястья, замирая от ужаса. — Не сопротивляйтесь. А потом металл, грубый и вначале холодный, но быстро согревающийся теплом его тела, напористо двигался, толкая по ногам короткую судорогу и вырывая хриплые мученические стоны. Иногда боль замирала, и он замирал вместе с ней. На крики уже не хватало сил; искусанный рот не закрывался, с губ тянулась вязкая красная слюна, которую он размазывал коленями по столу. Не оставалось ничего, кроме ровной и абсолютно одинаковой непрекращающейся боли — слишком сильной, чтобы привыкнуть, но не достаточно запредельной, чтобы провалиться в забытие. Порой он думал, что это не кончится никогда, и его охватывало безнадёжное отчаяние, однако боль наконец отступала. Но передышка не бывала долгой: Кёниг отходил лишь для того, чтобы переменить инструмент, потом возвращался — и это продолжалось опять. С каждым разом ещё жёстче, ещё больней, ещё опаснее — всегда до предела, но никогда не переступая необратимую, очень тонкую черту. Элай знал, как шершавая удавка затягивается на шее, заставляя ноги отрываться от пола; как ледяная вода с напором хлещет в горло, колко и ядовито заполняя лёгкие; как тонкий раскалённый прут касается беззащитной стопы, и в нос лезет тошнотный запах собственной палёной плоти… Ему были хорошо знакомы грубые прикосновения холодных орудий, тугие объятия железных обручей и тисков, резкие, оглушающие щелчки винтов и ручек. То была извращённая имитация смерти, странная больная игра, в конце которой Элай каждый раз почему-то оставался в живых. Потом кончалось и это — и он находил себя на диване, замотанным в плед. Рука свисала к полу, плед сползал с плеча, но он не мог пошевелить даже кончиками пальцев. Словно разбитый параличом, лежал, приоткрыв истерзанный рот, и сквозь щель между ресниц смотрел, как Кёниг раскладывает цепи по ящикам, задвигает в шкаф стойки с плетьми и кнутами и бросает на полку смотанные верёвки. Затем он доставал полироль и принимался очищать железные инструменты. Полироль пахла гвоздикой, и хоть запах был пряным и резким, Элая он успокаивал: гвоздика означала, что всё кончилось, за ней всегда наступал покой. Слушая мягкий скользящий шорох ткани, он даже успевал задремать, а, проснувшись от негромкого стука входной двери, тут же засыпал снова. Он мог лежать так хоть до глубокой ночи: король ещё ни разу не вернулся, чтобы поднять его и велеть убираться. Так проходило два-три часа. Наконец, почувствовав, что уже может стоять на ногах, Элай скидывал плед, тяжело поднимался, держась за спинку дивана, и начинал аккуратно натягивать одежду, стараясь не задевать свежих ран. Одевшись, он выбирался из комнаты, молча проходил мимо короля, вновь полностью погружённого в работу, и шёл к себе, делая долгие остановки на лестнице. За дверью собственной спальни силы его покидали, и он безжизненно падал в руки слуг. Здесь наступало долгожданное забвение. Близился к концу пасмурный туманный октябрь. С момента, как Элай надел свадебное кольцо с чёрным пятиугольным камнем, прошло четыре месяца и две недели. *** Когда Кёниг впервые увидел Элая в своих покоях с кольцом на пальце, стоял знойный безветренный июньский день. Король не растрачивался на прелюдии: — Я буду делать с вами всё, что угодно. Понимаете, что это значит? Вы согласны? Тогда Элай откровенно струсил. Не выдержав пристального цепенящего взгляда, он стянул кольцо и спешно сунул в карман блио — и встреча их прошла как обычно. Но в следующее воскресенье всё повторилось. На этот раз Элай стоял в комнате за гардеробной, нервно теребя на пальце остроугольный камень, и никак не мог оторвать глаз от того, что находилось теперь за спиной короля — того самого кресла для допросов, которое некогда демонстрировал ему Пастор. — Скажите: «Вы можете делать со мной всё, что угодно», — произнёс Кёниг с расстановкой. Он повторял это уже в третий раз, но Элай по-прежнему молчал, с нарастающим страхом разглядывая орудие. Шипованное сиденье укрывала сложенная в несколько раз плотная парусина, зато из спинки и подлокотников плотоядно торчали ровные ряды острых, чуть стёршихся от времени шипов. Ремни для рук и ног были приглашающе расстёгнуты. — Вы можете… — начал Элай — и осип. — «Вы можете делать со мной всё, что угодно», — снова повторил король. — Скажите это. Кресло казалось таким огромным, таким настоящим, что у Элая нехорошо слабели колени. — Нет, я… я не могу, — он испуганно попятился к двери. — Элай. От тона, каким король произнёс его имя, дрожь прошла по позвоночнику, а ноги тут же прилипли к полу. Кёниг сделал шаг навстречу. — Элай, хватит бегать. Для чего вы пришли? Он же не позовёт стражу, всё может закончиться здесь и сейчас, думал Элай, лихорадочно водя глазами по бурым пятнам, въевшимся в грубые шипастые подлокотники. Он не станет делать это взаправду, он же не станет… Точно в каком-то трансе, Элай разомкнул пересохшие губы: — Чтобы вы могли… делать со мной… всё, что угодно. — Хорошо, — Кёниг кивнул. — Дайте руку. Нет, левую. Вы ведь правша. Кровь хлынула к лицу, а сердце забилось ещё тревожнее. Элай несмело поднял левое запястье — пальцы дрожали. Он сжал кулак, унимая дрожь, а потом заставил ладонь раскрыться. Движение было коротким и быстрым. Элай согнулся пополам, хватая ртом воздух и с ужасом глядя на мизинец, торчащий теперь неестественно вверх. Он собирался крикнуть, что передумал, что больше не хочет, вскинул бешеный взгляд на короля — и оцепенел. Лицо того было совсем близко, потемневшие глаза были влажными и абсолютно, абсолютно больными. В тот миг Элай окончательно понял, что бежать ему больше некуда и дороги назад уже не существует. Он выпрямился и вытер выступившие на глазах слёзы. Первая боль прошла, и теперь вывернутый мизинец просто гадко ныл. — Сейчас я вправлю его, — заговорил король всё с той же спокойной расстановкой. — А потом вы снимете одежду и сделаете ровно так, как я скажу. И вы не станете сопротивляться. Иначе ваш палец я доломаю, а следом — четыре остальных. Вы меня поняли? Элай не смог сдержаться, и безнадёжные слёзы, снова наполнив глаза, покатились по щекам. Он покосился на кресло и нервно кивнул. *** Остались только воскресенья. Вся прочая неделя слиплась в один блёклый монотонный день, который он проводил, почти не выходя из спальни. Он ни с кем не общался, никого не принимал, а в отсутствии дел к нему не было надобности заходить даже мастеру Франзену. Слуги же слишком хорошо знали свою работу, чтобы Элаю приходилось понукать ими, и он целыми днями молчал. Наступил ноябрь, такой же пасмурный и туманный. Пейзаж практически не менялся, однако Элай всё равно подолгу сидел у раскрытого окна, бездумно глядя на улицу. Через двор, под окнами крыла напротив, всегда росли алые и белые розы, но теперь в ухоженном ровном цветнике пестрело что-то другое. На вид цветы вроде бы походили на тюльпаны, но даже отсюда было видно, что лепестки у одних небесно-голубые, у других — радужные, а у третьих — вообще угольно-чёрные. Приглядевшись, Элай обратил внимание, что и садовник сменился. Вместо долговязого старика в длинном землистом балахоне теперь на грядках копался надутый суетливый бородач. Элай долго наблюдал за его работой: одни цветы срезались, их место занимали другие и за считанные дни из коротеньких хилых ростков превращались в высокие могучие стебли, на конце которых мгновенно распускались крупные бутоны синего, фиолетового, серого или ещё какого-нибудь неправдоподобного цвета. Элай видел такое впервые. — Кто этот новый садовник? — спросил он однажды у Яна. Ян подошёл к окну. — Это мастер Гельмут. Он приехал по приглашению королевы из самого̀ Бьюта. Теперь выращивает этих уродцев. Он быстро покосился на Элая, испугавшись, что сболтнул не то, но Элай был слишком погружён в свои мысли. — Откуда он привозит рассаду? — Она не привозная — он создаёт всё сам. Гельмут — мастер ботаники, у него одиннадцать высших наград, а про его работы вышло три книги… — Лучше полюбопытствуйте, что ещё у него водится в парниках, помимо синих цветочков, — Эрик в это время бросил протирать пыль на комоде и тоже высунулся в соседнее окно. — Говорят, первые дамы двора ходят к нему за травами для особых женских нужд. А ещё он может вырастить один корень, который, как я слышал, дурит не хуже охмельного порошка. — Эрик, замолчи! — шикнул Ян. — Это просто болтовня, господин Мэйлиан, извините его. Элай по-прежнему неотрывно смотрел на цветник. На распустившиеся за завтраком бутоны ложились первые, ещё совсем редкие снежинки; они летели тихо и медленно, подолгу зависая напротив окна, будто красуясь. — Я хочу его видеть, — сказал Элай. Мастер Гельмут был невысоким одутловатым мужичком средних лет с короткой чёрной бородой, которую он имел привычку постоянно пощипывать. От этого на левой щеке, где чаще всего копошились его пальцы, зрела уже хорошо заметная проплешина. — За какими травами к тебе ходят придворные? — спросил Элай, когда слуги оставили их в гостиной одних. — У меня много трав, — уклончиво ответил Гельмут. — В каждой своя сила. — И за какую силу тебе платят больше всего? — Мужчины принимают выжимку из корня плодородника для мужского здоровья. Женщины берут сушёные сборы для ванны — чтобы кожа благоухала. Элай был слегка разочарован. — А если я не хочу благоухать? — спросил он. — Если хочу, скажем… чтобы раны быстрее заживали? Гельмут поднял брови, и одновременно с этим рука его взлетела к бороде и принялась тихонько пощипывать. — Есть и такое, — покивал он. — Пришлите ко мне слугу через три дня — ваши травы будут готовы. Одна перевязь на горячую ванну. — А может быть, у тебя есть?.. — Элай вдруг осёкся. Гельмут перестал щипать жидеющую бороду и участливо подался вперёд: — Что вам требуется, господин Мэйлиан? Элай отвернулся к окну. Погода быстро портилась, и вот уже из полуденного тёмно-серого неба вовсю сыпался мелкий снег, сносимый ветром в сторону Северной башни. — Не чувствовать боли, — ответил он глухо. — Тогда вам нужна не ванна, а снадобья… — Никаких снадобий! — обернулся Элай. Он хорошо помнил правила короля. Ни порошков, ни снадобий, ни даже вина. Он должен был являться с ясной головой и проходить через всё это в сознании. Садовник на целую минуту погрузился в раздумья, вяло почёсывая плешь в бороде, потом пробормотал: — Можно сбор сделать… Пару стеблей мелиссы, лист жёлтого кленуша, календула тоже пойдёт… Истолчённый каменный цветок и корень землянника… А эвкалипт я бы добавил для запаха. — Вот и сделай, — велел Элай. — Слугу пришлю в четверг на рассвете, — он вынул из кармана золотую метрику и протянул: — Не говори никому, что готовишь и для кого. — Конечно, господин Мэйлиан, — Гельмут поклонился, пряча монету за пазуху. — Я жду вашего слугу утром четверга. Передам ему оба мешка с вашим вечерним чаем. Элай не был настолько наивен, чтобы верить, будто пучок сушёных стеблей способен избавить его от страданий, но ему нужен был какой-то новый ритуал для воскресного утра. Обычно он проводил его в кресле с книгой в руках, копя силы. Но чем меньше времени оставалось до выхода, тем меньше он понимал, что читает. А в последние полчаса вообще не разбирал уже ни букв, ни слов — просто бессмысленно водил глазами по строкам, которых не видел. Возможно, думал он, горячая душистая вода принесёт ему больше пользы? Или хотя бы успокоения. Или хоть толику смирения. Элай был согласен даже на такое. *** Капля медленно, щекотно сползла по внутренней стороне бедра и затерялась где-то под коленной чашечкой. Растянутый между полом и потолком, Элай мелко дрожал, сцепив зубы от боли. Он знал, что долго ему не вытерпеть, особенно когда Кёниг взамен плети вытащил из стойки гибкий ротанговый хлыст и пару раз со свистом взмахнул им в воздухе. В этот раз он не приказывал это делать, но Элай всё равно считал про себя по привычке — это немного отвлекало от тупой давящей боли. К восемнадцатому удару лоб его покрылся крупными каплями пота, всё нутро превратилось в тугой пылающий узел, а внутренности будто кто-то мотал на кулак. Элай чувствовал, что его сейчас просто разорвёт. — Вы не продержитесь дольше, чем в тот раз. Кёниг отбросил хлыст на пол, в лужу воды из полупустого бурдюка, и взял со стола длинную рукоятку, на которую был надет резчатый массивный наконечник турнирного копья с четырьмя зубцами. Элай бестолково дёрнулся на цепях. — Заканчивайте же, — протянул король. — Или я начну прямо так. Ему нравилось играть со своей жертвой: оставлять ей крохотную лазейку или давать унизительный выбор там, где было можно. «Держите руку сами, или будет больнее». «Если сумеете не закричать, я остановлюсь после десяти». Элай ненавидел эти извращённые игры и очень их боялся. Он наперёд знал, чем всё кончится, но всё равно упорствовал, пока хватало сил и воли. И в момент, когда он наконец ломался, когда в глазах его потухала бунтарская искра и они наполнялись стыдными покорными слезами, у Кёнига в штанах отчётливо каменело. Сейчас он просто ждал, лениво прислонившись к столу и крутя в пальцах кронель, непристойно блестящий от густой смазки. Текли мучительные секунды, держаться было уже невмоготу; по загривку полз озноб, колени сами собой судорожно сжимались, но Элай упрямо терпел, яростно кусая пересохшие губы. — Что ж, будь по-вашему, — Кёниг ухмыльнулся и неторопливо двинулся к нему. Элай понял, что тело сейчас не выдержит. — Ненавижу тебя… — прошептал он, смаргивая бессильные слёзы унижения. — Я знаю, — спокойно откликнулся король. — Чтоб ты сдох… Элай беспомощно всхлипнул, и тут вода заструилась по ногам. Всё, что он мог сделать — это спрятать пылающее от стыда лицо в сгибе локтя. *** Это было не рядовое заседание, а Большой Съезд, который король устраивал раз в полгода для подведения итогов всех военных кампаний. Тронный зал был рассечён надвое длинным столом, за которым могли уместиться по пять дюжин высших командиров с каждой стороны. Элай не имел права пропускать подобные мероприятия, поэтому, облачённый в строгую официальную котту с жёстким душащим воротником, сидел сейчас там, где и положено — справа от королевского кресла. В следующие полчаса места заполнялись людьми, свободных стульев становилось всё меньше, и наконец пустым осталось только кресло во главе стола. Кёниг как обычно появился последним. Он был не один — вместе с ним, но держась на два шага позади, вошёл Отто. Коротко кивнув собравшимся, Отто отдельно поклонился Элаю и остался стоять возле установленной на подставке карты. Король, усевшись, подвинул кресло, жестом разрешил сесть остальным и объявил: — Начинаем. Первым будет говорить мой брат. Наверное, это нарушало какие-то протоколы, однако никто не посмел выразить недовольство. Ближе всех сидевшие командиры отодвинули исписанные листы, которые они готовились зачесть в первые минуты собрания, и повернулись к карте. — Я знаю, что вы приехали похвалиться своими успехами, — Отто обвёл всех глазами. — Вам лучше говорить после меня. Потому что я собираюсь рассказать о неудачах, которые постигли Этингер в последние недели войны. Отто говорил долго и проникновенно, полностью захватив и удерживая внимание всей сотни высших командиров. Иногда слова его были безжалостно откровенны, и тогда тот или иной из них опускал глаза, не выдержав прямого, непривычно жёсткого взгляда. Отто не обвинял — он излагал факты и освещал уже совершившиеся события, не пытаясь смягчить их или сделать так, чтобы они звучали приятнее. Ему даже не приходилось говорить громко: его низкий глубокий голос заполнял весь тронный зал, который погрузился в тревожную тишину с самой первой минуты. Элай всё всматривался в лицо, которое не видел целый год, и одновременно узнавал и не узнавал этого человека. Другие возвращались с фронта осунувшимися и измождёнными, но Отто выглядел бодрым и посвежевшим. Кожа его сильно загорела, приобретя ровный бронзовый цвет, и даже старый ожог на подбородке стал не так заметен. Только на шее теперь белела складка кожи, когда он поворачивал голову. Несколько раз они встречались глазами; но взгляд Отто словно бы лишился прежних тепла и мягкости, и Элаю под ним становилось очень неуютно. Когда спустя три четверти часа Отто закончил речь, воцарилось мрачное молчание. Говорить после такого было трудно, и первый командир, крепко зажав в пальцах свои заметки, поднимался со стула с неохотой. Все дальнейшие слова звучали бледно и невыразительно, а все успехи, все победы, которые добыли сидевшие здесь воины, смотрелись теперь мелкими и тусклыми. Слушая их, Элай понимал, что Отто прав — победу в этой войне королю уже давно добывали не эти прогорклые старики, а командиры вроде Нормана. Но таких в командном составе этингерской армии было слишком мало. Обычно Съезды укладывались в два с небольшим часа, но сегодняшний затянулся почти на четыре. Высшие командиры расходились сосредоточенные и хмурые; чувствовалось, что у всех после этой встречи осталось тяжкое ощущение. Когда все ушли, Отто пересел с дальнего конца стола на место мастера Франзена и ещё раз поклонился Элаю. Ему одному он улыбался как прежде, всё с той же теплотой и лаской, и на какой-то миг Элаю показалось, будто они всё ещё могут просто сидеть рядом у камина, потягивая вино, и часами напролёт беседовать о всяких неизменных пустяках — совсем как раньше. Но когда понял, куда смотрит Отто, стало ясно, что уже ничего не будет как раньше. Внимательный взгляд карих глаз беспокойно скользил по меткам, оставленным на его теле: от выцветшего синяка на скуле к надорванной мочке уха, от полосы на горле к запястьям, на одном из которых красовалась длинная царапина, на другом — круглый ровный след от ожога. Рукава рубашки, спущенные к середине пальцев, не давали увидеть остальное — рубцы от верёвок и кандалов, теперь извечными, незаживающими браслетами опоясывающие обе кисти. Элай спрятал руки под стол. — Ты хорошо развлёкся? — хмуро спросил Кёниг у Отто. — Мы проигрываем, Хаас, не до развлечений. Я хотел, чтобы они наконец меня услышали, думал, это их подстегнёт. — Твоя отповедь не вдохновила их, а только напугала. Теперь они будут действовать ещё осторожнее, чтобы не ошибиться и не выслушивать это по второму разу. — Потому что половина комсостава — это хлам! — вдруг горячо произнёс Отто. — Мы снова увязли… Не успеваем взять Сулотто, как теряем Бергер, едва берём Монтель, как Сулотто осаждают. Ты не представляешь, что мне приходится делать, чтобы их расшевелить. — Значит, теперь твоя очередь жаловаться? — усмехнулся король. — Мы с трудом отстояли Сулотто, — сказал Отто без улыбки. — А у нас было вдвое больше людей и целых три октарбалета. Но я не могу вывезти за пределы города ни одну установку — все дороги охраняются, а они ни за что не должны попасть в их руки. У меня в мастерской живёт мальчишка, при нём всегда бутыль с горючим маслом. Если они вдруг войдут в город, он сразу всё сожжёт. Кёниг свёл брови. — Бессмыслица. — Почему? — Даже если они получат установку, ни один мастер не сможет её повторить. То, что им на самом деле нужно, находится в твоей голове и стоит намного больше, чем то, что ты уже сделал. Тебе самому нужен кто-то для охраны. — Мне лестно, что ты за меня тревожишься, — Отто ответил ему сдержанной улыбкой. — Но пока Орсино не знает, что в этом участвую я, опасаться нечего. — У Орсино искусный палач, — возразил Кёниг. — Я слышал кое-что о его методах. Пара дней в его компании — и ты выложишь им все чертежи, которые когда-либо рисовал, даже те, что карябал в детстве на салфетках. — Так сделай так, чтобы до этого не дошло. Поверни войска к Сулотто. — Хочешь, чтобы я развернул армию, которая уже продвинулась вглубь Кастель-Арка, ради провинциального городка? — Там убивают мирных жителей. — Каких? Это всего полторы сотни упёртых кастель-аркцев. Они сами отказались покидать насиженные гнёзда — и погибают под своими же стрелами. — Теперь это наши люди. — Любой из них воткнёт тебе нож в спину, как только в ворота снова постучатся их войска. — Ты здесь, а не там! Ты их не знаешь. — Чёрт, Отто, ты как отец! — не выдержал Кёниг. — Вечно ищешь в людях хорошее! Его потому и убили. Отто дождался, пока ноздри короля перестанут гневно раздуваться, и покачал головой: — Как ты можешь обещать людям мир и покровительство, если не готов их защищать? — Рано для защиты, — холодно ответил Кёниг. — Я готов принять их в Этингере, но только если они сами придут. А если должно погибнуть ещё пару дюжин, чтобы они наконец поняли, от кого ждать смерти, а от кого — спасения, да будет так. — Хаас, нельзя так с людьми! — С людьми можно по-всякому, — отрезал король. — Твои десять минут истекли. — Хаас, ты должен передумать. Если этингерская армия… — Когда этингерская армия станет армией мастера Отто, тогда я и буду тебе что-то должен, — прошипел Кёниг сквозь зубы. — А до тех пор будет по-моему! Ты просил разговор с братом — я дал тебе его. На этом всё. Отто медленно выпрямился на стуле и провёл ладонью по загоревшей голове; потом встал и низко поклонился: — Спасибо за аудиенцию, Ваше Величество. Я буду ждать ваших распоряжений, — он поклонился во второй раз: — Ваше Сиятельство, был счастлив вас видеть. Когда он выходил из зала, в щели между створок мелькнуло лицо Нурданбека, но по короткому жесту короля дверь снова затворилась. Элай немного увлёкся этим разговором, который вёлся при нём так свободно, будто он сам был чьим-то близким родственником, от которого нет нужды таиться. Но теперь опять вернулось то сковывающее напряжение, граничащее со страхом, которое всегда охватывало его наедине с королём. — Я не стану комментировать то, что вы сейчас услышали, — сказал Кёниг. Он молчал с минуту, видно, мысленно расставляя все точки над «и» в минувшей беседе, затем заправил за ухо чёрную прядь и повернулся к Элаю: — Вы помните, что я говорил вам по поводу самоубийства? Элай вздрогнул, будто его кольнули чем-то острым. — Помню, — он настороженно кивнул. — Если я попытаюсь свести счёты с жизнью, шесть дней из семи буду проводить привязанный к кровати под круглосуточным наблюдением стражи. — Верно. Мне доложили, что вы отказываетесь от еды. Как мне это расценивать? — Я просто был не голоден, — пробормотал Элай. — Вы сидите на воде уже третьи сутки. Что скажете на это? Тяжёлый взгляд короля пронзал насквозь; разом затряслись и затрепетали все мысли — и вслед за ними, как это часто случалось, задрожало левое запястье. Элай незаметно обнял его правой ладонью и прижал к колену. Он знал, что должен что-то отвечать — и отвечать живее, — но от волнения совсем растерялся. — Элай, я жду. Просто успокойся, сказал он себе, ты же умеешь нормально разговаривать, не нужно паники, от этого всегда становится только хуже, ты же сможешь спокойно объяснить ему это… Не нужно ничего выдумывать, не нужно ему лгать. Просто скажи правду. — Я не могу, — признался он. — Что не можете? — Не могу есть. Меня тошнит. — Часто? — Часто, — эхом откликнулся Элай. Кёниг подумал немного. — Вечером вас навестит мой лекарь. Но Элай помотал головой: — Пожалуйста, не беспокойте мастера Моншау. Я справлюсь сам. — Хорошо, но у вас два дня, — предупредил Кёниг. — Потом придётся найти другой способ, как кормить вас, чтобы вы не умерли с голода. Элай почувствовал, как горло сжимается и подрагивают губы. Война, Съезд, командиры, Отто… Всё подёрнулось миражной дымкой и вновь стало таким далёким и безразличным. Вновь здесь были только он и жестокий, душный король Кёниг, которого он боялся до безумия. — Я не сомневаюсь, что вы его найдёте, — беззвучно прошептал Элай, опуская глаза. *** Распахнув дверцы шкафа, он принялся с раздражением расстёгивать бесчисленные и очень мелкие застёжки дорогой, отделанной серебром котты, о которые можно было обломать все ногти. — Ванну мне! — крикнул он в приоткрытую дверь. Эрик звучно гремел чем-то в столовой, и Элай подумал, что надо бы, не откладывая до утра, послать его к Гельмуту за какими-нибудь травами, которые помогут справиться если не с мясом, которое Элай даже видеть не мог, то хотя бы с куском хлеба и чашкой крепкого чая. — Я же сказал не подавать ужин! — напомнил он, наконец разделавшись с последним крючком и просто швырнув скомканную котту на полку. Хлопнув дверцей, он посмотрел на стол, где как обычно стояла фруктовая ваза из тонкого цветного хрусталя; сегодня в ней лежали тёмно-синие матовые плоды инжира. У него не было ни голода, ни аппетита, но Элай понимал, что, пока Гельмут готовит свои травы, с чего-то ему придётся начинать. Элай взял один гладкий плод, покрутил в пальцах, понюхал — инжир не пах ничем и на вкус, как он помнил, был довольно приятным. Он поднёс его ближе к лицу, почти коснулся губами — и вдруг из столовой раздался грохот. Элай выбежал из спальни, толкнул дверь в столовую — и застыл. На полу, среди россыпи таких же тёмно-синих плодов, корчился Эрик. Голова его моталась из стороны в сторону, изо рта шла пена, а руки и ноги, скрюченные, будто переломанные, с силой колотились о паркет. Элай шагнул к нему, не зная, что делать, но тут кто-то схватил его за плечи и резко отдёрнул. — Назад! Яд! — гаркнул в ухо капитан Фидлер. И сразу за этим в апартаменты бурным потоком хлынула стража; загрохотали по паркету тяжёлые ботинки, замелькали фигуры, облачённые в тёмно-серую форму. Быстро и организованно люди Фидлера рассредоточивались по комнатам, хлопая дверцами шкафов и стуча ящиками. — Ваш дегустатор только что скончался, — сказал Фидлер. — Вы успели что-нибудь съесть? Элай помотал головой, не сводя глаз с Эрика, который всё ещё хрипел на полу и конвульсивно дёргался. — Позовите лекаря, — произнёс Элай не особо уверенно. Фидлер взглянул на умирающего слугу: — Ему уже ничем не помочь, его сгубила собственная жадность, — он указал пальцем на надкусанный инжир, валяющийся у ножки стола, потом протянул Элаю мелкую фляжку: — Вымойте руки спиртом. Где ваш второй слуга? — Не знаю. — Кто принёс эту корзину? — Наверное, Эрик. Элай старался отвечать капитану осмысленно, но всё кругом было как в тумане: и тёмно-синие плоды на полу, половину из которых подавили тяжёлые подошвы ботинок, и пощипывающий, жгуче пахнущий спирт на собственных ладонях, и Эрик, у которого совсем закатились глаза, а судороги становились всё слабее и реже… Один за другим в столовую стали возвращаться стражники. — Чисто, капитан. — У нас ничего. — Всё чисто. — Проверьте кухню и найдите второго, — скомандовал Фидлер и опять повернулся к Элаю: — Идите в спальню, запритесь и никому не открывайте. Я оставлю с вами четверых. Кипп и ещё трое уже снимали с поясов длинные, неудобные в тесной столовой мечи, чтобы вооружиться кинжалами. Элай нетвёрдо попятился в спальню и, прежде чем двери сомкнулись у него перед носом, ещё успел увидеть, как Эрик дёрнулся в последний раз — и затих. С минуту он стоял без движений, прислушиваясь к отрывистым командам Фидлера и голосам стражников; потом стало тихо. Элай запоздало опустил засов на двери и оглядел разгромленную спальню. По-видимому, стражники искали что-то небольшое, малозаметное, способное отравлять воздух. Подушки с дивана были сорваны, постель вся разворошена и даже книги, выдернутые из шкафа, безобразно валялись на полу, пестрея разворотами страниц и смятыми корешками. Первым делом Элай проверил, на месте ли кукла Алийи, но её, похоже, никто не коснулся — она так и лежала в самой глубине комодного ящика, глядя на свет ясными голубыми пуговицами. Тогда Элай подошёл к книжному шкафу и, встав на колени, принялся собирать разбросанные по ковру книги. Сейчас это точно было не самым важным, но ему нужно было занять себя хоть чем-то до возвращения капитана. Элай уже жалел, что его меч остался висеть в гостиной, в своём чехле над камином; за дверью тихо переговаривались стражники, вооружённые до зубов, но с собственным клинком он чувствовал бы себя спокойнее. Перед глазами всё ещё стояло искажённое мукой лицо Эрика, с застывшей пеной на губах, с окровавленными белками вместо зрачков… Кто-то в замке желал Элаю скорой, но мучительной смерти, кто-то хотел жёстко и безвозвратно стереть его с лица земли. Из-под двери вдруг потянуло сквозняком. Элай вздрогнул, посмотрел на недвижимую дверную ручку и задержал дыхание, вслушиваясь в звуки за стеной. Вначале было пугающе тихо, потом опять заговорили стражники, следом хлопнула входная дверь — похоже, просто кто-то сменялся. Элай наконец выдохнул и поневоле крепче сжал книгу, которую держал в руках. Это была небольшая библия в скромной опрятной обложке, пахнущая свежей печатью — такие водились в покоях каждого, кто жил в замке. Элай наугад раскрыл её на середине. «И вот я с тобою и сохраню тебя, куда бы ты ни шёл, и приведу тебя обратно в сию землю, и не оставлю тебя, доколе не исполню, что обещал». Элай снова подумал про Отто. — Вы же обещали вытащить меня отсюда, — прошептал он и, зло захлопнув книгу, кинул поверх стопки. Элай думал, что ждать Фидлера придётся до глубокой ночи, однако капитан вернулся совсем скоро — он едва успел поставить последнюю книгу на полку. Все решения уже были приняты: пока отравитель не будет пойман, Элая увозили в безопасное место — в военный горный лагерь к западу от Зонне. Услышав о том, что его везут на фронт, Элай на миг лишился дара речи, но боевые действия там не велись уже семь месяцев, от войск осталась лишь одна рота на шестьдесят человек, а Фидлер заверил, что неприступные горы охранять проще, чем любой замурованный замковый склеп. Элаю не хотелось таких перестановок, он был совсем не готов ехать куда-то и предпочёл бы отсидеться в спальне, как сидел эти полгода, пусть даже все прочие комнаты заполонят люди Фидлера и его не будут пускать дальше уборной — и он готовился найти для капитана ещё с десяток возражений, но тот вдруг добавил: — Вы поедете не один. Вас будет сопровождать брат короля. Отто дожидался Элая в гостиной, грея руки у разожжённого камина. На нём уже был дорожный плащ с потёртым подолом, пропахший мокрой пылью, а возле ноги стояла небольшая дорожная сумка. — Ваше Сиятельство, слава богу, с вами всё в порядке, — вздохнул он. Элай аккуратно заглянул поверх его плеча в приоткрытую дверь столовой: тела на полу уже не было, беспорядок прибрали, и только тёмные пятна от раздавленного инжира напоминали о том, что здесь случилось всего пару часов назад. — Хаас приказал проводить вас… — Я знаю, куда мы едем, — оборвал Элай. — Почему он поручил именно вам? Отто, не показывая обиды, тонко улыбнулся: — Очевидно, потому что вы ценны для него. И никому другому он не мог это доверить. — Вы готовы ехать? — спросил Фидлер. — Десяти минут хватит на сборы? Элай чувствовал необъяснимую тревогу; он беспокойно запустил руку в волосы и оглядел комнату. — Мне нужен мой меч и… Я могу взять леди Джейн? — Разве что в качестве горничной, — фыркнул капитан. — Второго слугу мы ещё не нашли и не допустим к вам, пока не допросим. Первые день-другой вам придётся справляться самому. — Не привыкать. Сколько будет охраны? — С вами едут четырнадцать человек. Пятерых я уже отправил вперёд. — Хорошо, и пусть… — Элай посмотрел на сгрудившихся возле входа стражников. — Пусть Кипп едет со мной в качестве личного телохранителя. Фидлер поднял брови, но спорить не стал: — Он такому не обучен, но всегда будет при вас и возглавит вашу личную охрану в этой поездке. Что-то ещё? Элай даже себе не мог объяснить, почему выбрал именно Киппа — самого ненавистного ему стражника, который чуть не сломал ему руку, пока затягивал на ней кандалы, а потом волочил по коридорам, впившись в кожу грязными ногтями… Должно быть, сработали какие-то инстинкты, заставлявшие и бояться более сильного, и чувствовать себя рядом с ним в безопасности. — Ваше Сиятельство, нам пора ехать, — мягко произнёс Отто, видя, что он опять замешкался. — Ничего не бойтесь. Я даю вам слово: что бы ни случилось, я сделаю всё, чтобы вас защитить, — он подошёл ближе и, положив ладонь на его плечо, твёрдо посмотрел в глаза: — Я сделаю всё, что угодно. Почувствовав, как пальцы крепче сжимаются на его плече, Элай отпрянул в тень. То были чужие руки.