Цепи Гименея

Этингер становился всё меньше и меньше, постепенно растворяясь в тумане. Сжимая на коленях рукоять меча, Элай вглядывался в очертания башен, плавно тающих в зимней дымке. Теперь, издали, замок походил лишь на остроугольное пятно, зависшее над снежной дорогой. Перекатившись через мост Вяхеля, карета вывернула на тракт. На широкой дороге стало посвободнее; стража, обретя свой ритм, рассредоточилась вокруг кареты ровным полукругом, пейзаж потянулся до ужаса однообразный — бесконечные белые поля под предрассветным сумрачным небом, — и Элай отвернулся от окна. С той самой секунды, как Фидлер захлопнул за ними дверцу кареты, они не произнесли ни слова, сидя друг напротив друга будто случайные попутчики. Но когда неменяющаяся картинка за окном совсем опостылела, Отто наконец заговорил: — Почему вы позволяете ему это? — Не лезьте не в своё дело. — Разве я не имею права… — Вы лишились всех прав, когда бросили меня и уехали, ничего не сказав! — Видит бог, я весь год порывался к вам приехать, но мне было запрещено с вами встречаться. Всё, что мне оставалось — это письма. Я писал вам каждый месяц, но вы ни разу не ответили. — А о чём бы вы хотели прочесть? Как Паоло Сканно казнят на городской площади? — Ваше Сиятельство! — подавшись вперёд, Отто взял его за запястье. — Мне бесконечно жаль обо всём, что случилось прошлой зимой. Если бы я тогда не уехал… — …то вместе бы посмотрели, как ему сносят башку! — Элай вырвал руку из мозолистых пальцев. — Что ж, вы имеете право злиться, — сказал Отто примирительно. — Но я надеюсь, вы дадите мне ещё один шанс. Позвольте вам помочь. — Я не нуждаюсь в вашей помощи, — Элай отчуждённо покачал головой. — Я даже вряд ли её заслуживаю. — Не говорите так. — Кто, по-вашему, пытался меня отравить? Это не просто покушение, а казнь. Так казнят только конченых мерзавцев и предателей. Знаете, что я сделал? — Я знаю, что вы сделали, — мягко произнёс Отто. — Я не осуждаю вас. — Знаете, скольких людей убили из-за меня? А скольких детей?! — Я всё знаю, — повторил Отто. — Но у вас не было выбора. Отто смотрел на него сочувственно, с немой тоской — совсем как на старого умирающего пса, которому уже ничем не помочь, и Элай внезапно разозлился. Его охватило жгучее, жестокое желание причинить боль, сказать что-нибудь мерзкое, что ранит мастера в самое сердце, а потом смотреть, как его благородное лицо искажается от ненависти и отвращения. — Ваше Сиятельство, я сожалею, что вам пришлось через это пройти… — Я сыт по горло вашими сожалениями! — Элай стукнул по стенке — карета остановилась. — Оставайтесь здесь, — бросил он и, взяв меч, спрыгнул с подножки. — В чём дело? — спросил Кипп, подъезжая ближе. Элай по очереди оглядел всех девятерых стражников и остановился на поджаром парне со спутанными волосами по плечи. — Ты! — он ткнул пальцем. — Сюда. Имя. — Джастин, господин Мэйлиан, — парень ловко спрыгнул с лошади и подбежал. Элай ещё раз обвёл его придирчивым взглядом и принялся расстёгивать золотые пуговицы на своём меховом квезоте. — Снимай это и надевай моё, — велел он и, оставшись в одной рубашке, рявкнул: — Да шевелись, холодно же! Из кареты вышел Отто: — Ваше Сиятельство, что вы задумали? — Садитесь обратно. Элай отобрал у Джастина ещё хранящую тепло тёмно-серую куртку форменного костюма, слабо пахнущую потом. Куртка пришлась ему почти впору, разве что немного жала в плечах. Элай проворно застегнул пуговицы такого же тёмно-серого шерстяного плаща, подбитого жидким мехом, оттянул горловину и кивнул Джастину на карету: — Полезай. Поедешь вместо меня. И охраняй мастера Отто — я слышал, его голова нынче дороже моей. Потом он не без усилий вскарабкался на освободившуюся лошадь и аккуратно устроился в седле. На луке болтался какой-то шнурок, Элай сдёрнул его и перевязал свои слишком светлые волосы, затем поправил край плаща, прикрывая заметный эфес, торчащий у пояса. Кипп наблюдал за ним молча, но его хмурое лицо выдавало все его мысли. — Не нервничай, — фыркнул Элай. — Если доберёмся до Зонне в целости, я скажу твоему капитану, что это была твоя светлая идея. Кипп помедлил пару мгновений и обернулся к своим: — Двое — вперёд, двое — справа, Гросс замыкает. А вы — держитесь рядом, не обгоняйте меня. — Без проблем, — кивнул Элай. Карета вновь не спеша покатилась; стражники слаженно двинулись вместе с ней, и Элаю пришлось подстегнуть замешкавшегося коня. С Витязем он и рядом не стоял. Конь был крупнее, выше, со слегка неровной поступью; со стороны было незаметно, но от этого тряска ощущалась сильнее. Вдобавок в жёстком солдатском седле было больновато: сразу дало о себе знать недавно порванное сухожилие на левом бедре. Но Элай старался не замечать неудобств. После долгого заточения мир казался ему величественно огромным и непривычно цветным. Выглянувшее солнце быстро прогнало застывшую над полями дымку, и дорогу, ровную и абсолютно прямую, стало видно до самого горизонта. По ярко-синему небу скользили густые плоские облака, точно лежащие брюхом на гигантском стекле. Вдоль обочины начали появляться высокие кусты рыжеплодника, и крошечные пёстрые клироки то и дело подлетали, чтобы схватить самую сочную рубиновую ягоду раньше собратьев. Позади оставались деревни, поселения, вдали проплыло пару небольших крепостей. В Этингере Элай привык ходить не поднимая головы, но сейчас безбоязненно разглядывал встречавшихся на пути людей, которые даже не смотрели в его сторону. Как часто, стоя нагим в комнате за гардеробной и с колотящимся сердцем глядя на дверную ручку, которая должна вот-вот опуститься вниз, он мечтал просто исчезнуть, чтобы избежать того, что уготовил для него король. И вот теперь тёмно-серая форма этингерской стражи делала его абсолютно невидимым для встречных, поскольку всё их внимание было приковано только к крупной чёрной карете, неспешно катившейся в кольце безликой охраны. Несмотря на боль в ноге, Элай от души наслаждался поездкой, плавно покачиваясь в седле и с удовольствием подставив лицо слабо греющему солнцу. Лёгкий свежий ветер мягко обдувал щёки и лоб. Напряжение последних месяцев постепенно уходило, растворяясь в безмятежном стуке копыт по снежной дороге и ободряющем щебетании птиц. Этингер будто бы стоял под заколдованным куполом — душащим, тревожным и вечно пасмурным, — но с каждым шагом прочь от замка мрачное колдовство рассеивалось. *** Военный лагерь располагался на высоте полутора километров в пологой ложбине меж горных вершин. С южной стороны её венчал неприступный хребет, вдоль которого тянулась единственная тропа в горы, а с северной к нему подходила узкая крутая дорога, по которой они поднялись, сменив в Зонне карету на пару горных жеребцов. В лагере его встретили холодно. Солдаты, оставшиеся без войны, давно уже развлекались разбоем, нападая в горах на мелкие группы кастель-аркских торговцев, пробирающихся в Зонне. Всё это происходило с молчаливого согласия командира Оливера, которого здесь и в помине не было, и лишние глаза и уши — особенно если они принадлежат королевскому супругу — были тут совсем ни к чему. Чувствуя, что с его появлением настроение в лагере изменилось, первые пару дней Элай не отходил от своей палатки дальше, чем на пятьдесят шагов, где лично для него организовали отхожее место — неглубокую яму под растянутым пологом. Никого вместо Яна, который всё ещё был под следствием, ему не прислали, однако Элай быстро вспомнил, как обходился раньше без обслуги. Это там, в замке, за него решали, какой вилкой он будет есть, из какого бокала пить и что будет лежать в его тарелке за ужином. Там его ботинки всегда были кем-то начищены, простыня заправлена и разглажена, а подушка взбита. Одежда, благоухающая свежестью, дожидалась на вешалке на створке шкафа, лишая необходимости выбирать, что надеть. Теперь он умывался обжигающе ледяной водой, которую некому было подогреть к его пробуждению, и неловко кромсал к завтраку хлеб длинным тупым ножом. Зато эти нехитрые ритуалы пробуждали воспоминания о тех днях, когда он был совершенно свободен и сам отвечал за свою жизнь. На третий день, устав прятаться в палатке, будто преступник, Элай отправился гулять по становищу в сопровождении Киппа. Ему предсказуемо нигде не были рады, однако Элая волновало не молчаливое раздражение солдатни, а атмосфера запустения, которая преследовала всюду, куда бы он ни забрёл. Вход в жилые палатки прикрывали дырявые, по многу раз штопанные пологи. У солдат на форме, поношенной и сильно линялой, не хватало пуговиц, наверняка выменянных в Зонне на какое-нибудь дешёвое пойло, а сбитые сапоги пестрели грубыми заплатами. Обед их состоял из мутной похлёбки, воняющей скисшей капустой, которая пузырилась в огромном обугленном котле над костром. Однако солдаты, видно привыкшие к такому пайку, охотно подставляли миски, не выказывая ни малейшего недовольства. Насмотревшись вдоволь, Элай вернулся к себе, потребовал у Киппа перо и бумагу и уселся писать письмо Герту Глёкнеру с просьбой расширить зону регулярных поставок. Письмо вышло отчуждённо-деловым, будто между ними ничего не случилось полтора года назад, и Джастин, взявший на себя роль гонца, к вечеру принёс из Зонне ответ, составленный в такой же прохладной вежливой манере. Уже к следующему полудню в горный лагерь неуклюже ввалился караван из семи ослов, нагруженных тюками со свежим мясом, рыбой, хлебом, овощами и даже мешком яблок. Элай не вышел встречать поставку, предоставив дальнейшие хлопоты местным сержантам. Ему не нужна была благодарность этих людей и он не собирался покупать их расположение — Элай сделал это лишь для того, чтобы почувствовать свою власть хотя бы здесь, на этом богом забытом пятачке земли, со всех сторон зажатом снежными вершинами. *** В первое воскресенье король приехал к нему сам. Элай не знал, как всё должно случиться здесь, в тесном становище, где с противоположного конца было слышно, как скребут ложкой по дну миски. Он не дошёл до королевской палатки пяти шагов, когда Кёниг вышел ему навстречу и, сделав знак Нурданбеку, поманил за собой. Сразу за палаткой стражи начиналась неприметная, ещё плохо утоптанная тропинка в снегу, криво петляющая между скал. С четверть часа они втроём шли по ней, уходя всё дальше от лагеря. Порывы ветра грубо толкали в спину, Элай изо всех сил старался не оскользнуться на выступавших из снега камнях, покрытых тонкой коркой льда. Кёниг твёрдо шагал впереди; края длинного плаща хлопали, как чёрные крылья, и с силой хлестали по высоким сапогам. Вскоре показалась нависающая над обрывом скала в форме орлиного клюва. На повороте Нурданбек остановился. Элай же, следуя за королём, ступил на скальную полку, сделал несколько десятков шагов к краю обрыва — и у него сбилось дыхание. Внизу под ногами, на головокружительной высоте, расстилалась, покуда хватало глаза, долина Иосифа. Позади, за поворотом, по-прежнему стояли плотные ноябрьские сумерки, но теперь они находились с другой стороны хребта, где солнце всё ещё только клонилось к закату. Едва касаясь расплывчатой линии горизонта, оно топило всю долину в пронзительном малиновом свете. От яркого света слезились глаза, но Элай продолжал стоять на краю обрыва и смотреть вдаль, не в силах оторваться, будто эти золотистые лучи, лениво ползущие по лону долины, — последнее, что ему суждено видеть в жизни. — Заходите, — раздался позади слегка нетерпеливый голос. В скале виднелся узкий вход в пещеру, заслонённый от солнца нависающим каменным клювом. Последний раз оглянувшись через плечо, Элай шагнул в полумрак. Здесь было очень тепло — так тепло, что немедленно захотелось расстегнуть пуговицы мехового плаща. Воздух висел тяжёлый и влажный, а где-то в глубине журчала вода, отражаясь мягким эхом от полукруглого свода — нутро пещеры грел горячий источник. Кёниг стянул перчатки, Элай тоже принялся раздеваться. Сложив одежду на выступ в стене, он потоптался босиком по каменистому дну и, подумав, расстелил свой плащ. — На колени. Лицом ко мне, — велел Кёниг. Опустившись, Элай поморщился — камни царапали колени даже сквозь мех. Вначале король поддел его подбородок и, заставив поднять голову, пропихнул что-то между сомкнутых губ. Пилюля оказалась гладкой, безвкусной и легко скользнула в горло. Элай проглотил, не задавая вопросов. — Снимите мой ремень. Элай привстал и потянулся к пряжке. Обычно Кёниг не сёк его теми ремнями, что носил сам. Этот был из широкой жёсткой кожи с пряжкой в форме розы, окаймлённой вязью шипов. Аккуратно вытягивая его из петель, Элай старался не думать, какие следы он может оставить. Сложив ремень пополам и протянув его королю, он сцепил зубы, чтобы не закричать, но удара не последовало. Зайдя ему за спину, Кёниг накинул на шею кожаную петлю и затянул ощутимо, но не до предела. Следом в плечо ткнулась прохладная склянка, и когда Элай взял её, Кёниг вытянул вперёд правую руку. — Смажьте. Элай с усилием сглотнул — на горло давил ремень, который Кёниг крепко держал левой рукой. Он вытащил пробку, вылил немного масла себе в ладонь и несмело коснулся выжидающе протянутого запястья. У Кёнига были холёные руки с длинными пальцами и гладкими ровными ногтями, только между большим и указательным кожа сильно огрубела, как у любого мечника. Думать об этих жестоких руках было странно и неловко, и Элай старался закончить поскорее. Мазнув по кончикам пальцев, он счёл, что этого достаточно, и уже потянулся было к пробке. Но Кёниг повернул ладонь, подставляя костяшку большого. — Смажьте как следует. Солнце садилось по-осеннему быстро. Последние лучи косо проплыли по стенам пещеры и растворились в сиреневых сумерках. Стало темно. Элай лежал на сбившемся плаще, отвернувшись и обхватив себя руками. Он не мёрз, но его привычно знобило. Под ягодицами расплывалось холодное мокрое пятно, меховой край плаща был скользким от масла. Ветер снаружи унялся, стояла непривычная, пугающая тишина. В глубине пещеры теперь уже не журчало, а равномерно капало. — Что вы мне дали? — спросил Элай, не оборачиваясь. Кёниг пошевелился. — Антидот из моих личных запасов. Убережёт вас от самых известных ядов на ближайший месяц. Он встал и зашуршал одеждой. Потом Элай услышал, как клацают пряжки на его сапогах да затягиваются ремешки. Из-за туч показалась луна и, отражаясь от влажных стен, осветила неуютным зеленоватым светом силуэт стоящего у входа короля. — Спасибо, — прошептал Элай, когда Кёниг уже шагнул наружу, и непонятно было, слышал он или нет. *** Отравителя нашли спустя три дня, но за ним вскрылась целая сеть придворных, помогавших староверам. Начался долгий процесс расследования, и было решено, что Элай не вернётся в замок, пока всё не уляжется. К новости он отнёсся спокойно: чистый воздух гор был ему милее духоты этингерских покоев, а на аскетичную лагерную жизнь он не роптал. Элай рано ложился и рано вставал. Как ни странно, ему хорошо засыпалось под беззаботную болтовню солдат, сидевших у потрескивающего костра, стук половника по стенкам котла и запах вечерней похлёбки. Просыпался он ещё до зари, до того, как пробудится весь лагерь, и взбирался на вершину Аргу, чтобы первым увидеть поднимающееся солнце. Эти полчаса перед рассветом были самыми тихими, немного тревожными и наполненными приятным щекочущим чувством, будто вот-вот должно что-то случиться. И он проводил их на маленькой плоской площадке, сидя на камне и не сводя глаз с рваной линии Восточного хребта, откуда неспешно начинало вставать солнце. Вначале Элай просто поднимался сюда, чтобы в одиночестве встретить горный рассвет. А потом однажды прихватил с собой меч. Он не тренировался много месяцев, и от его былой формы мало что осталось. Ещё в начале лета, когда он стал рассеян и невнимателен, Тибур прервал их тренировки. А позже у него и самого пропали силы, чтобы держать меч. Мышцы во всём теле, скованные долгой спячкой, были будто деревянные, руки и ноги двигались тяжело и неповоротливо. Но Элай себя не торопил. Он плавно поднимал меч над головой, разминая плечи, делал аккуратные выпады, стараясь не нагружать покалеченную ногу. Мускулы сопротивлялись и болели, но Элай научился терпеть и ту боль, которую причинял себе сам. И мало-помалу у него начало получаться. Теперь он подолгу пропадал на вершине Аргу, спускаясь в лагерь только затем, чтобы поесть. Неважно, дождь, снег или ветер — он брал воду, меч и отправлялся наверх. Так протекали шесть дней на неделе, размеренно и однообразно, но утром воскресенья, всегда в одно и то же время, он спускался из лагеря и ехал в Этингер. Элай уже почти не чувствовал унижения от того, что его сопровождают люди, прекрасно понимающие, для чего он едет к королю. Он научился воспринимать стражу как живой щит с единым разумом, лишённый всего человеческого, — и стало легче. Кёниг в эти недели обходился с ним как будто мягче, видно, учитывал дорогу. И всё равно Элай возвращался от него чуть живой, сначала распластавшись на сиденье кареты, а потом мучительный час поднимаясь к лагерю в седле. С появлением Яна быт стал чуточку проще. Слугу привезли спустя пару недель, сильно похудевшего, со впалыми бледными щеками, на которых виднелись уже почти сошедшие следы побоев. Он выдержал долгие ночи допросов, но ничего особо об этом не рассказывал. Отто поселился в трёх палатках от Элая. Вечерняя скука всё же сводила их вместе, и час перед сном они обычно проводили вдвоём. Опасаясь вновь разозлить его, Отто больше не касался опасных тем, поэтому беседы порой выходили пресными и немного скованными. Однако Элай чувствовал, что назревает какой-то разговор, на который рано или поздно Отто всё-таки решится. *** В конце декабря кастель-аркцы снова зашевелились за перевалом на юго-западе, и от главнокомандующего поступил приказ возобновить дежурства разведотрядов. К этому времени Элай уже достаточно окреп и весьма уверенно ощущал себя с мечом в руках, а Витязь, приехавший на прошлой неделе и теперь запертый в тесном загоне, изнывал со скуки. И как-то вечером, забредя в палатку, где сержант Веста инструктировал свой отряд перед завтрашней вылазкой, Элай напросился ехать с ними. Элай неслучайно выбрал именно его: Весту в лагере любили. Это был молодой парень с открытым лицом, живой мимикой и ясным взглядом светло-серых глаз. Нрав у него был покладистый, поэтому Элай решил, что в случае чего, Веста не доставит ему проблем. Их было десять: сержант, семеро его солдат и Элай вместе с последовавшим за ним Киппом. Элай не ждал серьёзных угроз глубоко в горах, поэтому просто наслаждался неспешной конной прогулкой и украдкой наблюдал за Вестой. Сержант то беззаботно шутил и смеялся вместе со всеми, то вдруг становился серьёзным и, пригнувшись к лошадиной шее, вытягивал голову вперёд, словно борзая, почуявшая дичь. На привале Элай помог ему успокоить всполошившуюся вдруг лошадь, за что Веста отлил ему из своей фляги редкого кастель-аркского вина. Последние полгода Элай практически не пил — с алкоголем хуже заживали раны, — но из вежливости не стал отказываться и позже незаметно отдал флягу Киппу. К полудню они уже были на биваке кастель-аркских шпионов, но стоянку покинули давно, а угли от костра успело замести снегом, и Веста дал команду поворачивать. В часе езды от лагеря они заметили шестерых торговцев, которые тихим гуськом крались вдоль обрыва, таща за собой трёх ослов, навьюченных так, что за поклажей виднелись лишь серые кривые ноги со стоптанными копытами. Завидев всадников в форме, торговцы побросали свой товар вместе с ослами и ринулись вверх по горной тропе. — Догнать? — азартно спросил Весту юный розовощёкий солдат, уже готовясь по первой команде пришпорить лошадь. Сержант покачал головой: — Нет, пусть уходят. Приведите ослов. — Точно? — не унимался розовощёкий. — А то я ведь могу как тогда, прямо с коня засадить ему ножом в самый зад, и… — Приведите ослов! — с нажимом повторил Веста, как-то смущённо при этом покосившись на Элая. Поклажа оказалась солидной, и солдаты решили перетряхнуть все тюки, прежде чем тащить с собой в лагерь. Спешившись, Элай сидел на низком камне и с некоторой брезгливостью наблюдал, как они разрывают мешки, жадно хватают из рук друг у друга кульки и свёртки, и мнут в грязных пальцах дорогие шёлковые ткани. Веста не присоединялся к ним; стоял поодаль и молчал, словно теперь ему было неловко. — Так вот, значит, какие забавы у храбрых воинов Этингера, — хмыкнул Элай, раздирая какую-то пожухлую соломинку, которую случайно сорвал. — Гонять по горам безоружную добычу? — Они бы напали, будь их больше, — мрачно ответил Веста. — Под плащами торговцев у них по два клинка. Превратив соломинку в труху, Элай бросил её на землю и отряхнул ладони. — Что у тебя за дурацкий акцент? Тянешь слова, как будто пытаешься подражать северянам. Ты откуда? — Из Кайнаша. — Кайнаш? — Элай встрепенулся и поднялся с камня. — На границе Романского края? Сержант молча кивнул. — Давно получал вести из дома? Веста вздохнул: — С тех пор, как пришла Зевская лихорадка, город обнищал. — Да у вас же самая крупная торговая площадь на всю округу! Я с детства помню ваши ярмарки. — А сейчас все объезжают его стороной. Даже тракт зарос. — Быть не может… — пробормотал Элай. — Я слышал о вашей деревне и о том, что сделали с ней пайольцы. Но зараза не остановилась, пошла дальше на запад, пока не дошла до реки Клантара. Река-то её и задержала. Но мы потеряли воду с восточной стороны. Говорят, вода теперь тоже заражена. Все подходы к реке разрушили и завалили. Элай с ужасом слушал его, пытаясь унять мелкую пронзительную дрожь во всём теле. — Сержант, можно я это себе заберу? Никому вроде не надо! Можно? — один из парней, разворошив тюк с посудой, весело махал в воздухе медным блюдцем. — Сложите всё обратно и поехали — темнеет, — сказал Веста и, повернувшись к Элаю, добавил с тихой болью: — На Юге не осталось ничего, кроме нищеты и смерти. Ничего. С этими словами он пошёл отвязывать лошадей, солдаты завозились, пытаясь упихнуть в распотрошённые тюки всё барахло, а Элай продолжал оцепенело стоять среди всей этой суеты. *** Элай стал регулярно выбираться из лагеря вместе с Вестой и его шайкой. Одного Киппа для охраны в горах хватало. Разведки были неопасными, серьёзных заданий им не давали, но Элай сейчас и не искал никаких приключений. Эти вылазки были нужны ему в качестве напоминания, что в его жизни происходит что-то ещё, кроме встреч с королём. Чаще всего отряд возвращался в лагерь пустым, но если везло, они привозили редкие специи, свежее мясо и добротную выпивку — у солдат, застрявших в горах, это ценилось больше серебра и дорогих побрякушек. Иногда торговцы, защищая свой товар, действительно доставали клинки — и тогда приходилось принимать бой. Получались быстрые беспорядочные стычки, как в дешёвых трактирах, которые обычно заканчивались с первой кровью. Элая совершенно не интересовала нажива, однако он тоже принимал в боях посильное участие — они вносили разнообразие в его одиночные тренировки на Аргу. А главное, каждый раз доставая меч из ножен, он чувствовал небывалый прилив жизни, который не ощущал с тех пор, как покинул Северный фронт. Иногда Элай под разными предлогами убеждал Весту, что необходимо немного изменить маршрут или перенести место стоянки. Сержанту горного лагеря вряд ли требовались чужие советы, однако он никогда не отказывал Элаю — компания опытного воина пришлась ему по душе, и он не хотел её лишиться. Что до Элая, то в действительности ему было абсолютно всё равно, в какую сторону они поедут, оказавшись за пределами лагеря, или где устроятся для отдыха. Он делал это лишь с одной целью — убедиться, что всё ещё может что-то контролировать. *** Словно отыгрываясь за тёплый декабрь, погода в начале января установилась дрянная и ненастная, с севера дул ледяной ветер, пронизывающий до самых костей. По вечерам завывала вьюга, и никто лишний раз не выходил из палаток, а наутро приходилось расчищать сугробы и заново протаптывать дорожки по всему лагерю. Отто благоразумно пытался отговорить Элая от выезда в тот день, да и Кипп был мрачнее обычного, но Элай только накануне вернулся от короля — и ему нужна была эта вылазка, чтобы стряхнуть с себя всю мерзость и боль минувшего дня. Маршрут был коротким, но из-за навалившего снега продвигались они очень медленно. Лошади, ступая друг за другом по отвесной тропе, тяжело выдёргивали ноги из глубоких вязких сугробов, в которых тонули по самые стремена. Элай как мог кутался в плащ, стараясь укрыть лицо от колючего влажного ветра; глаза слезились, и он почти ничего не видел. Они поравнялись с нависающей над обрывом скальной стеной, и вдруг где-то вдалеке, из глубины горного массива, раздался звук, похожий на пушечный выстрел. Веста немедленно остановил отряд и стал всматриваться в белёсые вершины. Оттуда пошло эхо. Грозно и громогласно отражаясь от скал, оно стремительно двигалось на них, грохоча всё ближе и ближе, а подобравшись вплотную, неожиданно стихло. Несколько секунд ничего не происходило, а потом земля под ногами задрожала. — Быстрей, быстрей! Вперёд! — крикнул сержант. Элай стал лихорадочно бить Витязя по бокам, но конь только хрипел, увязая в снегу, как в болоте. Над головой затрещало, заскрипело. Раздался шипящий звук — и Элая рывком вышибло из седла. Пролетев несколько метров, он жёстко ударился о землю, начал скатываться — и инстинктивно попытался за что-нибудь ухватиться, но здоровый кусок льда с силой саданул ему по пальцам. Кругом всё было белым, снег лез в глаза; рядом глухо, задушенно кричали. Элай совсем потерял ориентацию и не различал ни верха, ни низа — и продолжал куда-то катиться вместе с глыбой острых ледышек, больно лупящих по рукам и голове. Кто-то схватил его за шиворот, выдернул из несущейся в пропасть снежной массы. — Давайте же! — услышал он натужный голос Киппа, нащупал что-то твёрдое ногой и, слепо пошарив руками, вцепился в ледяной неподвижный камень. Жуткий шелестящий звук стал слабее. Элай тёр рукавом лицо, пока не смог наконец разлепить веки. Они с Киппом стояли под самым краем крутого обрыва, едва упираясь носками ботинок в крошечный выступ. В полуметре над их головами, слева, продолжал шуршать поток из льда и снега. Ещё левее в точно таком же положении стояли, прижавшись к вертикальной стене, сержант Веста и двое его ребят. Где-то наверху слышались далёкие крики и конское ржание. — Я сейчас попробую вылезти, — Веста, чуть отклонившись, посмотрел наверх. — Подсадите. — Стой где стоишь, — процедил Кипп сквозь зубы. — Пусть сначала всё сойдёт. — Полка не выдержит! — Веста топнул ногой по мелкому выступу, который тут же ненадёжно скрипнул. У Элая сердце ушло в пятки. — Если стоять, так все и рухнем! — Не двигайся, я тебе сказал! Ты нас всех убьёшь! Но сержант, повиснув на руках, уже скрёб подошвами ботинок по гладкой отвесной стене, ища упор. Он толкнулся мыском, сделал сильный рывок вверх, ухватился за что-то и подтянулся. И тут рука сорвалась. Веста тихо вскрикнул, и, лишившись опоры, стал падать навзничь. Элай кинулся вперёд, прямо под снежный поток, всё ещё хлещущий с края, успел схватить Весту за локоть. Слетев с полки, сержант повис всем весом. Элай вцепился ногтями в ускользающую ладонь — и тут правая рука, которой он сам держался за камень, соскочила. Я падаю, подумал Элай ясно и на удивление холодно. Я сейчас умру. Его грубо дёрнуло кверху. — Бросьте его! — хрипло кричал Кипп. — Или мы все погибнем! Элай сверху вниз смотрел в светло-серые, очень испуганные глаза Весты, беспомощно болтающего в воздухе ногами. Он судорожно сжимал его руку, сам при этом чувствуя, как его собственная ладонь выскальзывает из руки Киппа. — Я не могу держать нас троих! Бросайте! Пот разъедал глаза, всё расплывалось. Элая растягивало, рвало пополам; обе руки тряслись. Что-то заметив боковым зрением, он крикнул Весте: — Внизу справа! Смотри! Веста недоверчиво глянул под ноги, потом вскинул голову. — Раскачаюсь! — Я не удержу!.. — хрипел Кипп. Веста зашевелил ногами, неуклюже оттолкнулся от стены. Элай почувствовал, что ещё мгновенье — и он отпустит. Веста качнулся влево, потом вправо. Элай разжал пальцы. Инерция швырнула обратно к стене, Кипп перехватил его за плечо и помог встать прямо. Ухватившись за твёрдый камень, Элай выдохнул и осторожно посмотрел вниз, больше всего боясь ничего там не увидеть. Но на маленькой, еле различимой в снегу площадке, метрах в десяти под ними и чуть сбоку, сидел Веста, привалившись спиной к стене и поджав под себя одну ногу. Двое солдат тоже свесились над пропастью: — Сержант, ты как? — Веста, живой? Запрокинув голову, Веста смеялся: — Ногу подвернул! Скажите, пусть спускают верёвки! Я нашёл золото! *** В лагере, перекрывая рёв ветра, гремела музыка. Кто-то не поленился спуститься в Зонне за волынкой, бубном и парой дешёвых виел, и теперь любительский квартет не особо умело, зато с душой, наигрывал «Пляску Трефа». Мелодия заканчивалась, а потом начиналась по новой — видно, других песен солдаты не знали. Самая большая палатка — та, где располагалась кухня, — была набита битком, а посередине, на расстеленном ковре, возвышалась груда монет. Здесь были и золотые метрики, и увани с Востока, и даже очень старые позолоченные лиды, сто лет как вышедшие из обихода на Западе. Кто-то десятилетиями пополнял свой клад, спрятанный в невидимой скальной расщелине. Кругом смеялись, подпевали оркестру, звенели кружками, часто звучала фамилия «Мэйлиан». По рукам ходила бутылка креплёного. Сержант Веста, счастливый и безобразно пьяный, покачивался на табурете, нетвёрдо сжимая стакан с отколотым краем. Пол-лагеря, теснясь, окружили его, и он уже в который раз рассказывал одну и ту же невероятную историю, в конце всегда с гордостью добавляя: «…И даже лошади целёхоньки!». Сидя в углу, Отто с улыбкой смотрел на всё это шальное веселье, поставив локоть на пивной бочонок. Когда Элай подошёл, он нацедил ему кружку с пенной шапкой и протянул. Элай пригубил и сел рядом. — Что вам сказал капитан Фидлер? — поинтересовался Отто. — Что я не имею права рисковать жизнью ради солдат. — И всё? — Ну да, — Элай пожал плечами. — Вас не было больше часа. — Он повторял это на все лады, пока не охрип. Элай сделал мелкий глоток. Пиво было студёным, наверное, не один час простоявшим на морозе, но пить всё равно было приятно. — Вы слишком легкомысленно относитесь к своей безопасности, — сказал Отто. — Вам бы взять для охраны кого-то ещё. Может, вызвать ваш отряд? — А где они? — Там же, где вы их оставили — в лагере к востоку от Бекасова поля. Они теперь в составе роты капитана Райфа, но формально это всё ещё ваши люди. — Не годится, — Элай покачал головой. — От них и тогда было мало толку. — В самом деле? Я общался с ними пару раз, по-моему, неплохие ребята. — Эти неплохие ребята были бы счастливы, если бы я сверзился с коня и сломал себе шею. Они ненавидели меня сутки напролёт. Я для них всегда был и буду паршивым южанином. — Сержант Веста, кажется, тоже с Юга, — заметил Отто как бы вскользь. Элай глянул на гогочущих вокруг Весты солдат; в толпе звучал какой-то пьяный тост, все тянули к сержанту свои стаканы и кружки, толкаясь и проливая пиво друг другу на плечи. — Ну хорошо, — невесело усмехнулся Элай, — значит, командир из меня никакой и приказывать я не умею. — Думаете, командир только приказывает? — Отто поднял брови. — Командир — это тот, кто все события в жизни своих людей переживает вместе с ними. Кто всегда готов быть рядом, чтобы разделить и радость победы, и горечь поражения. Вы же попросту пытались применить командирскую власть, не имея авторитета. Элай ненадолго задумался. В это время Веста, наконец не удержавшись на табурете, рухнул на пол, и несколько человек бросились его поднимать. — Да ну, пусти! — вяло отбивался сержант, вместо руки, за которую его тянули, подсовывая свой стакан. — Давай… Лучше плесни-ка мне на два пальца. Элай смотрел, как наполняется стакан в трясущейся руке, а потом вскочил с места и вылетел из палатки. Пробежав несколько шагов, он согнулся над землёй, и его стало рвать. Он больше не слышал ни смеха, ни музыки — в его голове так отчётливо, так ясно звучал холодный тягучий голос, словно это происходило взаправду, снова, здесь и прямо сейчас… «Не дёргайтесь, или я пропорю вам печень». Но он всё равно дёргался, пытаясь отпрянуть от острого лезвия, насколько позволяли тянувшие к потолку цепи, и упирался спиной в грудь короля, чувствуя даже через рубашку тяжёлые и частые удары его сердца. И замирал, бессильно глядя, как лезвие плавно погружается в его плоть между рёбер, как алая капля стекает к ноге, минуя пах. А потом жёсткая ладонь поднималась по его животу, и он смотрел, как скользкий от крови палец вторгается в открывшееся отверстие, и сквозь резкую боль ощущал движение внутрь… И горячее дыхание жгло мочку уха: «Хотите попробовать два пальца?» Элая рвало, пока желудок не опустел, но даже тогда во рту всё ещё стоял привкус желчи. — Господин Мэйлиан, что с вами? Услышав за спиной встревоженный голос Яна, Элай выпрямился, вытер снегом рот и невольно коснулся того места справа, где поперёк рёбер бугрился короткий прямой шрам. — Добудь мне тренировочный меч, как у короля, — велел он хрипло. — И вызови Тибура. Немедленно! Ян испуганно кивнул и, оступаясь в снегу, побежал к их палатке. Элай вспомнил, как Кёниг зашивал эту рану — сам, умело, с неторопливым удовольствием, — и в горло опять толкнулась тошнота. Он сплюнул на землю. Когда-то давно, ещё в прошлой жизни, он обмолвился королю, что поначалу с трудом заставлял себя подниматься в пять утра, чтобы выйти на тренировку. Кёниг тогда протянул: — Потому что себя не нужно заставлять — нужно выбрать, кем вы хотите быть: мастером меча или серостью, которая давит подушку лишний час. Эти слова почему-то крепко врезались Элаю в память. До рассвета оставался ещё целый час. Ветер дул в левое ухо, клокоча волосы, а длинный тренировочный меч чиркал о скользкие камни и застревал в мёрзлой земле. Но Элай выдёргивал его и продолжал упрямо карабкаться на вершину Аргу. Сегодня он выбирал быть сильным.