Цепи Гименея

Весна в этингерских горах выдалась влажной и на удивление жаркой. С самого утра в палатке стояла духота, а свет жёг глаза даже сквозь кожаный скат. Элай снова проснулся от жары и несколько минут лежал, закинув руку за голову и слушая нестройную капель, барабанящую по всему лагерю, да журчание талой воды. Потом сел на узкой койке, потёр лицо и, стянув влажную от пота рубаху, потащился к тазу с водой, над которым, чуть покосившись вбок, висело маленькое зеркало. За утро вода в тазу успела противно нагреться и ничуть не взбодрила. Умывшись безо всякого удовольствия, Элай огладил подбородок с трёхдневной щетиной и задрал голову, рассматривая в зеркале ровную полоску от оков, темнеющую на загорелой шее. Он уже давно не пытался прятать под одеждой отметины, появляющиеся на нём каждую неделю, какие бы разговоры ни ходили по лагерю. Напоследок Элай намочил и взъерошил коротко стриженные волосы и потянулся за чистой рубашкой, висевшей на крюке. Окончательно ему удалось проснуться, только когда Ян принёс крепкий кофе и утреннюю почту. Элай бегло проглядел письма — сводку с Северного фронта, несколько поздравлений со взятием очередной вершины и серо-зелёный конверт от командира Оливера. Послание начальника лагеря почти полностью повторяло предыдущие четыре. Крепость Бертомо всё ещё держится, Оливер со своим отрядом продолжает осаду и пока не может вернуться в Зонне — а значит, за Элаем остаётся командование Восточным фронтом и на ближайший месяц. Элай небрежно кинул письмо в стопку к остальным. Если всё и дальше пойдёт так, он успеет закончить войну в горах прежде, чем Оливер возьмёт одну жалкую пограничную крепость, которую караулит с декабря, и тогда ему вообще не придётся сюда возвращаться. Допив кофе, Элай прицепил меч на пояс, по-щегольски, не влезая в рукава, накинул на плечи котту и вышел под обжигающие майские лучи. Возле палатки его ждал Кипп, подставив солнцу круглое, заросшее неопрятной бородой лицо. Услышав, как отодвинулся полог, он приоткрыл один глаз. — Они здесь, Мэйлиан. Уже час как торчат на кухне. — Хорошо, идём. — Только учтите, не шибко-то они рады. — Я на это и не рассчитывал, — фыркнул Элай. Снег с дорожек испарился, но земля оставалась стылой и сырой, под подошвами мерзко хлюпало. По пути Элай распорядился проложить доски к кухне и нужнику и утрамбовать площадку возле лошадиного загона. С открытием Восточного фронта горный лагерь разросся, заняв однотипными серыми палатками два соседних склона под вершинами Терра и Спирит. Узкие неудобные переходы между ними тоже нуждались в укреплении, и Элай планировал заняться этим после обеда. В кухне его ждали двое. Низкого и толстого звали Грэви; скулы у него были испещрены старыми бороздами от детской пустынки, макушку венчала большая лоснящаяся лысина да жиденький серый хвостик. Худой и долговязый носил старо-аркское имя Чертальд и был немного горбат; низкая чёлка закрывала тусклые глаза, а между передних зубов зияла широкая чёрная щель. — Посмотрели мы ваш список, — сказал Грэви, потрясая свитком. У него был сильный кастель-аркский акцент, из-за чего казалось, будто он произносит слова, набив рот орехами. — Такие брёвна у вас лежат тоннами в порту Белого моря, а инструменты вам бы привезли из предместья Этингера. Барон Глёкнер добудет это за четыре дня. Зачем нужны мы? Для него это раз щёлкнуть! — Раз плюнуть, — тихо поправил Чертальд. С того момента, как они расселись по разные стороны стола, он не сводил с Элая внимательного взгляда, будто надеялся уличить его в чём-то. — Этот мост лишит Глёкнера монополии в горах, — ответил Элай. — Я не подпущу его сюда и на пушечный выстрел. Грэви усмехнулся с каким-то неприятным снисхождением: — Вы не первый, кто пытается поделить с бароном горы. Но его проход в шахте работает уже тридцать лет, а жизнь ваших предшественников всегда обрывалась довольно трагично и в самый неподходящий момент. Вас это не пугает? — Мне уже стоит начать бояться? — осведомился Элай, подражая его тону. — Пусть вы супруг короля, но у барона огромные связи. Тот, под чьей протекцией он находится, всегда получает преимущество в любых сделках. Ваш король, кстати, много лет благоразумно с ним не ссорился. Что он думает обо всём этом? — Король полностью поддерживает создание торгового пути, который будет находиться в руках королевской семьи, — отчеканил Элай фразу, которую приготовил заранее. Он запустил руку во внутренний карман котты, извлёк сложенный вчетверо лист бумаги и, разгладив на столе, повернул к торговцам. — Чтобы у вас не возникало сомнений, король передаёт вам охранную грамоту, подписанную его рукой. С ней у вас не будет проблем с проходом по нашей территории. Осталось вписать только ваши имена. Как и список строительных материалов до этого, охранную грамоту Грэви и Чертальд тоже изучали долго и вдумчиво. Элай сохранял невозмутимый вид, про себя надеясь, что им не с чем будет сравнить разгонистую подпись с выделяющейся буквой «эр», которая у него пока выходила не слишком уверенно. Королевская печать появилась у него ещё прошлым летом — так Кёниг планировал снять с себя часть бумажной волокиты. Когда он передавал её, Элай заметил, что без подписи это просто чернильная клякса, на что Кёниг ответил, что с его-то криминальными талантами Элаю не составит труда разжиться схожим росчерком на бумаге. Но тем летом Элай не в состоянии был работать, ему тогда вообще было не до чего, и печать так и провалялась в ящике его стола до недавних пор. Начитавшись вдоволь, Грэви поднял голову. — Что мы с этого получим? — Год беспошлинного прохода. — Два, — тут же вставил Чертальд. — Полтора, — отрезал Элай. — Я знаю, сколько вы платите Глёкнеру в шахте. И знаю, сколько ишаков ломает ноги на подступе. Почём в Кастель-Арке сейчас один вьючный? Грэви задумчиво побарабанил толстыми пальцами по краю стола. — Вы дали нам мало времени, а горы непредсказуемы. Нужен месяц. — У вас две недели. Не уложитесь — сделка отменяется. — Куда вы, собственно, так торопитесь? — Чертальд, сощурившись, подался вперёд. — Проволочки и вам ни к чему, — ответил Элай. — У вас цитрусы собирают на два месяца раньше, чем в Этингере. Осенью ваше кумкватовое вино тут даром будет не нужно. Так что в ваших же интересах, чтобы мост был построен к концу июня. Торговцы переглянулись, словно ища друг у друга новые поводы для сомнений. — Мы договорились? — встав, Элай первым протянул руку, и этим двоим ничего не оставалось, кроме как по очереди пожать её. Прежде чем уйти, он добавил чуть мягче: — Останьтесь, вас покормят перед дорогой. Сегодня снизу доставили свежих карпов. Правда, вино у нас только ваше, — и примирительно улыбнулся. — Уж не такой кисель, как ваше! — рассмеялся Грэви, но Чертальд оставался серьёзен: — Последний вопрос, граф Мэйлиан. В нашей гильдии много купцов. Почему вы позвали именно нас? Элай задержался на пороге, выбирая, что ответить, но потом просто сказал как было: — Потому что вы не торгуете людьми и оружием. Это то, чего никогда не будет на моей дороге. *** — Дави левой пяткой в землю, уводи вес с правой. Клинки звонко лязгнули друг о друга и разошлись. На этот раз Веста удержал равновесие, лишь слегка покачнулся. — Отлично, уже почти! — похвалил Элай. — Видел же вчера, как Тибур это делает? Веста вдруг прыснул со смеха: — Я видел, как Тибур собирает зубами камни, катясь с горы! — Я не рассчитал, — Элай ухмыльнулся. Он вложил меч в ножны, взял флягу, легкомысленно оставленную под солнцем, и сделал несколько глотков тёплой воды, которая показалась несвежей на вкус. Пока они были на вершине Аргу, утренние тени успели превратиться в короткие пятна под ногами — время близилось к обеду. Веста предусмотрительно спрятал свою флягу в тени камня и теперь жадно глотал из неё, причмокивая от удовольствия. Элай смотрел на него с лёгкой завистью. — Ладно, Мэйлиан, я вроде понял, давай ещё, — сказал Веста, утерев губы рукавом. — Хватит, я проголодался. Спускаемся. Он ходил этой тропой сотни раз и сейчас твёрдо шагал вниз по крутому склону, почти не глядя под ноги. Веста осторожно крался вслед за ним, расставив руки в стороны для равновесия, и то и дело оскальзываясь на круглых камнях, отполированных до блеска копытами горных козлов. — Почему ты не берёшь меня на Пао? — спросил он, когда тропа сделалась не такой крутой, и они смогли идти вровень. — Со мной идёт отряд Берндта. — Берндт здесь без году неделя! А мы с тобой излазили все горы от востока до Северо-Западного хребта. Я сам был в Пао дважды, ещё до твоего приезда. Я знаю его. Элай тоже однажды был в Пао, правда, дальше водопада Дьяла не ходил. Извилистое ущелье тянулось почти на семьдесят километров. Узкие каменные карнизы выступали из отвесных обрывистых гор, а под ногами, на полукилометровой высоте, текла бурная река. Летом, в сезон камнепада, вдоль всего берега вырастало целое кладбище из людей, лошадей и диких животных. Элай рассчитывал, что они успеют пройти ущелье насквозь до того, как кастель-аркский отряд обойдёт их поверху. Другого способа получить гору Пао, а вместе с ней и кусок Северо-Западного хребта, просто не существовало. — Люди Берндта лучше подготовлены к бою, — ответил он. — Берндт пусть вооружается чем хочет, но он приехал с равнины. В горах я сильнее — и ты это знаешь! — Всё уже решено, Веста. — Я всегда доверял тебе, почему ты мне не веришь? Я ведь тоже хочу возвращаться в лагерь победителем, хочу, чтобы и моих ребят встречали как героев. Я не подведу тебя, Мэйлиан. Ну же! Он тронул Элая за плечо, и тот остановился. Веста смотрел хмуро и решительно, чуть выпятив нижнюю губу. Элаю было проще приструнить его, чем объясняться в своих чувствах, которым на войне было не место. Старлей Берндт был опытным смекалистым бойцом, с которым Элай смело брался за любые дела, даже самые опасные. Может быть, в горах он в чём-то и уступал Весте, зато Элай не боялся его потерять. А Веста был словно живым доказательством, что у Элая когда-то был дом, был Юг и была Флиппейя. Он не мог рисковать жизнью, возможно, последнего южанина, которого знал. Только Веста вряд ли бы всё это понял. — Я не обязан с тобой объясняться, сержант, я твой командир, — заговорил Элай жёстко. — Если я выбрал Берндта, значит, на то были причины. Тема закрыта. И приказ я не отменял: бери свой отряд и идите отрабатывать патрульную карту. Не приходи ко мне на тренировку, пока не обойдёте все точки до перевала. Он не стал дожидаться ответа, а, развернувшись, быстро зашагал вниз, зная, что Веста всё равно не догонит. У подножья вершины его караулил Кипп. — Мэйлиан, Лиссу поймали. Элай немного приободрился: — Где этот сукин сын? — Там, в подсобной у загона. — Пошли. Элай вручил ему тяжёлый тренировочный меч и направился к площадке, где кончалась горная тропа. Здесь уже собралось человек пятьдесят, если не больше, и ему пришлось оставить надежду на то, что он снова сумеет уладить всё по-тихому. На этот раз справедливость требовала показательной кары. — Выводите, — скомандовал Элай двум солдатам из отряда Лиссы, дежурившим у входа в палатку. Рядовой Лисса вроде бы не упирался, но его всё равно силком выволокли наружу и бросили под ноги Элаю. Похоже, и своих бывших товарищей он умудрился как следует разозлить. Коротко обернувшись, он ругнулся на того, кто его толкнул, и встал, отряхивая колени. — Ну что, Лисса, в прошлый раз ты украл из полевого госпиталя илатовый корень, а в этот раз — мак? — спросил Элай. — Да подумаешь… Я взял всего-то пару пузырьков настойки для сестры моей бабушки. Чтобы лучше засыпалось, — Лисса глупо улыбался, но хитрые, глубоко посаженные глаза быстро метались по ряду солдат, стоявших у Элая за спиной. — Старики они такие, знаете… — Два ящика маковой настойки. Это для бабушки-то? Лисса сразу как-то скис, но глаза его продолжали цепко бегать. — Я объясню… — Замолчи, — оборвал Элай. — Сейчас говорить буду я. Думаешь, я не знаю про маковый энис, который вы варите потом из настойки? Его подливают девушкам в Зонне, чтобы те стали посговорчивее, так? А, Лисса? В женских домах энис без надобности, так кого вы им поите? Трактирщиц? Торговок? Девочек? Лисса резко вскинул голову. — Ну ты и мразь! — Элай с трудом сдерживался, чтобы не заехать по гадкой щербатой роже. Лисса вдруг разозлился: — Да что ты знаешь, сопляк желторотый?! Зонне хороший город! Это тебе не твоя грязная столица! Там никто девочек не трогает, все друг другу помогают. Там живут хорошие люди! — Вот как? — притворно удивился Элай. — Давай проверим, что за люди там живут. Раздевайся. — Чего? — у рядового Лиссы отвисла челюсть. — Ты же не глухой, Лисса. Всё слышал. Снимай всю одежду, сапоги тоже. Спустишься в Зонне — вниз одна дорога, — попросишь их о помощи. А потом расскажешь, много ли хороших людей откликнулось. Если останешься жив, конечно, — копировать холодные интонации Кёнига оказалось совсем нетрудно, Лиссу аж передёрнуло. Он оглянулся в поисках поддержки, но все молчали и старались на него не смотреть. — Ты чего, командир… — промямлил он, выпучив глаза от страха. — Шутки такие… Тишина в лагере сделалась гробовой. Лисса смятённо озирался, но пока ничего не предпринимал. Тогда Элай коротко глянул через плечо на Киппа, и тот шагнул вперёд, а вместе с ним — ещё двое его парней. Лисса поводил по ним глазами, оценивая реальность угрозы. — Ах ты, с-сука! — прошипел он наконец и принялся со злостью стягивать сапоги. Разувшись, он швырнул их перед собой. Стража на миг расступилась, один сапог пролетел между ними, второй укатился куда-то вбок. — Недоносок! Лисса остервенело срывал с себя одежду, уже не стесняясь в выражениях и проклиная Элая самой отборной бранью, видно решив, что терять ему больше нечего. Всё это время Кипп стоял над ним, положив руку на эфес. Оставшись в чём мать родила, Лисса заслонил пах, глядя на солдат исподлобья, но никто не улыбался и не думал подтрунивать или улюлюкать — все понимали, что это приговор. — Теперь вали из моего лагеря, — сказал Элай. — И лучше поторопись. Успеешь спуститься до заката, может, не околеешь. Живее вали! Или Кипп погонит тебя плетью. Напоследок Лисса смерил Элая взглядом, полным презрения, смачно сплюнул на землю у его ног и пошлёпал сквозь расступившуюся толпу, прикрываясь ладонью и уже не поднимая головы. Лицо его было пунцовым от стыда и злости, но Элай не находил в себе ни жалости, ни сострадания к этому животному. Только когда Лисса начал спускаться с горы, нетвёрдо ступая по острым холодным камням, и наконец совсем потерялся из виду, все стали понемногу расходиться. Элай знал, что поступил правильно, но на душе всё равно было гадко. — Вот же ублюдок, — процедил он себе под нос, потом вздохнул, подозвал маячащего неподалёку Яна и велел негромко: — Выжди четверть часа и отправь кого-нибудь вниз с плащом, а то в таком виде дурака зарежет первый встречный. Только плащ, Ян! Слуга понятливо кивнул. Элай хотел добавить ещё про обед — в животе тихонько урчало, — но Ян уже шустро скрылся среди палаток. Возле него опять нарисовался Кипп: — Мэйлиан, в штабной палатке все в сборе. Ждут только вас. Элай незаметно вздохнул. *** Всё началось в январе, когда капитан Фидлер закончил своё расследование и с тех пор при любом удобном случае настаивал на возвращении Элая в замок. После свободы, которую подарили ему дикие этингерские горы, усеянные белоснежными зимними эльпурциями, возвращаться в каменную клетку было бы особенно тяжело. Одна мысль о том, чтобы, просыпаясь, видеть над головой не покачивающийся от свежего ветра полог палатки, а изученный до последней трещины потолок этингерской спальни, вызывала тошноту. В конце концов Элай не придумал ничего лучше, чем поехать к командиру Оливеру и попросить разрешения снова открыть Восточный фронт. В свете того, что кастель-аркцы начали активно занимать самые главные вершины Северо-Западного хребта, рано или поздно это всё равно бы случилось. Оказалось, Оливер и сам подыскивает человека, который мог бы взять на себя управление горным лагерем в его отсутствие. Сам он третий месяц осаждал северо-восточную крепость Бертомо и не собирался уезжать, не доведя дело до конца. Элай понимал, что король одним взмахом мизинца может перечеркнуть все его планы, лишив его звания и опозорив перед всем лагерем. А уж за то, что он провернул всё это втихаря, не ставя никого в известность, Элай готовился отвечать по всей строгости. Он сильно нервничал, когда ехал в Этингер на их ближайшую встречу, но Кёниг отнёсся к его самоуправству на удивление легко: — Давайте, развейтесь, а то вы как старик в ваши двадцать четыре года. — Но тут же предупредил: — Только учтите, что череда ваших побед не будет длиться вечно, и в конце вам за всё придётся ответить. Не только за успехи — за ошибки вы тоже ответите. — Значит, отвечу, — согласился Элай. В первых же боях он наконец почувствовал себя в своей стихии. Это там, на равнине, все эти запутанные расстановки и сложные манёвры казались ему до того медлительными и неуклюжими, что он даже не пытался вникать, несмотря на старания командира Нормана. Но война в горах оказалась совсем другой. Битвы здесь велись ночными засадами, тихими обстрелами и короткими погонями — в ход шёл весь арсенал разбойничьих шаек, которым Элай овладел в совершенстве ещё до приезда на Север. Разбив отряд на мелкие маневренные группы, он переводил их через узкую глубокую реку Борка, служившую негласной границей между территориями двух королевств, и, дождавшись темноты, незаметно перебрасывал к цели. Основные подходы к вершинам всегда хорошо караулились, но в самых неподступных местах ни у кого не возникало мысли ставить охрану. Именно туда-то Элай и направлял своих людей. Иногда приходилось две сотни метров ползти по трещине в ущелье, или нырять в грот, доверху полный студёной воды, или бесшумно карабкаться на каменистый выступ, обдуваемый ледяным ветром. Риск был велик, но всякий раз им удавалось подобраться вплотную. Атака была стремительной и резкой и почти всегда кончалась быстро. Этингер брал по высоте за раз, выдавливая кастель-аркцев из собственных гор, и к середине мая красный бык на чёрном фоне развевался уже над семнадцатью вершинами. Элай делал всё, чтобы ни Фидлеру, ни самому Кёнигу не нашлось, к чему придраться. Он рвался к победе любой ценой и каждую битву проживал как последнюю. Напористый и агрессивный стиль боя пришёлся по душе заскучавшим в горах солдатам, и они охотно шли за ним без тени сомнений и страха. Когда начинало светать, Элай поднимался на самый пик покорённой горы, сам протыкал его острым флагштоком, а потом мог долго стоять, вдыхая полной грудью и по-хозяйски скользя глазами по каменной волнистой дуге, проступавшей на фоне предутреннего неба. В такие моменты забывались боль и усталость, Элай забывал даже, что обречён умереть пленником на чужой земле. И тогда словно рушились стены клетки и рвались сдерживающие его цепи, и в нём пробуждался прежний Элай, который ещё не знал ни подлинного страха, ни ужаса мучений — и который никогда не был рабом. Вновь осознав себя свободным человеком, Элай не мог больше мириться с мыслью, что каждую неделю в комнате за гардеробной над ним совершается чудовищное насилие. Избежать его было невозможно, и Элай стал принимать происходящее как собственный выбор, который он сделал однажды сам, решив надеть на руку свадебное кольцо из чёрного камня. Если его вдруг посещали сомнения, достаточно было всего раз прокрутить остроугольный камень на безымянном пальце — и убеждать себя в этом становилось проще. Однажды перед началом экзекуции Элай попросил не связывать ему руки, и Кёниг, уже достававший из сундука широкие кандалы из чернёной стали, внезапно его послушал. Не то чтобы удары арапника, беспощадно льющиеся на спину, показались легче, когда он лежал ничком, вцепившись в край стола свободными руками, а не скованными — но Элаю было важно вынести это по собственной воле. Кёниг очевидно воспринял его просьбу как следующий шаг, потому что с тех пор верёвок, наручей и колодок в комнате за гардеробной поубавилось, зато появилось больше садистских изощрённых приказов, которые Элай выполнял с таким вдумчивым хладнокровием, будто был не жертвой короля, а его соучастником. Он видел, что осознанной покорностью Кёниг наслаждается даже сильнее, чем плотскими мучениями, и это пробуждало в нём самом какое-то противоестественное, нездоровое желание угодить. И если у него получалось, Элай ощущал себя сильным как никогда прежде, живым и бесстрашным, практически всемогущим — и способным абсолютно на всё. *** Скрючившись на заднем сиденье кареты, Элай сидел, уронив голову на руки и отчаянно, до боли сжимая виски. Всю дорогу до замка его трясло, а в ушах гудел тот жуткий рокот, с которым каменный пласт в десяти метрах от него раскололся пополам и полетел вниз вместе с половиной его отряда. Когда карета остановилась у подножия лестницы, Элай вышел не сразу. Он дал себе пару минут, чтобы успокоиться и унять дрожь, но в груди всё равно щемило. В покоях короля Элай вначале ещё как-то держался, но когда увидел, как Кёниг подходит к нему, разматывая жёсткую джутовую верёвку, не выдержал и рухнул перед ним на колени. — Хаас, прошу… Я потерял людей. Тридцать два человека… погибли… из-за меня… Каждое слово ему приходилось давить, и каждое царапало пересохшее, сжимающееся от страха горло. Кёниг остановился. Потом взял его за подбородок и заставил взглянуть на себя. — Чего вы хотите, Элай, прощения? Не ждите его от меня. Идите и посмотрите в глаза их вдовам и матерям — пусть вас простят они. Элай мотнул головой, мягко соскальзывая с его пальцев, и снова уставился в пол. Глаза наполнялись унизительными слезами гадкого самонадеянного ублюдка. — Зачем вы приехали, Элай? — Чтобы вы могли делать со мной всё, что угодно, — прошептал он привычное заклинание. — Нет, сегодня вы ехали не за этим, — возразил король. — Скажите, что вам нужно. Элай весь внутренне сжался. — Я приехал… за искуплением. Кинув верёвку на стол, Кёниг подошёл к шкафу и, распахнув дверцы, стал выдвигать под свет настенных фонарей ящики и подставки с инструментами. Следом он выкатил высокие медные стойки, с которых свисали, почти касаясь пола кончиками, десятки самых разных кнутов и плетей. — Выбирайте, — сказал он, отступив на шаг. Элай поднялся с колен и плавно двинулся вдоль ряда призывно выпяченных ящиков и полок, несмело ведя рукой над стеками и короткими тугими ремнями, разложенными друг за другом на чёрном сукне. Ладонь его остановилась над широкой плетью с хорошо оббитыми потёртыми полосами. — А если я выберу это? — спросил он, не оглядываясь. — Воля ваша, — отозвался Кёниг. Подумав немного, Элай убрал руку и подошёл к дальней стойке, на которой, чуть сплетясь хвостами, висели длинные толстые плети с массивными рукоятками. Он снял самую тяжёлую — девятихвостую, с заострёнными грубыми бляшками на концах — и протянул её королю. Потом подошёл к стене и, отвернувшись, упёрся ладонями в шершавый камень. Кёниг остановился раньше, чем Элай, по собственному мнению, заслуживал, но всё равно ноги у него уже подкашивались, а в глазах постепенно темнело. Обессилено доковыляв до дивана, он снял со спинки плед и, кое-как замотавшись, упал на сиденье. Сквозь полуобморок он слышал, как дважды хлопнула входная дверь, потом слышал ещё какое-то движение. Немного придя в себя, он приоткрыл глаза и обнаружил на полу возле дивана бутылку воды. Кёниг почему-то никуда не ушёл. Он сидел на столе, уперевшись ногой в крышку сундука с верёвками и пристроив на колене бокал с тёмно-розовым напитком, от которого с пяти шагов долетал вишнёвый запах сладкого лируанского. Элай осторожно сел, борясь с головокружением, и плотнее укутался в плед. Его как всегда бил озноб, мышцы спины сводило запоздалой судорогой, а колючие ворсинки пледа царапали края свежих ран. Он не знал, почему Кёниг всё ещё здесь и почему при нём вино, которое в этой комнате было под запретом, но испытывал странную благодарность за то, что сегодня король не оставил его в одиночестве. Было бы невыносимо сидеть тут одному, мучаясь повторяющимся кошмаром, который навязчиво крутился в голове. Элай медленно наклонился за бутылкой и попытался ослабевшими пальцами отковырять пробку из горлышка. У него вышло только с третьей попытки. Когда он поднёс бутыль к губам и сделал первый глоток, Кёниг заговорил: — Расскажите мне кое-что, Элай. Элай был уверен, что он спросит о Пао. Кто надоумил вас лезть в ущелье по камнепаду? Вашу выходку можно расценивать как попытку самоубийства? Вы считаете, что вправе командовать лагерем после того, что случилось? Но Кёниг спросил совсем не об этом: — Кто был первым, кого вы убили? — Мальчишка, охранявший склад, — ответил Элай с неохотой. Обожжённое криком горло саднило, и он прокашлялся. — Первые убийства, если вы не солдат, чаще всего глупы и спонтанны. Как это было у вас? Вначале Элай стушевался: это вовсе не то, о чём он хотел бы лишний раз вспоминать, да и непонятно было, вправду ли королю может быть интересно такое слушать. Но Элай был слишком измучен, чтобы выдумать что-то или лгать, к тому же в этой комнате он не привык сопротивляться. Он сделал ещё несколько глотков, собираясь с мыслями, вытер искусанные губы — и рассказал Кёнигу всё как было, не пытаясь что-то утаить. И про шайку, куда его приняли сразу после Кольта, и про ограбление склада со шкурами, и про сероглазого мальчишку, который даже не потянулся к оружию, а, подняв ладони, смотрел на их приближение больше с любопытством, нежели страхом. Говорить было трудно. Картинка шестилетней давности так живо и так ярко встала перед глазами, что слова то и дело застревали в глотке. Элай вымучивал из себя короткие фразы и часто останавливался, чтобы глотнуть воды, но Кёниг его не прерывал, а продолжал слушать молча. Когда Элай окончил рассказ, он спросил: — Жалеете об этом? — Я просто хотел показать им, что ничего не боюсь, — прошептал Элай, опуская глаза. — Тогда я думал, что поступаю правильно. — А что думаете теперь? Элай ответил не сразу. Он несколько раз вынул и снова вставил пробку в горлышко бутылки, которую мусолил в руках с начала рассказа. — Теперь мне иногда кажется, что я помню его лицо лучше, чем лицо собственного брата. Кёниг тоже сделал крупный глоток и снова поставил бокал на колено. — Расскажите о нём. — Об Ильйоне? — Да. Каким был ваш брат? Элай поправил плед на плечах, задумавшись. Он мог бы сказать, что Ильйон был хорошим умным мальчиком, который любил и всегда слушался маму — и на этом бы всё закончилось. Но вместо этого, сам от себя такого не ожидая, произнёс с болью: — Он был доверчивым мальчишкой, на которого я мог всё спихнуть, если не желал делать сам, — после этих слов Элай хотел остановиться, но почему-то уже не сумел: — Ильйон был благородным. А ещё преданным и надёжным. Он был рядом, когда нужно, заботился о сестре и маме и никогда не жаловался, даже если было трудно. Я всегда мог на него положиться, потому что знал, что он всё сделает как надо… и знал, что он никуда не денется. Ильйон никогда не думал уехать из Флиппейи. Даже с тринадцати лет начал приглядываться к соседской девчонке. У него и мысли не возникало, чтобы всё бросить и сбежать, потому что он был верным сыном, а не куском дерьма, который просто ждал… Элай заставил себя замолчать. Он не плакал — уже не было сил, — но в горле всё равно стоял горький ком, а голос стал совсем хриплым. Кёниг залпом осушил бокал. — Вам нужно научиться прощать себя, Элай, — сказал он серьёзно. — Вы живёте сожалениями. — А если не смогу? — Значит, учитесь не совершать ошибок. Элай невольно посмотрел на свои руки. Тыльную сторону запястий исчеркали старые и ещё совсем свежие царапины, с ладоней уже давно не сходили глубокие тёмные вмятины от собственных ногтей, а перепонка между большим и указательным пальцем левой руки была дважды порвана — и дважды аккуратно зашита. Само ничего не изменится, вспомнил он. Элай вновь посмотрел на короля. — Научите меня. *** Сквозь пыльное, давно не мытое стекло угрюмо серел замызганный городишко. С главной улицы тянуло тиной и протухшим мясом, а по грязным желобам текла мутная вонючая вода. В одном из желобов, раскинув лапы на все четыре стороны, будто отдыхая под солнцем, валялась дохлая крыса. Сунув руки в карманы, Элай стоял возле окна и наблюдал, как местный садовник опрыскивает чем-то цветы, грубо дёргая их за головки. К спине у него был прикреплён стеклянный баллон с желтоватой жидкостью, а рот и нос были закрыты плотной тряпкой. Лето подходило к концу, но последние дни выдались самыми жаркими. Элай не сомневался, что они встретят здесь и осень: одному богу было известно, сколько ещё времени им предстояло провести в Зонне. Западные земли называли себя нейтральными, но король Улеб из пограничного королевства Трюгви всё равно хотел знать, какую выгоду сулит ему победа той или иной стороны. Судя по тому, что первым, к кому он обратился, стал Кёниг, а не Орсино, ставку он делал именно на Этингер. Их встреча хранилась в строжайшей тайне, поэтому местом переговоров была выбрана не столица, а владения Глёкнера — город Зонне, территория свободная от людей этингерского короля, а потому тоже, своего рода, нейтральная. Короли друг другу не доверяли, переговоры тянулись медленно и натужно. Шёл уже шестой день, а дело едва ли сдвинулось с мёртвой точки. Элай старался не лезть в политику, просто знал, что есть обстоятельства, не позволявшие Кёнигу навязать свои условия. Скрип пера за спиной смолк, послышался шорох бумаги. — Потом отправите это казначею, — велел король, отодвигая от себя исписанный лист и снова берясь за приборы. — Читайте дальше. Элай вернулся за стол, где перед ним лежало две стопки писем, покопался в правой и среди двух дюжин конвертов выудил один наугад — из плотной тёмно-синей бумаги. Сломав сургуч, он пробежался глазами по тексту. — Это от графа Янельха. Ему досаждают местные хунузы, он просит вернуть ему двести лучников. — Он не в своём уме, — спокойно констатировал Кёниг. — Вы… — Отправлю пятьдесят, чтобы не ссориться. — Не больше, — кивнул король. — Дальше. Элай переложил письмо в левую стопку и снова зашуршал конвертами из правой. Вскрыв следующее письмо, он, хмурясь, пытался разобрать кривой нервный почерк: буквы плясали в разные стороны. — Это от лидера гильдии драпировщиков. Он всё ещё хочет выкупить у вас лируанский груз на прежних условиях. При этом готов подвинуться на пятнадцать процентов. — Двадцать пять, — объявил король. — Едва ли он согласится. — Так съездите к нему завтра. Дальше. Вскройте тот красный. Под выжидающим взглядом короля Элай суетливо сорвал сургуч, просмотрел текст, но прежде чем озвучить, на всякий случай прочёл его ещё раз, уже внимательно. — Живее, — торопил король. — Что там? — Крепость Аматро пала, — удивлённо ответил Элай, поднимая глаза. Кёниг отложил нож и вилку с наколотым на неё куском мяса и вытер рот салфеткой. Верхняя губа его дёрнулась, явив злой, довольный оскал: — Как там Орсино-младший? — спросил он с издёвкой. — Пишут, что принц Дженарро не пострадал, но опасается за свою жизнь, поэтому просит вас приехать и лично принять его капитуляцию. Кёниг задумчиво заправил за ухо прядь волос. — Мальчишка упирался полгода. А он, между прочим, ваш ровесник. Элай так и не понял, к чему было это замечание. Он собирался спросить, вправду ли Кёниг планирует ехать в Аматро, но не успел. Дверь отворилась, и в столовую размашистым шагом вошёл Отто. Он лишь на миг остановился, бегло обозначив поклон, а потом быстро подошёл к их столу. — Хаас, это правда? Ты отдал им Сулотто? — Правда, — невозмутимо ответил король. — Поверить не могу! Когда ты сказал мне съездить в Ликштен повидать родных, я чувствовал, что навряд ли это порыв добросердечности. Но не думал, что ты зайдёшь так далеко. — Нужны были люди для захвата Аматро. Вместе с крепостью нам достался принц Дженарро. А Сулотто — маленький провинциальный город вдали от тракта и никакой стратегической важности не представляет. — Брось, Хаас! Ты бы нашёл людей, если бы захотел. Там было всё! Чертежи, наработки… Последние два года моей жизни. Элай первый раз видел Отто таким разъярённым. От хранимого обычно спокойствия не осталось и следа: глаза его сверкали от ярости, подбородок чуть подрагивал. — Все чертежи у тебя в голове. Ты с лёгкостью их восстановишь. — Где? В очередном городе, который ты уничтожишь сразу после того, как я дам тебе новое оружие? Для чего ты отправил меня в Ликштен? Чтобы я не мешался, пока убивают мирных жителей? — Кастель-аркских жителей, — напомнил Кёниг. — Какая разница! Они помогали мне, а теперь скорее всего уже все мертвы. — Я отправил тебя в Ликштен, чтобы ты не пострадал, — сухо ответил Кёниг. — Если тебя что-то не устраивает, поезжай к семье и не возвращайся. Отто провёл рукой по затылку и отошёл от стола, видно сдерживаясь, чтобы не наговорить лишнего. Глянув на часы, Кёниг встал и кивнул на стопку писем, скопившихся у Элая под правой рукой: — Работайте, Элай. Разберитесь с остальным. Когда за королём закрылась дверь, Элай размял затёкшую шею и окинул взглядом две стопки писем — правая за последний час как будто ничуть не уменьшилась. Его завтрак давно уже остыл, хотя готовили у Глёкнера всё равно паршиво. — Устали с дороги? Будете завтракать? — спросил Элай, оглянувшись на Отто через плечо. — Спасибо, Ваше Сиятельство, я не голоден, — отрешённо откликнулся мастер, теперь тоже рассматривая что-то на улице через грязное стекло. Чувствуя, что должен как-то отвлечь Отто от тягостных дум, Элай подошёл и мягко коснулся его локтя. Почему-то он думал, что увидит слёзы, но глаза Отто были сухими, просто какими-то потухшими. — Так как там Ликштен? — спросил Элай первое, что пришло на ум. — Ликштен ничуть не изменился, Ваше Сиятельство, — Отто оторвался от окна и посмотрел на него с благодарной улыбкой. — А с семьёй у нас вышла очень тёплая встреча. Мой старший… старший сын Герды, — поправился он, — стал совсем взрослым. Уезжая, я оставлял мальчишку, а теперь он говорит басом и гордо бреет редкую поросль с подбородка. Время летит беспощадно быстро. Элай попытался представить, как Ильйон говорит басом, и ему немного взгрустнулось. А потом он невольно подумал: успел ли брат отрастить бороду, прежде чем всё случилось? — Мирная жизнь вам к лицу, — заметил Отто, разглядывая его наконец-то с интересом. — Да? А меня корёжило первый месяц, — признался Элай. — Наверное, это как если сразу слезть с охмельного порошка. Я не спал ночами, орал на слуг, срывался на Тибура и всё время искал, с кем бы подраться. В общем, это не то, чем стоит гордиться. Элай не стал упоминать, что возвращение в Этингер было одним из условий короля, а не его блажью. Он лишь дождался командира Оливера, который наконец справился с Бертомо, и с болью передал ему гарнизоны под вершинами Аргу, Спирит и Терра, со всеми успехами, достижениями и людьми, которых уже считал своими. На том война в горах для него закончилась, и меч в руках он больше не держал. Зато когда Кёниг допустил его до внутренних дел королевства, Элай получил возможность вершить людские судьбы одним лишь росчерком пера. Порой ощущение собственной власти опьяняло до головокружения, но Элай был предельно осторожен в том, что делает. Каждая его ошибка превращалась в страдания и боль живых, ни в чём неповинных людей. Кёниг никогда не упрекал его, не отчитывал, а чаще всего даже вслух ничего не говорил. Зато исправно следил за тем, чтобы Элай обязательно узнавал о последствиях своих решений: кто пострадал, кто погиб, а кто оказался наказан. Лаконичные строки отчётов, написанные бесстрастной рукой начальника городской стражи или помощником палача, всегда действовали на него сильнее самого тяжёлого кнута. — Я понимаю вас, — кивнул Отто. — Порой мне тоже хочется выплеснуть на кого-то всю ярость. — Жаль Сулотто, — тихо произнёс Элай. — Он бы нашёл людей, — повторил Отто с досадой. — Неподалёку был батальон Лукаша, да и командир Норман мог бы успеть. Он просто хотел лишний раз напомнить мне, что контролирует всю мою жизнь. Как будто всего остального ему недостаточно! — Уверен, это просто случайность, — попытался возразить Элай. — Ваше Сиятельство, — Отто вздохнул будто бы немного разочарованно, — не обманывайте хотя бы себя. Я хорошо знаю, на что способен мой брат. Я люблю его, но мне не всегда хватает терпения на его гордыню. Он никого и никогда не считал себе равным. Даже в детстве в каждую комнату входил с таким видом, будто там собрались одни идиоты. — С тех пор мало что изменилось, — усмехнулся Элай. — Вы правы. Корона его ничуть не поменяла, — Отто вдруг тихо рассмеялся: — Знаете, а ведь в юности я очень много размышлял о том, как стану королём. Но думал я не про реформы и указы, а о том, как приятно будет владеть одним-единственным человеком. Он должен был достаться мне с пятью миллионами остальных этингерцев, но все они были мне безразличны. Мне хватило бы и его одного. Я хотел видеть его склонённую голову, хотел, чтобы он меня признал. Но по иронии, именно он — один из всего королевства — смотрел сквозь меня. И всегда говорил со мной свысока. — Он же помогал вам. — Он спасал меня, — поправил Отто. — Но продолжал смотреть так, словно я был пустым рыцарским доспехом. В то время я бы много отдал, чтобы он хоть раз взглянул на меня так… — Отто поводил глазами по столовой, будто ища подходящий эпитет, а потом остановился на Элае: — Как смотрит иногда на вас. Элай отвёл глаза. — Вы вряд ли бы этого захотели. — Послушать его — так он невысокого о вас мнения. Он говорит о вас так, будто вы ничего не значите. Но я же знаю, что это неправда. Вы заняли для Хааса какое-то особое место, только я не понимаю, как. — А точно хотите понять? — ощерился Элай. Он снял блио и, кинув на стул, поддёрнул вверх рукава рубашки. Отто отшатнулся. Широкие браслеты из гладких металлических пластин сжимали руки от запястий почти до самых локтей. Металл был тонким, но твёрдым, и остро вреза̀лся в плоть. По краям пластин хорошо виднелись полоски покрасневшей, стёртой за несколько недель кожи. — Бога ради… Как он вас заставил? — Меня никто не заставлял. Я сам так выбрал, — хмуро ответил Элай, снова поправляя рукава. — Он же погубит вас! — А кто сказал, что выбор был удачным? — процедил Элай сквозь зубы. Взглянув на Отто, он увидел, что в глазах того застыли слёзы. Ему тотчас стало совестно за свою резкую необдуманную выходку. — Перестаньте, мастер Отто, — вздохнул он. — Вам не нужно терзаться из-за меня. Не нужно придумывать, как мне помочь или как вывезти меня из Этингера. Если вы сумели простить его за Соммер, вам придётся простить его и за меня. Внезапно лицо Отто побледнело так стремительно, будто из него разом выкачали всю кровь. Элай с горечью фыркнул: — Я ни за что не поверю, что он сделал это случайно. Вы же наверняка видели, как он убил её. И это не был несчастный случай. Я уверен, что он сделал это умышленно. — Ваше Сиятельство… — Наверное, она была у него первой. Как он смотрел на неё, прежде чем убить? Как на меня? Прикрыв глаза, Отто вдруг качнулся назад, с размаха сел в широкое кресло, где сидел до этого Кёниг, и впился пальцами в обивку. Плечи его сгорбились, как у столетнего старика, бритая налысо голова поникла, и на лбу заблестела испарина. — Он не убивал её, — проговорил Отто тяжело и медленно, почти по слогам. — Соммер убил я. Под бешеный стук собственного сердца Элай тоже нашарил стул позади себя. — Рассказывайте, — хрипло велел он.