Цепи Гименея

С минуту Отто молчал, разглядывая сцепленные на коленях руки, а потом негромко заговорил: — В тот день я нашёл Хааса в лесу, на поляне, где он обычно тренировался с мечом. Я лишь пришёл, чтобы поговорить, но мы снова повздорили. — Из-за чего? — хмуро спросил Элай. Он уже успел нарисовать себе картину случившегося, хотя бы немного оправдывающую мастера, и очень боялся услышать что-то другое. — Прошло всего два месяца, как нашего отца отравили, — продолжал Отто. — Я не хотел кончить, как он. Биться в судорогах на полу кабинета, раздирая себе горло в кровь... Я думал, что если после коронации уеду на какое-то время и не стану ворошить это гнездо, всё само собой как-нибудь уляжется и в замке станет безопасно. Но Хаас считал иначе. Он говорил, что я не имею права покидать Этингер, пока убийца отца на свободе. Он называл меня трусом и слабаком, недостойным короны, и хотел, чтобы я немедленно принимался за поиски. Мы тогда ссорились почти каждый раз, как видели друг друга. До церемонии оставались считанные дни. Я хотел помириться с ним прежде, чем надену корону, и шёл к нему на мирный разговор, но всё закончилось как обычно. Он первым толкнул меня, я толкнул его — и дело дошло до драки. Поверьте, Ваше Сиятельство, ничего серьёзного, ничего такого, что не дозволялось бы мальчишкам-братьям. Но потом — сам не знаю, зачем — я выхватил меч… Мучительно вздохнув, Отто сделал долгую паузу, затем коротко глянул на Элая и опять опустил глаза в пол, словно там лежала раскрытая книга, которую он читал ему вслух. — Мы никогда не дрались с ним всерьёз. Он был на два года младше, ниже ростом и слабее — я не сомневался, что сейчас быстро его успокою. Но он никак мне не уступал, и я распалялся всё сильнее. Я даже не знал, что в тот день она ушла вместе с ним. Как обычно, она собирала ягоды неподалёку, пока он упражнялся. Должно быть, мы напугали её, и она выскочила, чтобы нас разнять. Я не понял, как всё случилось. Мелькнуло что-то жёлтое… так быстро… Хаас просто среагировал раньше — на долю секунды. Оттолкнул меня, нырнул вниз мне под локоть, а мой меч… Я ничего не успел сделать… Отто запнулся, и по его лицу покатились крупные слёзы. Смотреть на это оказалось неприятно; Элай встал и, сунув руки в карманы, снова отошёл к окну. Ветер переменился, летнее небо быстро затягивалось плотными грозовыми облаками. Голос Отто зазвучал надтреснуто и глухо: — Я не знал, что делать. Беспомощно стоял и смотрел, как по её жёлтому платью расплывается тёмное пятно, и ещё надеялся, что это какая-то дикая ошибка или просто сон. А Хаас, как всегда, думал холодно и действовал очень быстро. Он велел мне очистить одежду и меч, потом я помог ему завернуть Соммер в его плащ. Я был в таком ужасе, что мог лишь послушно делать, как он говорит. Он в одиночку нёс её через весь лес до самого замка. Наверное, ему было тяжело, но я не мог заставить себя даже коснуться её тела. — Почему вы просто не спрятали её? — спросил Элай, ненавидя себя за такой вопрос. — Вы же могли выдать это за нападение или придумать что-то ещё. — Поймите, Ваше Сиятельство, мы бы не смогли лгать об этом. Соммер нужно было вернуть в замок и похоронить как подобает. Мы должны были сознаться. Элай оглянулся: — Но вы опять предоставили это ему одному! Отто по-прежнему сидел с опущенной головой. Он больше не плакал, но выглядел больным и измученным, будто бы несколько дней не спал. Элай уже не понимал, что чувствует теперь по отношению к мастеру, к Кёнигу, ко всей этой истории, но точно знал, что было бы куда лучше, останься тайна Отто при нём. — Кто ещё об этом знает? — спросил он. — Только мастер Франзен. Он оказался первым, на кого мы наткнулись, когда вошли в Западную башню со скотного двора. Я тут же убежал в свою комнату и повалился на кровать; сил совсем не осталось, меня трясло, как в лихорадке. А через пару часов пришёл мастер Франзен и принёс целую стопку бумаг, которые мне предлагалось подписать. — Вы что, не понимали, что подписываете? — изумился Элай. — Конечно, я всё понимал, — тихо ответил Отто. — Одному из нас суждено было взойти на престол убийцей собственной сестры. Хаас давал мне выбрать, кто это будет. Начался дождь. С минуту он мягко шуршал по траве и листьям, а потом сразу разгорелся в полную силу, хлеща по клумбам и прижимая к земле ветви кустарников и спелые, налившиеся бутоны роз. Элай неотрывно смотрел на разбивающиеся о подоконник капли. Он был на удивление спокоен. Ему не хотелось злиться на мастера или его осуждать, но и слов поддержки, на которые Отто, возможно, надеялся, у него тоже не находилось. В эту самую минуту он понял, что уже не испытывает к Отто совершенно ничего. А там, где в его сердце всегда прежде отыскивалось место для понимания и прощения, теперь была лишь пустота и, может, крупица разочарования. После долгого молчания Элай произнёс: — Значит, вы решили, что отказ от короны станет для вас достойным искуплением. Вы не думали, что став королём, сможете сделать больше? Отто покачал головой: — Мне не хватило смелости принять такую ношу. К тому же я понимал, что он будет лучшим правителем, чем я. — Вы так себя успокаиваете? — У меня бы не вышло делать то, что делает он. Но я все эти годы исправно служил ему и делал всё, что в моих силах. И даже если моих стараний недостаточно, я всё равно буду продолжать. Элай снова выглянул в окно. Возле клумбы крутилась крупная чёрно-белая собака, выискивая что-то в траве. Кто-то из служанок звал её с крыльца, хлопая по коленям. Собака иногда поднимала голову, жмурясь от дождя — и тогда длинные чёрные уши, свисая вдоль морды, липли к шее, — но потом вновь утыкалась носом в мокрую траву. Служанка наконец махнула рукой и вошла в дом. — Теперь вы презираете меня, Ваше Сиятельство? — спросил Отто печально. — Нет, мастер Отто, мне вас жаль, — ответил Элай самое честное, на что ещё был способен. — Вы расскажете Волде? — Это уже ничего не изменит. Она всё равно не перестанет ненавидеть Хааса, а я исчезну для неё навсегда. К тому же я дал ему слово, что никто не узнает правды. — Тогда почему вы его нарушили? Отто поднял на него чуть покрасневшие глаза и с болью улыбнулся своей тёплой, мягкой полуулыбкой: — Хотел бы я сохранить нашу дружбу, Ваше Сиятельство, но я больше не могу пользоваться вашим доверием. Вы слишком мне дороги. Вы должны были это узнать. Элай вздохнул. — Возвращайтесь в Ликштен, мастер Отто. Вы сделали всё, для чего вас вызывали, и здесь вы больше не нужны. Слова эти не стали для Отто неожиданностью. Отодвинув стул, он встал, расправил плечи и с достоинством поклонился Элаю. Потом спросил: — Сможете ли вы пожать мне руку после всего, что узнали, Ваше Сиятельство? Элай подошёл и первым протянул ему ладонь. Сжав её в мозолистых пальцах, Отто слегка задержал взгляд на его лице, словно стараясь запомнить его в мельчайших деталях. — Я благодарен вам за всё, — улыбнулся он, на миг крепче сжимая ладонь. — Если бог даст, мы ещё свидимся. Я буду молиться за вас. На улице по-прежнему лил дождь, такой же угрюмый и непроглядный, как в день их первой встречи. После ухода Отто Элай ещё стоял какое-то время один посреди пустой столовой, бессмысленно глядя в окно, и его никак не покидало горькое чувство безвозвратной утраты. Сегодня он лишился не просто старшего друга, которому был небезразличен. С отъездом мастера Отто как будто умерла последняя хорошая часть в самом Элае. *** Вместе с Кёнигом в Зонне приехало три дюжины больших массивных сундуков. Одни были из орехового дерева, с выгнутой крышкой, и в них хранились одежда и личные вещи короля. А другие, украшенные по бокам плоскими медными заклёпками и с крупными замками, были полны орудий и инструментов из комнаты за гардеробной. Кёниг не желал делать это в спальне, поэтому с самого начала те сундуки заняли тихую мансарду с невысокими стрельчатыми сводами, которая располагалась аккурат над их смежными апартаментами. По правде говоря, шёлковые шторы на окнах и несколько кресел ещё не делали мансардой этот полупустой пыльный чердак, зато здесь было достаточно места для всего, что решал делать Кёниг. Входная дубовая дверь запиралась единственным ключом, который хранился у Элая, вход на лестницу постоянно охранялся людьми короля, поэтому даже местные слуги не могли их потревожить. Около восьми вечера Элай поднялся в мансарду, зажёг везде свет и устроился в кресле, ожидая короля, хотя не рассчитывал, что тот придёт вовремя. Сразу после обеда Кёниг созвал срочное совещание, на котором решался вопрос с его отъездом в Аматро. Встреча проходила в узком кругу, куда Элай пока не был допущен, но когда Франзен один раз выскользнул из кабинета по нужде, Элай поймал его возле уборной. Новость, которой поделился старик, оказалась крайней тревожной: принц Дженарро всё же не зря опасался за свою жизнь, только угрожал ей не этингерский батальон, оцепивший крепость, а староверы, готовящие тихое и подлое убийство. — Я думал, староверов снабжает Орсино, — удивился Элай. — Они хотят убить его сына в знак благодарности? — Если им это удастся, вина неминуемо ляжет на Этингер — и тогда война пойдёт совсем по другим правилам, — напряжённо проговорил Франзен. — В ответ Орсино немедленно казнит всех пленных, а вы сами знаете, кто среди них… И он наверняка уведёт силы с запада, чтобы перекрыть нам единственный морской путь. В такой неурожайный год без лируанских зерна и шерсти зима будет тяжкой, не обойдётся без смут и народных бунтов, как при короле Рихтере. А в худшем случае нас ждёт гражданская война, господин Мэйлиан. — Но нельзя же ехать в заведомую ловушку. — Перед королём встало непростое решение. Но как бы ни было, король Орсино ни в коем случае не должен лишиться сына. А теперь позвольте, — потеснив Элая, старик нетерпеливо толкнул дверь уборной. Элай не стал дожидаться конца совещания. И так было понятно, что Кёниг всё-таки поедет принимать капитуляцию Дженарро. Будь иначе, что бы им понадобилось обсуждать там в кабинете четвёртый час кряду? Кёниг не пришёл ни в восемь, ни в девять. За окном быстро сгущалась темнота и шелестел затянувшийся дождь; капли неумолчно стучали по крыше над головой, и в их беспорядочном ритме чудилась какая-то странная, тревожная мелодия. Элай не мог перестать думать об опасности, которая впервые с начала войны грозила королю лично, и о том, чем этот визит в Аматро может в случае неудачи обернуться для самого Элая. Слишком высокие ставки были на этот раз. Элай бессчётное количество раз желал Кёнигу смерти — даже здесь, в Зонне, в этой самой мансарде, — но то были всего лишь несдержанные злые слова, к которым он уже так привык, что они давно утратили своё значение. Иногда он ненавидел Кёнига, иногда он его боялся — но гибели его Элай не хотел. Чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивых беспокойных мыслей, Элай встал и подошёл к сундукам, составленным в два ряда у стены. Обычно ещё днём Кёниг поднимался сюда, чтобы достать из сундуков и разложить на столе те предметы, которыми собирался потом воспользоваться. Но сегодня он в мансарде не появлялся: стол был пуст, а на всех сундуках висели тяжёлые чернёные замки. Связка с ключами всегда крепилась к ручке одного из них. Элай снял связку, выбрал сундук наугад и за пару попыток подобрал нужный ключ. Откинув крышку, он вначале увидел несколько тугих, ровно скрученных мотков верёвки. Но то был не обычный шершавый джут, а лубяные шнуры с вплетением шёлковых нитей — гладкие и обманчиво мягкие на ощупь. Он вынул пару мотков и кинул на стол. Под верёвками оказалось несколько стеков для верховой езды и свёрнутый в пару витков ремень с металлическим хвостом. Ремень он отодвинул в сторону, взял средний по длине стек и, выпрямившись, пару раз взмахнул им, со свистом рассекая воздух. Он положил стек на стол и, запустив руку в недра сундука, извлёк плоскую шкатулку с простой гладкой крышкой на серебряной защёлке. Внутри неё, на синем бархате, лежало три ряда игл, каждая в своей выемке. Одни были короткие и тонкие, почти как для шитья, а другие больше напоминали шила, и к каждой на конце крепилась миниатюрная кожаная рукоятка. Элай повертел раскрытую шкатулку на свету. Ему не нужно было даже прикасаться к этим иглам, чтобы вспомнить, каково это, когда острое крошечное жало с пронзительно нарастающей болью входит в плоть рядом с тем местом, куда только что легли пальцы короля. «Сколько сейчас было? Двад… двадцать… три… А сколько сказал я? Двадцать… Тогда считайте до тридцати, раз уж начали». Элай захлопнул шкатулку и собирался положить обратно в сундук, но в последний момент передумал и поставил её на стол к верёвкам и стеку. И в эту самую секунду на лестнице раздались тяжёлые шаги. Ещё когда Кёниг только запирал за собой дверь, Элай уже видел, что он совершенно не настроен. Движения его были резкими и порывистыми, а между бровей отпечаталась глубокая складка. Элаю стало немного не по себе, но он как всегда встречал короля выпрямившись и ожидая приказов. Кёниг прошёл к низкому дивану у дальней стены, сел и поднял на него хмурый взгляд. — Сядьте, — велел он. Элай шагнул к нему и собирался привычно опуститься на колени у его ног, но Кёниг нетерпеливо похлопал по сиденью рядом с собой. — Слушайте внимательно, Элай, — заговорил Кёниг, когда Элай сел возле него. — Если я не вернусь к утру четверга, берите всю охрану, идите в зал, садитесь на трон — и не вставайте до моего возвращения. Вам ясно? Элай стиснул зубы. — А что произойдёт, если вы не вернётесь к воскресенью? — спросил он. — Не думайте сейчас об этом. Делайте так, как я сказал. — Значит, вы так и не скажете мне правду? — Какую? — Да любую! — не выдержал Элай. — Какая правда может быть ужаснее лжи? — Правда всегда ужаснее лжи, иначе бы люди не лгали, — процедил король. — Посмотрите на меня, Элай. Если со мной что-то случится, не вздумайте покидать Этингер. За стенами замка вы проживёте часа два, не больше. Вы меня поняли? Элай не выдержал его взгляда и отвернулся. Внутри всё клокотало и звенело от досады и бессильной злости. Не доверяя своему голосу, он кивнул. Видимо, удовлетворившись этим, Кёниг откинулся на подушки, заправил за ухо прядь волос, а потом вдруг протянул руку и коснулся его паха. От неожиданности Элай замер и, вжавшись в угол дивана, растерянно смотрел, как пальцы короля, рывком дёрнув завязки штанов, забираются под пояс. Он так привык, что Кёниг касается его лишь для того, чтобы причинить боль, что не сразу понял. Только когда рука короля сделала несколько ровных однозначных движений, плечи его безвольно опустились. — Зачем вам это?.. — прошептал он с отвращением. — Хотите посмотреть, как кончает другой мужик? — Нет, — ответил Кёниг, не прекращая, — хочу посмотреть, как это делаете вы. Прикосновения короля не были болезненными, они даже не были слишком грубыми — и всё равно Элай не ощущал ничего, кроме неловкости и растущего напряжения. — У вас не выйдет, — произнёс он зло. — Вам не хватит времени до полуночи. Даже до следующей. — Я успею. Или сотру вам член до кровавого огрызка. — Себе руку вы тоже сотрёте. — Но рук у меня две, а член у вас один. Видно чувствуя, что его действия не приносят результата, Кёниг слегка замедлился: ладонь его теперь сжимала твёрже, но как будто даже нежнее. Элай с горечью подумал, что ему когда-то такое нравилось. Спустя ещё минуту бесплодных стараний он наконец сдался: — Ладно, хорошо. Хотите увидеть, как я кончаю — увидите. Только дайте я сам. Кёниг с интересом взглянул на него и наконец убрал руку. Элай, придерживая штаны, пересел в кресло напротив и ослабил завязки. Под пристальным немигающим взглядом начинать было невыносимо стыдно; Элай откинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза, стараясь представить, что кроме него, в комнате никого нет. Он слишком давно этого не делал: рука совершала привычные, хоть и немного подзабытые движения, постепенно ловя нужный ритм, но в голове не было никаких свежих образов, чтобы себе помочь. Он попытался воскресить в памяти хоть один из тех эпизодов, которые раньше часто смаковал, избавляясь от утреннего напряжения, но блёклые картинки проступали туманно и быстро таяли. Тогда он стал думать о королеве, о запахе её тела, о мягких губах и ласковых прикосновениях — и вскоре ощутил совсем слабое, появляющееся с неохотой, желание. Он задвигал рукой быстрее, подгоняя собственное тело и словно боясь не успеть. Краем уха он слышал, как Кёниг поднялся с дивана и, обойдя кресло, встал у него за спиной. — Не останавливайтесь. Кёниг положил руку на его горло поверх кадыка и стал медленно сжимать пальцы. Элай зажмурился, судорожно ловя угасающие глотки воздуха. В ушах нарастал противный шум, руки и ноги становились лёгкими и постепенно немели. Запястьем было шевелить всё труднее, но вместе с тем, кровь, будто бы отлив от конечностей и головы, вся разом устремилась к паху. — Откройте глаза. Элай уже чувствовал, как мягко проваливается в темноту, но звук тягучего голоса заставлял держаться на поверхности. Сделав над собой усилие, он поднял дрожащие веки. Кёниг смотрел не на его правую руку — а пристально ему в глаза. Радужка привычно потемнела и стала совсем чёрной, но даже сквозь эту черноту Элай видел настоящее, чистое упоение. Элай не выдержал — и кончил. *** Они выехали из Зонне почти одновременно, и до самой развилки Элай мог видеть длинный хвост королевского кортежа, когда дорога петляла. На перекрёстке кортеж свернул на восток, а карета Элая выехала на Северный тракт — и неспешно покатилась в сторону Этингера. Поля вдоль дороги были окутаны густым плотным туманом, а деревья у обочины уже начинали понемногу желтеть. Рядом с королём Элай не позволял себе думать о плохом, но теперь, когда предстояло несколько одиноких часов до столицы, мысли, которые он столько времени в себе гасил, хлынули неукротимым потоком. Кёниг — единственный в его жизни, кому Элай вынужден был полностью покориться. Он сделал это, чтобы хоть как-то сохранить то, что осталось от него прежнего, но снова быть чьей-то вещью он просто не вынесет. Неважно, кто займёт трон после Кёнига: мальчишка Филипп, Волда или даже сам Орсино — Элай для себя уже всё решил. Если с королём действительно что-то случится и он не вернётся, никто и ничто не удержит его в замке. Пусть Орсино посылает за его головой хоть целую армию, хоть староверских шпионов, пусть Фидлер со своими головорезами преследует его до самого Юга — плевать. Элай предпочитал погибнуть в бою, подороже продав свою жизнь, но погибнуть свободным человеком. В столице Элай заставил себя целиком погрузиться в дела — в отсутствие короля и Франзена все заботы легли на него, — и следующие два дня пролетели незаметно. А на третий день из Аматро прибыл королевский гонец с хорошими новостями. Принц Дженарро, сдав крепость и своих солдат на милость победителя, уже благополучно возвращался в Кастель-Арк под охраной людей Кёнига. Восемь этингерских пленных из числа знати готовились ехать домой, да и сам Кёниг уже направлялся в Этингер, чтобы оказаться здесь утром четверга. Советники короля ликовали и наперебой поздравляли друг друга и Элая с успешным разрешением конфликта, но Элай не разделял их воодушевления. Тревога, поселившаяся в нём ещё в Зонне, лишь усиливалась; он чувствовал, что главная опасность пока не миновала. Той ночью Элай никак не мог уснуть. Лёжа в постели, он нарисовал у себя в голове карту пограничных земель и мысленно двигал по вертлявому тракту королевскую карету с севера на юг. Когда воображаемая точка обогнула Гротти и уже приближалась к Лафросту, кто-то потряс его за плечо. Элай распахнул глаза и сразу схватился за лежавший рядом меч. Было ещё совсем темно — видно он задремал ненадолго. Над кроватью стоял капитан Фидлер, заслоняя пламя свечи растопыренной ладонью. — Вставайте, господин Мэйлиан. Король задержался в пути. *** Элай привык бывать в тронном зале только днём — на торжественных приёмах и крупных собраниях. Пустой и безмолвный посреди ночи, зал казался зловеще-тихим; тусклых фонарей, развешанных по периметру, не хватало, и в неровно мерцающем свете тени по углам шевелились, словно большие опасные насекомые. Под короткие отрывистые команды Фидлера стражники быстро расходились по залу, грохоча по каменным плитам подошвами ботинок. Элай приблизился к пьедесталу, на котором стоял королевский трон. Как и всё, принадлежавшее Кёнигу, он был начисто лишён помпезности и лоска: простое бурое кресло с жёстким сиденьем и высокой прямой спинкой, где некуда было откинуть голову. В нём не было совершенно ничего особенного. — Здесь безопасно, мои люди перекрыли мост, — сообщил Фидлер, когда стражники застыли у стен, и зал снова окутала тишина. Элай кивнул, потом шагнул на пьедестал, развернулся и, несмело коснувшись подлокотников, аккуратно опустился на жёсткое гладкое сиденье. Он думал, что на этом всё и кончится, но не прошло и десяти минут, как в распахнутые двери зала стали долетать далёкие гулкие звуки. Они раздавались за сотню, а то и две ступеней ниже, но эхо моментально подхватывало их и разносило по ночному спящему замку. Звук становился всё ближе и отчётливее, и вот уже стало возможно различить чеканный шаг не менее двух дюжин людей, на которых гремела тяжёлая боевая амуниция. Капитан и его стражники в немом напряжении смотрели на двери. Шаги за ними наконец стихли, и их сменили голоса. Элай пытался вслушиваться в невнятное бормотание, но не мог разобрать ни слова: люди стояли где-то у моста, и под огромным сводом замка голоса терялись. Потом в зал вошёл один из солдат Фидлера. — К Его Сиятельству королева, — доложил он капитану. — Просит о срочной аудиенции. С ней вся её охрана. — Передай, что Его Сиятельство не сможет… — Я поговорю с ней, — перебил Элай. — Вы понимаете, для чего она привела с собой тридцать человек? — обернулся капитан. — Мне она не навредит. Я её выслушаю, но пусть заходит одна. На Волде было тёмно-серое платье с высоким воротом, полностью закрывающим грудь, надетое словно в знак преждевременного траура. Едва ступив в зал, она заявила: — Я хочу говорить с вами наедине. Фидлер преградил ей путь: — В этом нет нужды, Ваше Величество. Волда надменно глянула на капитана и снова обратилась к Элаю: — Только так мы сможем быть откровенны друг с другом. Или ваш начальник стражи испугался безоружной женщины? — Согласен, — кивнул Элай. — Капитан, уведите из зала всех своих людей. Не входите без приказа и следите за тем, чтобы ни один из стражников королевы не пересёк мост. У Фидлера наверняка были на этот счёт веские возражения, но он не стал их озвучивать. Сделав какой-то быстрый замысловатый жест, по которому все стражники разом устремились к выходу, он вышел последним и плотно прикрыл за собой дубовые двери. Волда сделала несколько шагов к трону и замедлилась, видно ожидая встретиться с Элаем где-то на полпути, но он остался сидеть на месте. Волда усмехнулась: — Это кресло — всего лишь символический кусок дерева. Вам не обязательно было просыпаться среди ночи, чтобы занять его. — А вам не обязательно было приводить посреди ночи охрану, — парировал Элай. — Я лишь хотела узнать, правда ли, что Хаас не доехал до Коби? — Раз вы здесь, вам уже обо всём доложили. — А вам известно, голубчик, что сказано в этингерском законе о престолонаследии? — Волда сделала ещё пару крадущихся шагов вперёд. — Закон гласит, что если действующий король скоропостижно скончается, не успев официально объявить наследника, то следующим королём становится старший из королевского рода. Это Филипп. — Король не погиб, а пропал без вести, — холодно поправил Элай. — Именно так, но также там говорится, что в случае его недееспособности или длительного отсутствия, управление королевством временно переходит к его законному представителю, которым является супруга. Или в данном случае — супруг. И все решения до возвращения короля принимает он. — Какого же решения вы от меня ждёте? Волда шагнула ближе. — Вы должны уступить Филиппу трон. — Этот символический кусок дерева? — Элай похлопал ладонями по подлокотникам. — Просто дайте ему возможность занять престол, пока не вернулся Хаас. Остальное я сделаю сама. В замке достаточно людей, готовых немедленно присягнуть Филиппу. Как только его объявят королём, клянусь, первым же указом он освободит вас от любых обязательств перед моим братом, неважно, что вы ему обещали. Элай усмехнулся: — Вы толкаете меня на преступление. — Преступление! — Волда гневно взмахнула рукой. — Нет ничего преступного в том, чтобы избавить всё королевство от больного тирана! Поверьте, все знают, какой он на самом деле монстр, но те, кто не боялся рассказать об этом, уже мертвы! Но мы с вами можем всё исправить. — Мы с вами? Вы и я? — И Филипп, — добавила Волда. — Вы станете не только свободным, но и невообразимо богатым. Я дам вам увезти три процента от всей казны, слышите? С такими деньгами вы до конца дней обеспечите даже собственных внуков. — Выходит, будущий король покупает себе трон, который не в состоянии получить честно? — хмыкнул Элай. — Нет никаких гарантий, что Хаас будет честен. Филипп для него — всего лишь бестолковый ребёнок, которым можно шантажировать меня, словно он больше ни на что не годен! Мальчику уже четырнадцать лет, но Хаас с ним совсем не занимается. — Может, он и не обязан? Филипп не его сын. — Но он наследник! — нетерпеливо воскликнула Волда. — А Хаас думает, что заберёт королевство с собой в могилу. Но даже после него мы всё ещё можем жить! Мы можем освободиться от него и жить дальше!.. — она вдруг осеклась, и губы её изогнулись в красивой сладостной улыбке: — Но я, должно быть, совершила непростительную ошибку, попросту вычеркнув вас из нашей новой жизни. Вероятно, мне стоило предложить вам что-то ещё? Волда взошла на пьедестал и, уперевшись в подлокотники кресла, склонилась к Элаю. — Вам не обязательно уезжать, — ласково проговорила она. — Я всё ещё могу сделать вас очень счастливым в Этингере. Элай слегка отстранился и поднял голову, чтобы смотреть ей в глаза, а не на стянутую платьем грудь. — А как же ваш муж? — Им останется Гаспар, — рассмеялась королева. — Но он всего лишь муж. А с вами мы можем стать хорошими партнёрами. — А что будет с королём, когда он вернётся? Уголки её губ опустились, и Волда выпрямилась. — Король Филипп Первый, в отличие от своего предшественника, будет справедливым и великодушным, поэтому разрешит ему дожить свою жалкую жизнь где-нибудь на Западе, в одном из островных монастырей Тэсерии. — А через полгода или год на скалах под обрывом найдут его тело, исклёванное вороньём. Так это бывает? Сузив глаза, Волда попятилась и сошла с пьедестала. — Почему вас волнует, что станет с ним после? — спросила она, не скрывая раздражения. — Потому что я поклялся ему в верности, — ответил Элай. — Вы правда собираетесь хранить верность этому чудовищу после всего, что он с вами сделал? Когда вы читали вашу дурацкую клятву, вы знали, что вас ждёт? Вы такому королю вручали свою жизнь? — В моей клятве не было оговорок и условий, — спокойно ответил Элай. — Я обещал служить ему, вне зависимости от того, каким он окажется. Если бы приходилось быть верным только приятным людям, это бы не ценилось так высоко, разве нет? — Он этого не заслуживает и уж тем более не оценит, — Волда с жалостью покачала головой. — Вы всего лишь потакаете жестокому убийце. По-вашему, в этом есть хоть какая-то честь? — Я не задумывался, есть ли в этом честь, зато точно знаю, что предательство — бесчестно. Вы тоже присягали ему и тоже поклялись в верности. А то, что вы замышляете — это государственная измена. Капитан! Волда ничего не успела ответить: Фидлер появился в зале мгновенно. — Капитан Фидлер, проводите королеву в её покои, — сказал Элай. — Она может оставить при себе двоих, а остальную её охрану разместите на нижних этажах замка. И проследите, чтобы ни она, ни её дети не покидали Южную башню до моего разрешения. Волда изумлённо смотрела на него, распахнув глаза, а потом губы её уродливо скривились. — Да вы ещё более гадкое чудовище, чем он! — прошипела она с презрением и, не дожидаясь унизительных понуканий Фидлера, стремительно вышла из зала. *** Наступило серое туманное утро. Из распахнутых окон дуло; Элай мёрз, но боялся, что если прикажет закрыть створки, его начнёт клонить в сон. Он очень устал, трон был слишком жёстким и прямым, спина докучливо ныла, как бы он ни изворачивался на скользком сиденье. Несколько раз он поднимался и расхаживался по пьедесталу, но боялся отойти дальше, чем на десять шагов. Он чётко помнил наказ короля: он не должен вставать до его возвращения. Ян принёс ему завтрак, но Элай ограничился только кофе и тут же попросил сделать ещё чашку, покрепче. В зале не было уборной, и ему приходилось пользоваться принесённым Яном горшком, зайдя за трон. Стража тактично отворачивалась, но в огромном пустом зале слышен был каждый звук. В течение дня ещё кто-то приходил, кого Элай уже не видел и слышал только голоса за мостом. В очередной раз, когда Фидлер вышел на минуту, а потом вернулся и захлопнул за собой грузные створки, он спросил: — Что там? — Ничего, — отрезал капитан, и больше Элай ни о чём не спрашивал. В обед он сумел съесть только кусок сыра: остальное, что принёс ему Ян, встало поперёк горла. Сейчас Элай был самым могущественным человеком в королевстве — и самым уязвимым. На этом троне он сидел будто бы на пороховой бочке, которая в любой момент могла взлететь на воздух, и кто угодно мог прийти по его душу, приведя с собой вооружённую до зубов толпу. Всё, что оставалось Элаю — это бессильно надеяться, что люди капитана Фидлера смогут, а главное, захотят его защитить. Несколько раз к нему являлись королевские советники: у одних находились какие-то срочные документы на подпись, другие, казалось, приходили лишь за тем, чтобы убедиться, что он всё ещё здесь и бодрствует. Дежурно напомнив, что, в случае надобности, они в полном распоряжении действующего правителя, они долго и подобострастно кланялись; Элай же с холодной вежливостью благодарил их, не говоря ничего лишнего. Он не мог знать, на чьей стороне на самом деле эти люди и входят ли в они в число тех, кто, по словам Волды, готов был немедленно присягнуть Филиппу, разом позабыв все свои прежние клятвы. Подходил к концу тягучий бесконечный день; солнце, так толком и не пробившись сквозь туман и низкие облака, снова исчезло. Стражники Фидлера — все, кроме Киппа — сменялись, но новые тоже замирали недвижимыми истуканами по периметру зала, а сам капитан по-прежнему оставался нем. Элай чувствовал, что от этого тягостного напряжённого молчания начинает понемногу сходить с ума. Нельзя было выдумать худшей муки, чем сидеть в могильной тишине тронного зала и беспомощно ждать вестей, которые могли и не прийти. Найдись скорее, думал Элай с остервенением, найдись живым или мёртвым, чёрт бы тебя драл! К ночи он вдруг осознал, что готов к любому исходу. Пусть даже Кёниг погибнет, и мальчишка Филипп наконец усядется на трон. Без Кёнига Элай никто: бесполезный безродный мусор, чья голова по чистой случайности оказалась наполнена знаниями слишком опасными, чтобы сохранять ему жизнь. Но пока королева-регент будет занята своим августейшим отпрыском, пока начнётся неразбериха с королевской стражей и присягами, у него ещё будет немного времени, чтобы по-тихому убраться отсюда. Ему бы только выехать за ворота… К утру Элай уже еле держался. Неизвестность измотала его сильнее жёсткого трона и молчаливого общества мрачного капитана и его людей. Глаза сами собой закрывались, голова падала на грудь, и он тут же вздрагивал и просыпался — на гладком сиденье невозможно было даже расслабиться, не упираясь ступнями в пол. Это была настоящая пытка; Элай предпочёл бы не дремать вовсе, чем ловить эти мучительные вспышки. Ему часто приходилось хлопать себя ладонями по щекам. Ян предлагал ему принести плед или хоть подушку и помочь устроиться в изножье трона, но Элай отказался. Он очень боялся уснуть. Не то чтобы он совсем не доверял Фидлеру или считал, что справится лучше его людей в случае нападения, просто нервы были напряжены как тетива, а в любом шорохе за дверью чудилась опасность. Теперь Элай всё чаще косился на стражников и на Фидлера, медленно прохаживающегося по залу. Он не знал этих солдат и не представлял, что у них на уме. Могло ли статься так, что они лишь поджидают, пока он совсем ослабнет, чтобы тихо перерезать ему глотку? И на чьей стороне на самом деле капитан? Элай опять отказывался от еды, вдруг вспомнив, что в глаза не видел дегустатора. Доводы Фидлера не помогли, лишь наоборот добавили опасений, и тогда Яну пришлось надкусить пару яблок и хлеб, чтобы Элай согласился положить в рот хоть что-то. Ян тоже мог быть в сговоре, но у Элая не было выбора. В этом проклятом замке больше не осталось ни одного человека, которому он мог бы доверять. Элай понимал, что если Кёниг не вернётся, ему самому останется совсем недолго. Найдись живым или мёртвым, найдись живым или мёртвым, повторял он про себя как молитву. Прошу тебя, Хаас, вернись… Наступила пятница. От Кёнига по-прежнему не было вестей.