Цепи Гименея

Кто-то нёсся по коридору. Его не остановили ни стражники Фидлера, дежурившие у моста, ни сам капитан, стоявший возле дверей. Он ворвался в зал и вылетел сразу на середину, шумно, надсадно дыша и прикладывая руку к груди. На нём был грязный дорожный плащ с оборванным краем и перекинутая через голову почтовая сумка, бьющая при каждом шаге по бедру. Раскрасневшееся лицо блестело от пота, а волосы торчали во все стороны, как солома. — Король в замке… Элай сорвался с места, не дослушав. Позади громыхали ботинки стражников, ринувшихся вслед за ним. Сквозь коридоры, повороты и лестницы он почти бежал туда, куда вёл его торопливый рассказ гонца: — Ваше Сиятельство, Лафрост пал. Граф Тьюдли сдал крепость герцогу Марселло. Король принял капитуляцию принца Дженарро. Уже возвращались обратно… — гонец едва поспевал за ним, между отрывистыми фразами глотая воздух, но этого не хватало, и он заговорил ещё короче: — Засада. В ущелье Лафроста. Расстреляли с высоты. Король ранен… На лестнице в Северную башню новости, по всей видимости, иссякли: гонец остановился у подножья, а Элай побежал вверх бегом. У королевских покоев толпилась охрана. Увидев его, они быстро расступились и вытянулись вдоль стен, освобождая проход. Спешно шагая сквозь людской коридор, Элай поглядывал на их встревоженные, хмурые и напряжённые лица, не представляя, что может увидеть сейчас в покоях короля. Кабинет Кёнига был погружён в гнетущую неспокойную тишину. Здесь никого не было, кроме мастера Франзена, который стоял возле спальни, нервно сцепляя и расцепляя пальцы. За закрытой дверью раздавались тяжёлые неровные шаги, разбиваемые гнусавым бормотанием лекаря Моншау. — Господин Мэйлиан! — оставив свой пост, Франзен поспешил к нему. — Хорошо, что вы не пострадали. Мне уже доложили, что было четыре попытки захвата. — Обошлось разговорами, — отмахнулся Элай. — Вы сами как? — Со мной всё в порядке, благодарю, — вежливо ответил старик, но вид у него был потрёпанный: туфли все выпачканы в земле, рукав надорван и балахон помят, будто его, упирающегося изо всех сил, волочили куда-то против воли; вдобавок на щеке красовалось несколько сочных царапин.— Королева тоже приходила? — осведомился он. — Она просто хотела убедиться, что её шпионы не врут, — быстро ответил Элай. — Что произошло? Франзен вздохнул: — Отряд лучников провели через горы — человек двадцать, не меньше. А вы лучше меня знаете, что такое один меткий стрелок на высоте! Мы ехали по дороге шириной с два лошадиных крупа, не повернуть. И когда всё началось… — старик поёжился. — Граф Тьюдли показал им Мраморную тропу, — догадался Элай. — Мало того, этот гнусный предатель сам пригласил Марселло в крепость, сам открыл ему ворота и отдал ключ! Они хорошо подготовились. А Лафрост, представьте себе, был отдан ещё в тот день, когда Дженарро просил о помощи. Но я не могу винить принца, он вряд ли хоть что-то об этом знал. — Почему вы так долго не возвращались? — У нас был только один путь — вниз. Мы отступали, пока ещё было, куда. А потом пришлось дать им последний бой — на тесном каменном выступе над обрывом. Половину охраны убили сразу, ещё наверху, а все остальные погибли здесь. Осталось меньше дюжины стражников. Мы вынуждены были сделать огромный крюк. Как же тяжело было с раненым королём… — А Нурданбек? Франзен покачал головой и ответил не сразу. — Нурданбек при смерти. Свой долг он выполнил, хотя короля всё равно задело рункой. Дверь спальни отворилась, и к ним вышел Моншау, вытирая полотенцем окровавленные руки. Элай вытянул шею, чтобы разглядеть хоть что-то в тёмную щель за его спиной, но дверь тут же захлопнулась. — Я обработал повреждённые ткани, но рана крайне недобрая, может быть заражение, — сообщил Моншау, подходя. — Сейчас приготовлю раствор ольхонника, попробую сделать перевязку с ним. — Делайте, — весомо произнёс Франзен, будто всё зависело от его решения. — Его Величеству необходим покой. Но от боли он не может усидеть на месте. Я предлагал маковую настойку, но от отказался наотрез. — А вы сами-то хотели бы спать в такой момент, мастер Моншау? — спросил Элай. Лекарь лишь пожал плечами: — Придумайте, как его успокоить. — Делайте своё дело, — раздражённо велел Франзен. — Я делаю всё возможное, чтобы Его Величество не лишился руки, — сухо ответил Моншау. — Скоро вернусь. Лекарь откланялся. Франзен проводил его мрачным взглядом, а потом, бормоча себе что-то под нос, направился в королевскую спальню, но пробыл там совсем недолго. И полминуты не прошло, как он снова вышел в кабинет, недовольно поджав губы. — Он никого не хочет видеть, — старик фыркнул. — Кроме вас. *** В спальне было сумеречно. Тяжёлые шторы скрывали серый уличный свет; остро пахло кровью, потом и терпкой горечью лекарских настоек. Будто беспокойное животное, запертое в тесной клетке, Кёниг ходил по комнате взад и вперёд: от занавешенного окна до комода и обратно. По обескровленному лицу, призрачно-белому в полутьме, струился пот. Поступь была нетвёрдой, короля заметно покачивало. На нём всё ещё были серые пыльные штаны от дорожного костюма, а высокие сапоги оставляли грязные следы на ковре. Правая рука болталась плетью и почему-то казалась длиннее левой. Рукав рубашки был полностью срезан, немного выше локтя руку сдавливала широкая свежая повязка. Тугой бинт слишком хорошо облегал контуры предплечья, и, если приглядеться, можно было заметить странную пустоту под ним. Кёниг перестал расхаживать, лишь увидев Элая. Он молча подошёл к комоду, по привычке потянулся за бутылкой вина, но потом всё же плеснул себе воды из графина. Осушив стакан одним махом, Кёниг обессиленно сел на кровать, затем улёгся навзничь — как был, в замызганных сапогах — и утомлённо прикрыл глаза здоровой ладонью. Несколько секунд Элай растерянно стоял, не понимая, что делать, но тут король, сглотнув, приглушённо заговорил: — Они готовят наступление из Тарроса… Улеб всё же направил к ним своих командиров. Напишите на Северный фронт… нет, лучше поезжайте сами. Скажите командиру Эрну, чтобы выставил патруль с запада… Элай осторожно подтащил к кровати стул, сел на самый край и склонился, чтобы лучше слышать, но Кёниг говорил всё тише и неразборчивее: — Напишите… Пусть Глёкнер перекроет вход в шахту... Они пойдут через горы… Напишите… напишите им всем… Наконец он затих. Левая рука безжизненно сползла на подушку, грудь вздымалась мелко и часто. Король не уснул — он потерял сознание, но Элай не стал его тормошить. Подавшись вперёд, он внимательно разглядывал измученное лицо, всё покрытое бисером пота. На впалых щеках серела редкая щетина, высохшие губы чуть приоткрылись, словно Кёниг всё ещё пытался что-то сказать. Раздался вежливый стук в дверь. На пороге стоял Моншау, возле которого маячил Франзен, назойливо заглядывая Элаю через плечо. — Нужно сменить повязку, — пояснил лекарь; в руках он держал чашу с водой, чуть мутную от каких-то порошков, и чистые бинты. — Спасибо, я сам. Элай осторожно принял у лекаря бинты и чашу. Мастер Франзен хотел что-то вставить по привычке, но Элай ногой захлопнул дверь перед его носом. Кёниг по-прежнему был без сознания. Поставив чашу на тумбочку в изголовье, Элай взял ножницы, по-видимому, оставленные здесь Моншау, и аккуратно вспорол повязку на предплечье. Он, конечно, хотел увидеть всё сам, но от зрелища, которое ему открылось, Элая прошиб холодный пот. Он отвёл глаза и нервно сглотнул, чтобы прогнать с языка солёный привкус. Моншау чересчур деликатно подбирал слова, когда описывал рану: она была не просто недоброй — она была чудовищной. Целого куска плоти не хватало, словно его вырвал дикий зверь, края тканей кое-как стягивала крепкая полупрозрачная нить, а между корками запёкшейся крови виднелась сливочно-белая кость. Элай знал о боли достаточно, но даже ему было трудно представить, что чувствует король, отказавшись от снадобий. Взяв себя в руки, Элай потянулся к чистому бинту. Он старался делать всё очень тщательно, но при этом поменьше тревожить рану. Собственные навыки, много раз опробованные на себе самом, пришлись как нельзя кстати, и ему даже удалось почти в точности повторить перевязку лекаря. Он был слишком сосредоточен на том, что делает, чтобы заметить, как Кёниг, наконец очнувшись, наблюдает за ним, скосив глаза. — Откуда такие умения? — хрипло спросил король. — Вот — повязка, вот — рана, что тут уметь, — отозвался Элай, скрепляя концы бинта. Закончив, он сполоснул руки в чаше и насухо вытер полотенцем. Потоптавшись у кровати, он не нашёл ничего лучше, чем сесть на пол, устроив локоть на согнутом колене. Садиться обратно на стул, чтобы опять глядеть на Кёнига сверху вниз, когда тот в сознании, показалось ему бестактным. — Думаете, они попытаются… закончить? — неуверенно спросил Элай. Кёниг сбито и тяжело дышал, глядя в потолок. По обветренным губам растянулся страшноватый злой оскал. — Проще добивать раненых зверей, чем отлавливать здоровых. — Я скажу Фидлеру усилить охрану. — Не глупите, — прошептал король. — По-вашему, начальник моей личной охраны ещё не догадался сделать это сам? Несколько минут они молчали. Кёниг неподвижно смотрел в одну точку, и Элай видел, как в это время он тщетно силится пошевелить правой рукой, но двигались только кончики пальцев, да и то с трудом. И тогда Элай озвучил то, о чём они оба думали: — Вы больше не сможете фехтовать. Король вдруг приподнялся на здоровом локте, подался вперёд и рывком вцепился Элаю в горло. Ладонь была холодной и влажной, но хватка по-прежнему стальной, не оставляющей ни малейшей возможности отпрянуть или вывернуться. — Не беспокойтесь, для вас мне хватит и одной руки, — угрожающе прошипел он; белки широко распахнутых глаз были красными от полопавшихся сосудов. Похоже, на этот бросок у короля ушли все силы, потому что после этих слов пальцы его вздрогнули и сами собой разжались. Уронив руку, он снова утомлённо откинулся на подушки. — Вы должны написать Эрну… И пошлите гонца в Кастель-Арк, убедитесь, что принц Дженарро уже дома… Напишите всем… Речь короля опять становилась вялой и бессвязной, глаза закатились, а через несколько мгновений он задышал размеренно и глубоко. Усталость и боль всё же взяли своё — и он опять погрузился в беспамятство. Выждав пару минут, Элай поднялся, подошёл к окну и отодвинул плотную штору, впуская в комнату немного света. Солнце, такое редкое для осеннего Этингера, наконец проклюнулось сквозь облака и теперь тепло подсвечивало серые дома и закопчённые крыши. Пробудившийся город оживал: одна за другой открывались таверны и лавочки, торговцы как ни в чём не бывало раскладывали на прилавках свой товар. Никто даже не подозревал, что их король сейчас лежит в глубоком забытьи, терзаясь от мучительной раны. Для всех этингерцев этот день начался так же, как и все прочие. Для них, наверное, ничего не изменилось бы, даже окажись с утра на троне принц Филипп. Элай вернулся к постели короля. Развернув стул, он уселся верхом и уткнул подбородок в скрещенные на спинке руки. Долгое время он без боязни рассматривал лицо, которое когда-то было ему ненавистно до дрожи. Пожалуй, он ненавидел короля и теперь, только его ненависти уже недоставало страсти, как будто кто-то погасил в нём искру. Лежащий перед ним человек был абсолютно беззащитен и не представлял сейчас никакой угрозы, и у Элая не выходило радоваться его мучениям. Секунды летели, складываясь в минуты, те превращались в часы — а Элай размышлял всё об одном. Возможно, поведи он себя с самого начала по-другому, всё могло бы сложиться иначе. Наверняка, с холодной и рациональной точки зрения короля, Элай сам был виноват во всём, что с ним случилось, и все действия Кёнига, преисполненные непомерной жестокости, были не нападением, а обороной. Элай не то чтобы искал сейчас Кёнигу оправдания, но его разум, измотанный до предела нервозностью и бессонницей, заставлял бесконечно переживать внутри себя одни и те же повторяющиеся события, которых он бы мог избежать, если бы действительно постарался. Элай наконец встал, чтобы размять поясницу, и снова подошёл к окну. Свет в спальне заметно потускнел — это солнце, сделав полный круг по городу, скрылось за Северную башню, которая бросала теперь огромную тень на улицы со снующими по ним крошечными фигурками. Шире отодвинув штору, Элай устремил взгляд дальше, за горизонт, туда, где кончался город и где чёткая ребристая линия острых крыш упиралась в небо, пестрящее неподвижно застывшими облаками, похожими на перья. Кёниг вдруг зашевелился и простонал что-то в полубреду. Чёрные волосы разметались по подушке, глаза беспокойно блуждали под закрытыми веками. Пальцы левой руки судорожно комкали покрывало. Наверное, боль вернулась и уже начала выдёргивать короля из мирного забвения, в котором тот пребывал, пока Элай сидел возле его кровати. Элай последний раз взглянул на чёрное остроугольное кольцо, поблёскивающее на бездвижной левой кисти короля, потом плотно зашторил окно и, не раздумывая больше ни секунды, развернулся и вышел из спальни. Под дверью дежурил капитан Фидлер: — Как Его Величество? — Отдыхает, — ответил Элай. — Усильте охрану на этаже и на лестнице. Опустите главные ворота. — Затем он подозвал к себе мнущегося в проходе Августа: — Скажи мастеру Моншау, чтобы зашёл через час сменить повязку. И приготовь что-нибудь, что бы король смог потом съесть. Твёрдым шагом Элай шёл по коридору прочь от королевских апартаментов, пламя настенных факелов за его спиной нервно подёргивалось, когда он проходил мимо. Кипп, всё это время прождавший его вместе с остальными стражниками, привычно увязался следом, но на лестничной площадке Элай его развернул: — Собери своих людей на чёрной лестнице Северной башни. Мало ли что. — А вы? — нахмурился Кипп. — Король вернулся. Я им больше не нужен. Иди выполняй, вечером доложишь. Спустившись к длинному переходу между башнями, Элай миновал несколько змеистых коридоров, огромный пустынный холл, увешанный картинами до самого потолка, круглую площадку с потрескавшимися каменными перилами — и ступил в проход, ведущий к его собственным апартаментам. Путь, который он проделывал сто сорок два раза, чаще всего держась за холодные шероховатые стены, чтобы не свалиться где-нибудь в углу, а иногда даже плохо помня, куда идёт, и лишь интуитивно сворачивая на скудно освещённых развилках. Ян вышел к нему из кухни, чтобы спросить про обед, но Элай быстро прошёл мимо, не удостоив его даже взглядом. Он заперся в спальне и стал поспешно снимать с себя одежду, которую не менял почти двое суток. Очень хотелось вымыться, но времени на это уже не оставалось. Элай лишь на минуту зашёл в ванную, чтобы умыть лицо и сполоснуть подмышками холодной водой. Потом он достал из гардероба чистую рубашку, чёрные дорожные штаны и самую невзрачную котту, которую только смог отыскать. Торопливо одевшись и зашнуровав ботинки, он открыл боковую дверцу книжного шкафа, где за приземистой стопкой книг стояла небольшая сумка из коричневой кожи. Проверив, что лежащая в ней фляга полна воды, а к внутреннему карману пристёгнут туго набитый кошелёк с золотыми метриками, Элай накинул сумку на плечо, прицепил на пояс ножны и взял со стула дорожный плащ. Прежде чем уйти, он подошёл к комоду, выдвинул верхний ящик, где лежала кукла Алийи, и спрятал её на дно сумки. До конюшни Элай старался идти спокойно: излишне не торопясь, но и особо не медля. По пути встретилось всего несколько придворных, на чьи приветствия он отвечал сдержанным кивком. Видимо, вести о том, как прошла эта ночь, уже успели разлететься по замку и, вместо скучных дневных прогулок, его обитатели теперь спешили найти себе компанию, готовую с чувством перемолоть свежие сплетни. В обеденный час в королевской конюшне работал лишь один старый конюх, сонно выгребая из прохода стоптанную солому. Элай прошёл мимо денников с лошадьми принца и обеих принцесс, задержал взгляд на Афине и тут заметил, что дальний угол пустует. — Где Паллада? — спросил он у конюха. Крякнув, тот распрямился, уткнул вилы в землю и понуро вздохнул. — Дней десять как нас покинула, бедняжка. Вы-то как раз в отъезде были. — Как жаль, — пробормотал Элай. — Красотке было тридцать два года, мало кто может таким похвалиться. Уж я-то о ней хорошо заботился. Полжизни Палладушка была моей подопечной. Ох, надо бы мастеру Отто сказать, когда вернётся, — спохватился старик. — Он не вернётся. Но ты попроси главного конюшего написать ему. Элай дошёл до денника, где стоял Витязь, и открыл ворота. — Вам подготовить? — спросил конюх. — Нет, я сам. Подай мне седло. Это было не время прогулок: Витязь сам только что поел и выглядел немного квёлым, но когда Элай вывел его под уздцы на свежий воздух, сразу как-то приободрился и стал предвкушающе хлестать себя хвостом по бокам. Элай специально отвёл его ближе к воротам крепостной стены, где лежала тропа к оврагу, которую показал ему когда-то Кёниг. За оврагом и опушкой начиналась редколесная дорожка, упирающаяся в тракт, ведущий прочь с Севера. Элай не позволял посторонним мыслям сбить свой настрой. Он думал лишь о том, крепко ли привязал к луке дорожную сумку, хватит ли ему воды до ближайшего ручья, у которого можно будет безопасно спешиться, и сколько золотых монет придётся отдать, чтобы незаметно посадить на корабль саворского жеребца. Руки его двигались будто сами собой, пока он затягивал подпругу и отлаживал путлища. Наконец всё было готово. Оглядевшись и не увидев поблизости ни души, Элай уже занёс ногу, чтобы вдеть в стремя, но в самый последний момент что-то всё же заставило его обернуться и запрокинуть голову к верхним этажам Северной башни. Хотя с такого расстояния всё, что он мог видеть, это мрачные размытые прямоугольники вместо окон. Не ощущая на себе веса всадника, Витязь принялся фыркать и беспокойно топтаться на месте; крепкие мускулы под толстой кожей нетерпеливо подрагивали. Элай запрыгнул в седло, дёрнул повод, направляя коня к воротам — и тут взгляд его упёрся в собственные руки, испещрённые тонкими белыми шрамами и багровыми рубцами. Они уходили под манжеты рубашки, словно начиная долгую и детальную карту его истязаний, которую уже невозможно было стереть. Куда бы он ни уехал, как бы далеко ни сбежал, ему всегда будет достаточно лишь взглянуть на свои руки, чтобы вспомнить, что в этом мире есть человек, знающий каждую отметину на его теле. Повод выскользнул из внезапно разжавшихся пальцев, и Витязь, больше никем не направляемый, постепенно сбавил шаг и остановился, совсем немного не дойдя до ворот. Элай сидел в седле, согнувшись, будто его ударили в живот, и закрыв лицо руками. Наконец он поднял голову, снова посмотрев на верхние окна Северной башни, в которых в плавно спускающихся сумерках теперь виднелся слабый отсвет свечи, и прошептал: — Господи, что ты со мной творишь?.. *** Когда они возвращались, небо стало низким и призрачно-серым, как будто над Этингером кто-то растянул непроницаемое одноцветное полотно. По земле стелился густой туман, приглушая топот копыт и усталое лошадиное ржание. Они оставили позади безлюдную мостовую, проскакали под аркой ворот, теряющихся в туманной завесе, и въехали в пустынный внутренний двор замка. Затормозив Витязя у подножья лестницы, Элай спрыгнул, бросил поводья подбежавшему мальчишке и обернулся к Киппу: — Дай. Кипп отвязал от седла и молча подал ему мешок, крепко перетянутый сверху бечёвкой. Остальные люди Киппа — девять человек — тоже спешивались в молчании, даже между собой не решаясь обсуждать то, что произошло этой ночью. Мешок оказался на удивление тяжёлым, вдобавок во время речной переправы он сильно вымок, грубая холща опять пропиталась насквозь и теперь скользила из пальцев. Элаю приходилось то и дело останавливаться на ступенях и, подставив колено, перехватывать неудобную ношу, пачкая чистую одежду, которую он переодел перед въездом в столицу. Он не догадывался, какие приказы могла получить стража после его пятничного молчаливого отъезда, но когда ступил в холл Северной башни и пошёл мимо расставленных через каждые десять шагов солдат, никто к нему даже не обратился. Стражники провожали покачивающийся в его руке грязный мешок подозрительными взглядами — да и только. Возле королевских покоев было уже не так многолюдно, а всех охранников при входе Элай знал по именам. В последний раз перехватив мешок, он взялся за ручку липкой ладонью и толкнул дверь плечом. Кёниг уже мог работать, сидя в кресле за своим столом, хотя лицо его по-прежнему было изнурённым и очень бледным. Склонившись над свитком, он медленно выводил строки левой рукой, а правую, неподвижно лежащую на подлокотнике, от локтя до самого плеча покрывала широкая плотная накладка на кожаных ремнях. Король, похоже, не собирался выяснять, где Элай пропадал два дня и как посмел покинуть замок, никому ничего не сказав. Он лишь коротко коснулся его взглядом, словно просто чтобы убедиться, что шаги ему не послышались, и снова вернулся к свитку. Тогда Элай шагнул к столу и с глухим стуком поставил перед королём мешок прямо на разложенные документы. Бумаги под ним стали быстро темнеть. Кёниг отложил перо и настороженно поднял глаза. Взяв со стола канцелярский нож, Элай одним движением срезал верёвку и дал краям мешка свободно раскрыться. Кёниг отпрянул. Потом привстал, опираясь на здоровую руку. Скулы на его бледном лице порозовели. Граф Тьюдли продолжал пялиться исподлобья заискивающе, но одновременно с тем злобно. В тусклых остекленелых глазах застыл испуг, а почерневший язык распух и вываливался из раззявленной глотки. Словно принесённый дар, отрезанная голова предателя красовалась в центре королевского стола, а под ней плавно расползалось грязное розоватое пятно. *** Капитан Фидлер и впрямь оказался чересчур исполнителен: проход к Южной башне охраняло не меньше тридцати солдат, словно сторожить им доверили баскарского наёмника, а не королеву с её тремя детьми. На протяжении всего пути они стояли вдоль коридоров и лестниц, будто дублируя коллекционные рыцарские доспехи, а на самом верху, за зимним садом, Элая встретило сразу четверо. — Никто не пытался покинуть покои, Ваше Сиятельство, — отрапортовал тот, кто видно был выше всех чином — на тёмно-серой форме фидлеровских солдат не было знаков различия. — Пускали только слуг. Элай одобрительно кивнул и без стука вошёл в гостиную королевы. На звук открывшейся двери тут же возмущённо выскочил пожилой слуга, но увидев, кто пришёл, приклеил на лицо подобострастную улыбку и согнулся в поклоне. — Доложи хозяйке, что я её жду, — велел Элай, усаживаясь на диван и, когда слуга попытался выяснить, чем угодить ему до её появления, ответил резковато: — Ничего не нужно. Иди живей. После того, чем кончился их последний разговор, Элай ждал, что она захочет хоть как-то досадить ему и продержит в гостиной минут сорок, а то и час. Однако она вышла к нему почти сразу же. На ней был атласный васильковый пеньюар, в котором она казалась совсем домашней и уязвимой. Вместо привычной высокой причёски, волосы были забраны в толстую косу, лежавшую на плече. Волда даже не была накрашена, но это ничуть не умаляло её зрелой женственной красоты. — Вы рассказали Хаасу? — спросила она, не скрывая в голосе тревоги. — Пока нет. Сядьте, мы побеседуем. Волда села в кресло рядом и, сложив руки на коленях, опустила глаза. Теперь эта гордая и неприступная женщина покорно молчала, и Элай, осознавая свою власть над ней, с трудом сдерживался, чтобы не перейти границы дозволенного. — Три дня назад вы предлагали мне свергнуть короля, — начал он. — Ваши намерения были серьёзны, или это была лишь отчаянная выходка фиктивной королевы? Волда вскинула на него гневный взгляд, но промолчала. — Ваш статус очень необычен, — продолжал Элай, зная, что она всё равно не посмеет его перебить. — Я ещё не слышал, чтобы женщина после замужества жила в отцовском доме. Пусть даже принцесса. Вы не стали какой-нибудь герцогиней каменных утёсов или хозяйкой луговых просторов, правящей землями супруга за тысячу километров отсюда. Вы предпочли и дальше оставаться в замке, став наречённой королевой Кёниг — имя, которое даже не должно было вам достаться. Жизнь в Этингере подвергает опасности ваших детей намного больше, чем любые войны и болезни вместе взятые, и тем не менее, вы здесь. Понятно, что вы хотели приткнуть Филиппа на трон как можно раньше и править от его имени. Только непонятно, с чего вы решили, что вообще этого дождётесь? — Никто не думал, что Хаас продержится так долго, — тихо ответила Волда. — Такие как он столько не живут. Элай вздохнул и достал из кармана золотой коллар с массивной подвеской в форме звезды на красивой драгоценной цепи. — Вы были в сговоре с графом Тьюдли? — спросил он, демонстративно покрутив подвеску перед её лицом. — Нет! — воскликнула Волда с возмущением. — Конечно же, нет! Если Хаас умрёт, уж не сомневайтесь, я и Филипп возьмём своё. Но я бы никогда… — её глаза наконец зацепились за сверкающую цепь, которую Элай всё ещё вертел в пальцах. — Это принадлежит Тьюдли? Вы что-то с ним сделали? — Только то, что он заслуживал. Элай убрал украшение. Он остался удовлетворён ответом Волды и не собирался пугать её ещё сильнее. Десяти свидетелей того, что он сделал с Тьюдли, и так было достаточно. Элай не пошёл к Фидлеру, потому что было бы верхом безрассудства втягивать в это дело начальника личной королевской стражи. К тому же с капитаном это было бы долго и основательно, а Элаю требовалось кончить всё тихо и очень быстро — он не хотел проверять, что будет, если он не успеет вернуться в воскресенье. Чтобы добраться до мерзавца Тьюдли в его собственном доме, вполне хватило и девяти проверенных и хорошо натасканных людей Киппа. На чопорной королевской службе парни давно не проливали кровь. Остервенение, с которым они резали стражу в поместье, могло сравниться только со злостью, с которой Элай пилил голову графа коротким зубчатым ножом, пока тот ещё извивался и визжал, как больная свинья. Элай не ожидал от себя подобной жестокости, но сдержаться не смог. Слепая ярость вспыхнула в нём, как только он увидел приметный золотой коллар со звездой, болтающийся у графа на шее. Тьюдли получил коллар из рук самого короля в знак расположения и дружбы. Это случилось во время июньского приёма, когда он жал руки всем подряд, распинался в безграничной преданности и даже подписал какие-то бумаги, закрепляющие обоюдовыгодные отношения с этингерской властью. Элай не представлял, в какой момент граф решил сменить сторону, но не испытывал по его поводу ни малейших угрызений совести. Внезапно двери внутренних комнат распахнулись, и в гостиную выбежала Рита. — Мама, ты не?.. — увидев Элая, она осеклась, потом широко улыбнулась и сделала лёгкий небрежный книксен. — Доброе утро, господин Мэйлиан! — Доброе утро, Рита, — улыбнулся ей Элай, в очередной раз подумав, что если бы не знал, кто перед ним, принял бы девочку за ожившую принцессу Соммер. Судя потому, что он видел на гравюрах в потрёпанной библиотечной книге, они были похожи как две капли воды. Только глаза у Риты были не светлыми, как у матери или у Кёнига, а цвета тёмной зелени. Волда, правда, говорила, что в детстве и у неё глаза были тёмными, а посветлели с годами. — Будь учтива, Рита, — натянуто проговорила Волда. — Его статус намного выше твоего, ты должна обращаться к нему с почтением. Дядя Отто зря тебя учил? Девочка весело пожала плечами, словно для неё это была всего лишь непонятная взрослая игра, и повторила всё с той же ясной белозубой улыбкой: — Доброе утро, Ваше Сиятельство! — Можно просто Элай, — отозвался он, слегка смутившись. Рита легко и беспечно рассмеялась, снова изобразила торопливый книксен и убежала обратно в комнаты. Проводив её взглядом, Волда тяжело вздохнула. — Прежде чем расскажете обо всём Хаасу, дайте мне хотя бы день, чтобы я успела увезти детей из замка, — тихо попросила она. — Я ничего ему не скажу, — ответил Элай. — Зачем? Всё равно некому занять престол, кроме Филиппа. А если его мать будет гнить в монастыре, вряд ли это как-то повысит его доверие к нынешнему королю. Так что давайте оставим меня единственным свидетелем вашей глупости. Волда слушала его, стараясь сохранить лицо невозмутимым, но её выдавал чуть подрагивающий подбородок. — Что я должна сделать за ваше молчание? — спросила она, бесстрашно глядя ему в глаза. — Напишите Шефферу. Я хочу, чтобы он полностью передал мне свои лируанские каналы. — Все?! Вы хотите разорить нашу семью? Элай коротко рассмеялся: — Сомневаюсь, что у сестры короля есть хоть один шанс умереть с голоду. — У Хааса в руках и так вся торговля с Западом, а Лируана всегда была… — Это не для короля, — перебил Элай. — Это для меня. Король пусть продолжает торговать с Западом, а Лируану хочу себе я. Волда задумчиво закусила губу. Элай точно знал, что ради детей она бы не колеблясь рассталась с жизнью. Но видимо, расставаться с деньгами было чуть сложнее, особенно если учесть, во сколько оценивалось их с Шеффером состояние. — Хорошо, — наконец произнесла Волда через силу. — Я напишу Гаспару сегодня же, и вы получите то, что хотите. Это всё? — Нет, не всё, — безжалостно продолжал Элай, с усмешкой наблюдая, как бледнеет её лицо. — В позапрошлом году казнили Паоло Сканно. Один старый стражник якобы случайно обнаружил его на конюшне, помните? А потом он вдруг исчез. Я долго думал, кому, кроме короля, могло понадобиться, чтобы я не покинул Этингер. Признаться, я перебрал и отмёл всех. Остались только вы. Волда отвела глаза, и это было красноречивее любых оправданий. — Вы боялись, что если я уеду, король снова женится на женщине, которая наконец сможет родить ему собственного сына и наследника, так? Отто тогда жил у вас, и вы случайно или умышленно выяснили, что он собирается помочь мне с отъездом. Ну же, не бойтесь ответить, я просто хочу знать правду. Паоло Сканно арестовали из-за вас? — Даже если так, то что? — спросила Волда с вызовом. — Он был кастель-аркским шпионом! Элай улыбнулся. Совсем загнанная в угол и напуганная, она всё ещё пыталась храбриться. Элай вдруг испытал к этой женщине небывалый прилив нежности. Встав, он протянул ей руку и, когда Волда удивлённо вложила в неё свою ладонь, мягко произнёс: — Будьте короне другом, Ваше Величество, врагов и без вас хватает. А я сделаю так, чтобы Филипп стал к ней ближе, обещаю. И под растерянно-изумлённым взглядом Волды Элай наклонился и ласково прижался губами к её тонкому запястью. *** Элай задавался этим вопросом и раньше. Мог ли он сделать хоть что-нибудь, чтобы навсегда выбраться из комнаты за гардеробной? В прошлый раз награда за его кровавое подношение не заставила себя долго ждать. До комнаты они так и не добрались: стоило двери спальни закрыться за ними, Кёниг набросился на него, как голодный волк на свежее мясо. Но в этот раз Элаю нечем было откупиться. Неделя подходила к концу, и с каждым днём его всё сильнее охватывала какая-то досадливая тоска. Инстинктивный страх, неизменно разгорающийся внутри с приближением воскресной встречи, был знаком и привычен, а вот тоска была острой, совсем свежей и ощутимо роняла его в собственных глазах. Элай ходил мрачный и крайне недовольный собой, будто оказался слишком глуп, чтобы найти решение элементарной задачи. В воскресенье всё началось как всегда. Очутившись в покоях короля, Элай безэмоционально поздоровался, прошёл сквозь спальню, шагнул в короткий коридор, но в дальнюю комнату зайти почему-то не сумел. Что-то словно не пускало его дальше порога, и когда Кёниг, закончив все дела, направился к нему, обнаружил его в своей собственной гардеробной. Элай, сгорбившись, сидел на длинной низкой лавке, разглядывая многочисленные пары обуви, аккуратно расставленные на стойке. Каждый раз он видел их мельком, проходя мимо, если дверь была открыта, но ещё ни разу не рассматривал так подробно. Ему почему-то не приходило в голову, что у Кёнига может быть семь пар практически одинаковых чёрных сапог с высокой шнуровкой, так ничтожно отличающихся друг от друга, что он всегда принимал их за одну. Кёниг подошёл и выжидающе остановился рядом. Элай разглядывал светло-серые ботинки с треугольными пряжками из белого золота, а потом обречённо поднял глаза на короля. — Хаас… я устал. Несколько секунд король размышлял. — Хотите вернуться в спальню? — спросил он. Элай сразу же вспомнил эти бездушные холодные встречи, гнилое отвращение, которое он потом подолгу испытывал сам к себе, и это мёртвое, разрушающее чувство бессмысленности. Он уверенно покачал головой. — Тогда что вы хотите? Элай безнадёжно усмехнулся, скривив один уголок губ. — Хочу, чтобы не было больно, — прошептал он. Кёниг подумал ещё немного — и наконец взвешенно кивнул: — Значит, сегодня не будет.