Цепи Гименея

Краузгарт лежал в двух часах езды на юго-запад, в самой тихой и безопасной части королевства. С трёх сторон его окружали неприступные ребристые скалы с редкими островками ощерившихся деревьев, а на север уходила единственная дорога, соединяющая его прямиком с Этингером. Невозможно было попасть сюда, не проехав столицу насквозь. Город, стоявший в тени самого Этингера, не нуждался ни в мрачных крепостных стенах, заслонявших облака, ни в уродливых бездонных рвах; на дорожках между невысокими ровными домами лежал светлый камень. Даже под ноябрьским небом повсюду сопровождало приятное ощущение простора, хотя весь город легко можно было обойти пешком за световой день. Элай ещё не пробыл здесь и недели, а уже успел проникнуться к Краузгарту искренней крепкой симпатией и в глубине души даже немного жалел, что столько времени из чистого принципа игнорировал свои собственные земли, полученные тогда перед свадьбой вместе с титулом. Сердцем господского особняка был открытый дворик с круглым каменным фонтаном и плотными кустами редкой лиловой асхении, которые украшали каждую из шести дорожек, сходящихся, а затем расходящихся в центре. Сегодня Элай проходил его уже в третий раз. Он пересёк двор насквозь, приподняв воротник от колкого ветра и стараясь не попадать под ледяные брызги фонтана, покосился на мраморный циферблат на башне, где к длинной стрелке прицепилось пару скукоженных листков, и нырнул в холл. У входа в малую залу его уже ждала принцесса Катерина, скрестив руки на груди и нетерпеливо постукивая по полу носком сапога. Подходя, Элай окинул её взглядом. Она была облачена в практичный тёмно-красный костюм с просторной шёлковой рубашкой и широкими клетчатыми шальварами, а вот сапоги на ней были неудачные — мыс слишком вытянут да высоковат каблук. Хотя для первого раза было нестрашно: в малой зале пол был выложен ровными прямоугольными плитами с хорошо замазанными швами, и оступиться было негде. — Может, не нужна мне женщина, Элай?! — сердито спросила Катерина вместо приветствия. — Которая, к тому же, опаздывает!.. — Немного терпения, Ваше Высочество, — улыбнулся Элай, открывая дверь и пропуская её в залу. — Вы не пожалеете, она отличный фехтовальщик. — Какая разница! Нет никаких — как вы интересно выразились — особенностей женского боя. И женщина, и мужчина одинаково держат меч в руках!.. Почему вы ухмыляетесь?! — Когда злитесь, вы очень похожи на свою мать. — Не говорите со мной, как с ребёнком! Я старше вас. Или мне достаётся ваше снисхождение, только потому что я женщина?! К счастью, в этот момент дверь противоположного входа распахнулась, и в залу вошла слегка запыхавшаяся леди Джейн. Вместо доспехов на ней был кожаный дублет с высоким воротником, закрывающим шею до самого подбородка, а подмышкой она зажимала меч в потёртых, совсем выцветших ножнах. Она подошла к ним быстрым шагом и низко поклонилась: — Простите за опоздание. Я к вашим услугам, Ваше Высочество. Катерина сделала вид, что не заметила её появления, и опять обратилась только к Элаю: — Признайтесь, Элай, что сами вы просто боитесь тыкать мечом в королевскую племянницу! Дядя Отто тоже боялся. Я несколько раз его просила — он отказал. — Ваше Высочество, я к вашим услугам, — повторила леди Джейн громче. Катерина наконец снизошла до надменного взгляда из-под ресниц, который, впрочем, тут же смягчился. — Я видела вас в саду, когда упражнялась с мечом, — заявила она. — Вы шпионите за мной, леди? — Уверяю вас, Ваше Высочество, это совпадение. Голос Джейн стал немного нервным, и принцесса ехидно сощурилась: — Уже третье за неделю? — не дожидаясь ответа, она снова повернулась к Элаю: — Хорошо, я попробую с ней. Но если она мне не понравится, вы будете тренировать меня сами! Закрывая за собой двери залы, Элай изо всех сил надеялся, что ему не придётся ни о чём жалеть. Он уже давно знал, что его рыцарь питает к старшей принцессе определённого рода интерес, но всё же полагался на её порядочность. Сам он даже при всём рвении не смог бы выполнить настойчивую просьбу Катерины, с которой она, как клещ, вцепилась в него ещё в Этингере. Он уважал право женщин носить оружие и даже, при должном умении, пускать его в ход, но королю новое увлечение племянницы было совсем не по нраву, а Элай хотел иметь как можно меньше отношения к тому, что вызывает его раздражение. Он опять пересёк двор, уже по привычке оглянувшись на часы, свернул в главный холл и чуть не столкнулся с двумя молоденькими стряпухами, которые волочили огромную корзину спелой калины, взявшись за ручки по бокам. Одна попыталась обойти его слева, другая — справа и чуть не выпустила ручку со своей стороны. Девушки засмеялись; Элай, тоже улыбнувшись, аккуратно обошёл их, вжимаясь спиной в колонну, и ускорил шаг. Филипп стоял на площадке парадного входа, устремив взгляд вдаль и положив руку на эфес меча, словно позировал для портрета. Было ещё только без четверти, но принц, судя по обветренным щекам и красным, слезящимся на ветру глазам, ждал тут уже давно. — Здравствуйте, Филипп, — кивнул Элай, встав с ним вровень. — Тоже вышли встретить кортеж? Филипп тут же вжал голову в плечи и опустил глаза, в одно мгновенье превратившись из статного наследника в согбенного нервного подростка, готового к тому, что сейчас его станут ругать. — Я решил, что теперь… это вроде как моя обязанность? — пробормотал он тихо. — Ну… как хозяина. — Вы всё правильно сделали, — одобрил Элай, мягко коснувшись его ссутуленной спины. Филипп нехотя распрямился, а Элай в очередной раз подумал, что мальчишка всё же оказался не так глуп, как ему казалось вначале, просто был трусоват и очень в себе не уверен. За свои четырнадцать лет он первый раз уезжал куда-то без матери, и, наверное, если бы принцесса Катерина не вызвалась составить ему компанию, он бы в жизни не сдвинулся с места. На подъездной аллее поместья появился кортеж из четырёх чёрных карет с этингерским гербом, и Филипп резко засуетился. Вначале он хотел спуститься, но, уже поставив ногу на первую ступеньку, вдруг одёрнул, как от ледяной воды, встал прямо и приосанился, будто король мог видеть его от самых ворот. Потом, спохватившись, опять подался к лестнице, но в последний момент передумал и снова замер на площадке, вцепившись в собственный меч. Кортеж плавно выехал на круг, огибающий фонтан с двумя хрустальными аистами, и из-под колёс разлетелась стая зазевавшихся голубей. Элай сошёл по лестнице вниз, дождался, пока кареты остановятся у подножья и, опередив лакея, шагнул к третьей от начала и сам распахнул дверцу перед королём. Выйдя из кареты, Кёниг задержался на нижней ступеньке на несколько секунд, словно затем, чтобы замерший в поклоне Элай успел рассмотреть его сапоги — сегодня высокие ботфорты из землисто-серой змеиной кожи с точёным каблуком, увенчанные мощными прямоугольными пряжками. Элай непроизвольно облизнул губы. Не проронив ни слова, Кёниг поднялся по лестнице, также молча прошёл мимо бормочущего приветствие Филиппа, словно его здесь и не было, и скрылся в холле. Следом за королём в поместье потянулась охрана, слуги, возглавляемые Августом, а замыкали шествие нагруженные сундуками носильщики. — Он даже не посмотрел на меня, — угрюмо проговорил Филипп, когда Элай вернулся на площадку. — Зато он к вам приехал. — Он приехал не ко мне, а к вам, — возразил принц с капризной обидой в голосе. Элай вздохнул. — Филипп, будьте в себе увереннее. Вы будущий король. После этих слов мальчишка совсем сник: — Матушка написала, что ему не понравилось, что вы подарили мне Краузгарт. Он думает, я всё испорчу. — Пока что вы отлично справляетесь. Наместника здесь не слишком любили, шансы у вас хорошие. А что до короля, то если бы ему что-то не нравилось, то сейчас не он был бы здесь, а вы — в Этингере. Его визит можете считать одобрением. Элай проводил глазами последних слуг, вчетвером тащивших вверх по ступеням огромный вытянутый сундук, в котором что-то тяжело перекатывалось, ударяясь о стенки. — Но матушка говорит, что он не стал возражать, только потому что вы за меня попросили. — Вы переоцениваете мой вклад. Ваша матушка тоже принимала участие в переговорах. — Но её он никогда не слушает. А вас — да, — обиженно бросил принц. — И ещё матушка говорит, что Краузгарт… — Краузгарт теперь ваш, — оборвал Элай. — И он будет таким, каким вы его сделаете. — А если я не смогу сделать его хорошим? Элай усмехнулся: — Ну, как говорит ваш августейший дядя, если вы сегодняшний лучше себя вчерашнего, значит, жизнь движется в нужную сторону. Просто старайтесь, Филипп. Этого пока будет достаточно. *** Часы в глубине поместья пробили полночь, и Элай с надеждой поднял голову, до этого склонённую к потёртому паркету, который он бессмысленно разглядывал последние полтора часа. Но Кёниг только пошевелился, царапнув обнажённый бок острой пряжкой сапога, и перевернул очередную страницу книги, которую читал с момента его прихода. Элай медленно повернул подбородок в одну и в другую сторону и аккуратно потянулся лопатками назад, ещё сильнее ощущая на пояснице давящую тяжесть. Он попытался занять себя мыслями о книге, которая почему-то так увлекла короля, но думать совсем не получалось: от напряжения локти уже подламывались, а из мокрых подмышек по рукам противно стекали капли пота. Скупой удар часов отмерил четверть первого. Наверное, глава как раз подошла к концу, потому что Кёниг наконец захлопнул книгу и отложил в соседнее кресло. Потом сам потянулся, сцепив руки в замок, и не спеша снял с него ноги. Сжав зубы, Элай осторожно выпрямился; на тёмном полу остались влажные следы его ладоней. Он сел на пятки и жадно втянул ноздрями душный воздух переговорной комнаты, которую сегодня приспособили для их встречи. Почти всю мебель отсюда вынесли, и теперь её место занимали продолговатые узкие столы, складные стойки с развешенными плетьми и кнутами, и даже одно крупное орудие громоздилось у входа. Оно походило на высокую вытянутую скамью, только сверху к ней, вместо сиденья, был приколочен хорошо отшлифованный треугольный брус. Вращая сведёнными запястьями, Элай задумчиво огляделся. — А те, кто это сюда ставил, не задавали вопросов? — спросил он. — Не успели, — мрачно хмыкнул Кёниг. — На самом деле всем плевать, что творится за дверью вашей спальни. Сношайте хоть гусей — они вам простят и это, пока вы добываете одну победу за другой. — А если проиграем? Кёниг недовольно посмотрел на него сверху вниз: — Точно хотите сейчас говорить об этом? — Нет, не хочу. Элай скосил глаза на его ноги: левая лежала поверх правой и слабо покачивалась в такт пульсу, а начищенный мыс сапога призывно блестел переливчатой змеиной кожей. Не удержавшись, Элай протянул руку и неторопливо огладил подъём, перетянутый чешуйчатым ремешком, потом повёл ладонь вверх, цепляя кончиками пальцев шершавую шнуровку. Кёниг шумно вдохнул и пошевелился так, будто ему вдруг стало неудобно сидеть в этом кресле. Дойдя до колена, Элай вновь поднял на него глаза: — Чем угодить вам сегодня? Кёниг кивнул на стойку напротив зашторенного окна: — Принесите баскарский. Элай поднялся на ноги, ощущая назойливое покалывание во всём теле, подошёл к стойке и снял совсем ещё новый, неотбитый кнут из баскарской кожи, кончающийся тяжёлой толстой рукоятью. Помяв его в руках, он снова опустился на колени, подполз к креслу и положил кнут к ногам короля. Но прежде чем Кёниг успел наклониться за ним, Элай сам подался вперёд и, обняв щиколотку, прильнул губами к узкому чешуйчатому голенищу. Змеиная кожа была мягкой, податливой, немного согретой теплом человеческого тела. Не отрываясь, Элай спустился вниз к пряжке, ощущая губами каждую выпуклую чешуйку и каждый изгиб. Сапоги были вычищены, но не смазаны, будто специально, чтобы запах смазки не перебивал запах свежей кожи, от которого у Элая всегда чуть кружилась голова. Кёниг шевельнул ногой, заставив его отстраниться, и высоко поддел подбородок носком сапога. — Хотите развлечь меня чем-то ещё? — спросил он вкрадчиво. Элай крепче прижался кадыком к толстой рельефной подошве, с удовольствием глядя, как топорщится тонкая шерстяная ткань на штанах короля. — Мой король желает долгую прелюдию? — усмехнулся он глухо, а потом наклонил голову и длинно провёл языком по краю его подошвы до самого каблука. Кёниг оттолкнул его и встал, порывисто расстёгивая ремень. — Откройте рот. — Вам и такое нужно?.. — Открывайте, — повторил Кёниг хрипло. Он вытянул руку вперёд, и Элай привстал на коленях, покорно подставляя макушку под тяжёлую ладонь. — Я готов, но позвольте мне самому, — спокойно попросил он, поднимая глаза. Кёниг разжал пальцы. — Давайте, только… — Без резких концовок, я помню, — произнёс Элай, и, покосившись перед собой, осторожно усмехнулся: — Только я первый раз это делаю. Вы рискуете его лишиться. В глазах короля мелькнул довольный блеск; он с силой провёл костяшками пальцев поперёк его скулы. — Значит, оба рискнём. *** С утра Кёниг одарил принца Филиппа короткой двадцатиминутной аудиенцией, небрежно втиснутой между завтраком и сборами к отъезду. Элаю даже не хотелось вникать, что именно сказал король своему будущему преемнику, но мальчишка выходил от него бледный, с поджатыми губами и выражением угрюмой решимости на лице. Сам Элай вернулся в Этингер тремя днями позже. Возможно, и не стоило вот так сразу бросать целый город на нерешительного подростка, но он не видел другого способа доказать королю, что Филипп вполне способен себя проявить, если только дать ему чуточку свободы. Велев Яну разбирать вещи, первым делом Элай отправился на конюшню проведать скучающего без него Витязя. Коня он обнаружил в самом дальнем углу денника впритирку с Афиной, с которой они, будто два заговорщика, стояли свесив головы друг к другу. На воротах Афининого денника ключ от замка, стек и перчатки — всё теперь висело с левой стороны. Увидев его, Витязь оживился, но Элай только угостил его печеньем и рассеянно поводил гребнем по гладкой светло-серой гриве. Афина в это время беспокойно косилась на них сквозь решётчатую перегородку, хлеща себя хвостом по ногам — ей тоже было скучно. После ранения Кёниг почти всё свободное время тратил на восстановление фехтовальных навыков и нечасто появлялся в конюшне. Обратный путь Элай решил проделать через открытую галерею, опоясывающую Северный двор. Проходя мимо пустующей арены, он почему-то увидел внизу троих королевских ассистентов, хотя в этот час тренировка короля должна была быть в самом разгаре. Когда он спустился и подошёл к ним, двое испытывали на деревянных мишенях арбалет, смастерённый когда-то мастером Отто, а третий, самый рослый, по имени Чавиш, скрючившись на лавке, читал книгу с замусоленными страницами. — Почему вы не в зале? — спросил у него Элай. — Мы туда больше не допущены. У короля новый партнёр, — ответил Чавиш, поправляя круглые очки на носу. Элай заметил, что текста в его книге очень мало, зато разворот почти целиком занят похабным изображением голой девицы. — И кто же? — нахмурился Элай. — Откуда нам знать? Мы же уличные скоморохи, — буркнул Чавиш и снова уставился в книгу. *** Личный тренировочный зал короля — просторный, светлый и немного вытянутый в длину — располагался выше его апартаментов, на самом пике Северной башни. Элай несколько минут стоял перед закрытой дверью, слушая звуки ожесточённого боя, доносящиеся изнутри. Иногда приглушённый лязг стали и частый скрип подошв прерывались тихими невнятными репликами, но второй голос Элай не узнавал. Он с сомнением поглядел на дверную ручку. Вряд ли Кёниг хотел бы, чтобы он вообще здесь находился. Если бы за эти пару месяцев ему удалось добиться успехов, которыми можно похвалиться, он бы уже давно захотел опробовать на Элае свой новый тренировочный меч с рукояткой, собранной специально под левую руку. Клинки вновь встретились друг с другом, послышалась серия быстрых ударов. Элаю наконец надоело рисовать этот воображаемый поединок у себя в голове, он тихо приоткрыл дверь и аккуратно заглянул в появившуюся щель. Окна зала упирались в пол, но с такой высоты в них не было видно ни города, ни торчащих вдали гор — только бесцветное небо с размытым светлым пятном вместо солнца. На его блёклом фоне две тёмные фигуры непрерывно кружили в центре зала, подступаясь ближе к друг другу, и когда их клинки почти беззвучно соприкоснулись, король атаковал. Элай сразу отметил, что левой руке не хватает плавности, движения выходят ещё не так отточено, а накладка на правом плече, плотно фиксирующая покалеченную руку к туловищу, мешает держать баланс. Однако по скорости Кёниг мало чем уступал себе прежнему. Вначале его противник только защищался, подняв меч и отступая мелкими проворными шагами, но потом вдруг сделал резкий выпад, больше похожий на змеиный бросок, луч света полоснул по его лицу — и Элай с удивлением обнаружил, что король бьётся с палачом. Он глубже засунулся в зал, чтобы ничего не пропустить. Ход поединка переменился, теперь нападал только Пастор, заставляя Кёнига самого отступать и обороняться. Он балансировал на самых кончиках пальцев, сильно раскачивая торс, двигал меч короткими рывками — и Элай тотчас узнал боевой стиль наёмников. Кёниг не давал ему доминировать, на каждый выпад отвечал мощным секущим ударом, но было видно, как нелегко ему приходится: пот струился по разгорячённому лицу, серая рубашка пятнами липла к телу. Но чем дальше Пастор теснил его от центра, тем яростнее и злее становились его удары. Сейчас они с королём были абсолютно на равных. Элай был так заворожён этим поединком, что, позабыв об осторожности, даже переступил порог зала. Но тут всё внезапно оборвалось: Кёниг рванул по диагонали вниз, атаковал справа, но палач молниеносно сбил его меч и сам шагнул вперёд. Оба замерли. Королевский клинок почти касался шеи Пастора, зато кончик его лезвия смотрел прямо в сердце короля. Они одновременно опустили оружие. — Ты опять поддался, — протянул Кёниг недовольно. — А ты бился вполсилы, — хмыкнул палач. Элай быстро отпрянул назад и попятился к лестнице. Он практически бегом спустился на несколько этажей, здесь перешёл на шаг, восстанавливая дыхание, а в картинном холле повернул к покоям мастера Франзена. Когда он пришёл, старик сидел на кушетке, густо намазывая колено какой-то мутно-зелёной дрянью, от которой пахло тиной и водорослями. — Подагра опять разыгралась, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд. — А он об этом знает? — спросил Элай. — О чём? — вскинулся Франзен. — О том, что я старик, переживший двух королей и три войны? Думаю, догадывается! — И собираетесь на четвёртую? Вы до фронта не доедете — развалитесь по дороге. — Не вашего это ума дело, господин Мэйлиан, — ответил Франзен ворчливо. — С чем пожаловали? Из Франзена удалось вытянуть немного: Пастор родился в замке, был сыном поварихи и в семь лет осиротел. Как именно они с Кёнигом познакомились, почему вдруг сблизились и начали играть вдвоём, он не знал и никогда не пытался выяснить. Никто им этого не запрещал, вот и Франзен тоже не обращал внимания. — Тихий, невыразительный мальчик, — пожимал плечами старик, заматывая воняющее болотом колено в шерстяной шарф. — Я не мог сказать о нём ничего плохого, но и хорошего тоже. Немного повзрослев, они взялись за мечи — с тех пор так и тренируются вместе. Только теперь мы стараемся не придавать это огласке. Вы же понимаете… — Но раз он не из гильдии палачей, каким проклятьем его занесло на эту должность? — удивился Элай. — Королевским указом. — Когда? Франзен наморщил лоб: — Дайте-ка подумать… Да уж лет двадцать назад. Сначала король взял его к себе телохранителем, но не прошло и полгода, как Пастор оказался там, где остаётся и сейчас. — Что между ними произошло? — Я не знаю всех подробностей, господин Мэйлиан, — нахмурился старик, — тогда шла бурная подготовка ко Второй кастель-аркской войне, и было не до того. В конце концов, кому-то же должны были дать в руки топор палача. Этот разговор породил больше вопросов, чем ответов, и на другой день Элай снова поднялся на самый верх Северной башни. На этот раз он, прячась за колонной, дождался, пока Кёниг покинет тренировочный зал, а потом тихо вошёл внутрь. Пастор, укладывая свой меч в жёсткий кожаный футляр, повернул голову на звук его шагов. — Господин граф. Тоже пришли размяться? Так вы не стесняйтесь, — он указал подбородком на стену, во всю ширину занятую всеми видами оружия для ближнего боя. — Что предпочитаете, меч? Элай ничего не стал отвечать. Молча подтянув рукава рубашки, он снял со стены сверкающий лируанский клинок с изящной гравировкой на эфесе и шагнул к центру зала. — Прекрасно, а я, если вы не против, возьму два базелярда, — сказал Пастор, беря со стойки два длинных кинжала с резными каменными рукоятками, заточенные с обеих сторон. Он поманил Элая за собой вглубь зала, где стояла тесная круглая арена с полметра высотой, обтянутая чёрной тканью. — Попробуйте-ка здесь, — предложил он, — только разуйтесь. Недоверчиво глянув на него, Элай расшнуровал ботинки, скинул их, торопливо наступая носками на пятки, и вскочил на арену. И тут же покачнулся — под ним была вода. Он стоял будто бы на гигантском плоском бурдюке, где от малейшего движения под натянутым кожаным брюхом прокатывались зыбкие волны. Пока он пытался приноровиться, Пастор тоже разулся и босой шагнул на арену. От каждого его шага поверхность колебалась и, словно расходящиеся на воде круги, выталкивала Элая к краю. Крепче перехватив меч, он дождался, пока вода под ним немного успокоится, и кивнул палачу. В отличие от Кёнига, на короткой дистанции тот был на своей территории, и Элай со своим мечом вмиг показался себе медлительным и неуклюжим. Два выпада — и острие базелярда ткнулось ему в горло. — Убиты, — бесстрастно сообщил Пастор. Элай попытался ударить сам, но потерял равновесие, и кинжал палача снова упёрся ему в лицо. — Убиты,— произнёс Пастор всё тем же невозмутимым голосом. — Чёрта с два вы палач, — процедил Элай, отступая. Пастор вдруг сделал ещё один быстрый жалящий выпад. Элай успел вскинуть меч и отбить один кинжал, но второй просвистел мимо его уха, задев кончики волос. — Снова убиты, — объявил Пастор. — Желаете продолжить? Закончив с бесславным счётом шесть к двадцати, Элай сходил с арены измочаленный и весь мокрый насквозь, зато чертовски довольный. Стёртая кожа на ладонях, заплетающиеся ноги и полный штиль в голове — мертвецкая усталость, какая бывает только после хорошей битвы. Сев на край стола и получив от Пастора чистое полотенце и бутылку воды, Элай прикончил её в три глотка — и только тут осознал, как же ему в последнее время всего этого не доставало. Вытирая лицо и шею, он кивнул на арену: — Король своему трюку научился здесь? — Да, — скупо ответил Пастор; он заботливо паковал кинжалы в чехлы и даже не выглядел хоть сколько-нибудь уставшим. — Он часто с вами тренируется? — Сейчас каждый день. — Я гляжу, у этингерского палача полно свободного времени. Пастор вперился в него своими синими рыбьими глазами. — Никто не хочет быть преступником в Этингере, господин граф. Тюрьма пустует. А дезертиров и мародёров казнят сразу на фронте. Он вернул упакованные базелярды обратно на стойку и педантично поправил чуть выбившийся из креплений стилет, лежавший ниже. — А знаете, я всегда завидовал наёмникам, с которыми был в одной шайке, — заговорил Элай. — Дядя учил меня по классической школе меча, а то, что творили они… Мне тогда казалось, что это какие-то волшебные трюки, которые нельзя повторить, только если ты не фокусник. Но я был слишком горд, чтобы просить их научить меня, продолжал упражняться как умел, а сам втайне скрипел зубами от досады. Пастор криво приподнял один уголок губ, по-видимому, имитируя любезную улыбку. — Вольный стиль подходит не всем, — произнёс он. — Но с вашим телосложением вам было бы нетрудно научиться. — А кто учил вас? — поинтересовался Элай, беря вторую бутылку воды. — Первый раз встречаю палача с бойцовыми навыками. Кривая улыбка на веснушчатом лице сделалась чётче. — Меня учил наёмник, которого послали за головой короля. Элай от удивления опустил бутылку и чуть не поставил её мимо стола. — Он что, успел научить вас перед тем, как его казнили? Пастор посмотрел на него с молчаливым разочарованием, словно версия, озвученная Элаем, на корню загубила всю соль этой истории. — Чёрт, да расскажите же! — не выдержал Элай. Пастор пожал плечами. — Вскоре после того, как король взошёл на престол, его заказала одна религиозная группировка. Они называли себя кишметами. Нашли юного балбеса без клёпок в голове — и отправили в замок. Ему удалось пройти всю охрану, а остановили его уже у самой спальни. Никто и никогда не заходил так далеко. — И король его не казнил? — Король его перекупил. Сейчас он состоит у него на службе, — Пастор видно ждал, что Элай сам озвучит это имя, потому что нетерпеливо пояснил: — Это начальник стражи. — Фидлер?! — Элай подался вперёд. — Да быть не может! Вы не шутите? Сколько же ему платят?.. — Столько, сколько у кишметов никогда не будет, — хмыкнул палач и неожиданно развернулся, чтобы уходить. — Стойте, погодите! — Элай вскочил со стола, но запутался ногами в полотенце, которое кинул на пол. — Не уходите, расскажите что-нибудь ещё. Палач бросил взгляд на часы. — Что, висельники заждались? — не удержался Элай. — Или не все винтики в коллекции короля протёрты? Это вы её собирали? — Нет, я просто знаю, как долго сохранять железо и дерево в должном состоянии, — сухо ответил палач. — Прощайте, господин граф. — Простите, — сказал Элай серьёзно. — Я злюсь на вас по привычке, но это неправильно. Я только хотел сказать, что если вы располагаете временем… — Я не могу здесь остаться. Но вы можете пойти со мной. Если не боитесь, конечно, — добавил он, ухмыльнувшись. — Куда, вы хотите, чтобы я с вами пошёл? — Я покажу вам свою коллекцию. Элай скривил рот в невесёлой улыбке и устало покачал головой: — Пожалуйста, увольте. — Обещаю, она понравится вам больше, чем коллекция короля, — заверил палач. *** Элай думал, что страшно уже не будет, но от запаха холодного спёртого воздуха, которым потянуло от входа в подземелья, едва они начали спускаться по крутой лестнице, в животе всё равно закопошилась лёгкая паника. На мгновенье он пожалел, что опрометчиво согласился на сомнительное предложение, однако возможность сблизиться с человеком, которого Франзен назвал другом короля, подкупала, и поступить иначе он не мог. Элай сосредоточенно смотрел в рыжий затылок идущего впереди палача, не позволяя себе потонуть в воспоминаниях, которые предпочёл бы стереть насовсем. Внизу долго идти не пришлось: Пастор свернул к первой же двери справа и, звякнув ключом, принялся нашаривать в темноте замочную скважину. Элай оставался снаружи, пока он искал в потёмках огниво и один за другим зажигал расставленные на столах фонари. Только когда свет второго фонаря осветил всё целиком, Элай перешагнул порог. Коллекция Пастора занимала объёмистую сводчатую комнату с высоким потолком. Аккуратно и ровно, строго друг под другом, с точно отмеренными промежутками здесь висели редкие, старинные мечи и луки, кинжалы и копья, булавы и палицы. Все виды оружия, которые когда-либо придумал человек, казалось, заняли свои места в тщательно подогнанных под них креплениях, вкрученных в серые каменные стены. Пока Элай крутился на месте, вертя головой, Пастор нежно вынул меч чернёной стали с крупным рубином на эфесе и протянул ему: — Этому клинку три тысячи лет. Его называли Зафиром. Найден на раскопках в Гицели. Элай подставил ладони, которые тут же просели под приятной тяжестью прохладного металла. — А это копьё, которым был заколот Святой Илоний, — Пастор указал пальцем под самый свод. — А из этого лука учился стрелять король Рихтер Первый. Пастор продолжал снимать со стен и протягивать Элаю один экспонат за другим, и вскоре у него в руках побывали и составной плоский лук с изогнутыми кривыми рогами, принадлежавший императору Ниа, и западный серебряный пернач времён шернских походов, и даже древние малахитовые дротики из Найду, которые он однажды видел на гравюре в книге. Едва ли в логове палача часто бывали гости, способные оценить его коллекцию по достоинству, поэтому Пастор как мог пользовался моментом. Элай ходил за ним от стены к стене, только успевая подставлять ладони и восторгаться вслух и про себя. Палач его не обманул: коллекция была поразительной. Прогулка по оружейному музею подошла к концу лишь спустя полтора часа. Элай думал, что на этом они и распрощаются, но Пастор, видно вжившись в роль гостеприимного хозяина, внезапно предложил ему выпить. Элай хоть и не испытывал здесь, внизу, должной беззаботности, с какой обычно принимают такие приглашения, отказываться счёл недальновидным. Спустя десять минут они сидели в каморке палача — маленьком кабинете за дверью напротив — и пили из потрескавшихся чашек мутную облепиховую настойку, бутыль с которой обнаружилась у Пастора в погребе среди банок со спиртом, медовухой и пучками каких-то посеревших трав. Сперва Пастор рассказывал, как начал собирать свою коллекцию ещё в подростковом возрасте и чего ему стоило добыть некоторые экспонаты. Когда разговоры об оружии иссякли, Элай попытался ненавязчиво выяснить что-то о том времени, когда Пастор сам был королевским телохранителем, но разговор свернул куда-то не туда, и вот они уже беседовали о погребальных обрядах Западных племён. Вернее, ораторствовал один только Пастор, а Элай вынужден был переживать очередной долгий и нескончаемо мрачный рассказ, посвящённый смерти, боли и страданиям. — Когда древние идовоны хоронили своих правителей, каждому вождю доставался пещерный склеп, закрытый плоским круглым камнем, — говорил Пастор, в очередной раз наполняя их чашки. — До сих пор неизвестно, как им удавалось добиться такой идеальной формы. На надгробном камне разрешалось высечь только одно слово, по которому вождя будут помнить потомки. Не имя, не даты жизни или смерти, а всего одно слово. — А кто выбирал это слово, жена? — спросил Элай для поддержания беседы. — Нет, выбирали все люди, которые его знали. — Коллективное творчество? — Самая непредвзятая форма человеческой деятельности. — Скажите это королю, — фыркнул Элай. Он плеснул в рот остатки настойки и поморщился. — Интересно, что написали бы на этом камне про него? — А про вас? — Написали бы «Дурак». Элай с удивлением обнаружил свою чашку снова наполненной мутно-рыжей жидкостью. Настойка оказалась гораздо крепче, чем он думал, и хмель уже здорово ударил в голову. Он взглянул на Пастора, но синие рыбьи глаза, напротив, оставались ясными и яркими. — Вы каждый день его видите, — сказал Элай негромко. — Думаете, он ещё сможет биться как раньше? Пастор сделал аккуратный глоток и, развернувшись на табурете, прислонился затылком к стене. — Я не знаю, сколько времени пройдёт, прежде чем он решится вас вызвать, но он очень быстро восстанавливает форму, — Пастор помолчал. — Хотите моё мнение, господин граф? Вам его не победить. — Воодушевляющая развязка, — Элай усмехнулся в чашку. — Вы пытаетесь одолеть его на дистанции, где он сильнее. Но чтобы нанести один точный удар, нужно подпустить его ближе. А для этого он должен поверить, что уже вас победил. — Вы меня за кого держите? Думаете, я не пробовал? Он все мои обманки считывает ещё до того, как я успеваю начать. — Значит, вы были не очень убедительны. — Буду стараться лучше, — хмуро пообещал Элай и сделал ещё два крупных глотка. Настойка, ко всему прочему, была вкусной и пилась очень легко. У него слегка задвоилось перед глазами, и он подумал, что нужно бы уже остановиться, распрощаться и идти к себе, пока он ещё может подняться по лестнице без риска скатиться с крутых ступеней. Но вместо этого спросил: — Почему он выбрал именно вас? — Ему всегда нужен был сильный противник. Слабаков побеждать неинтересно. Элаю почудился в этих словах какой-то неприятный намёк. — По-вашему, я слабак? — он прищурился; веснушчатое лицо палача перестало двоиться. — Или это он так считает? Что же он тогда со мной связался? — Вы сами выиграли его на турнире, — напомнил Пастор. — Или уже не рады? — Да пошёл он к чёрту! — взвился Элай. — Раз он сильнее, так и выиграл бы свой проклятый турнир — и сосал бы сам у себя! Пастор беззлобно рассмеялся, а Элай, поняв, что сказал лишнее, снова поднёс к губам чашку с настойкой — под рукой больше ничего не было, чтобы заткнуть себе рот. — Извините, господин граф, — примирительно сказал Пастор, снова подливая ему настойки, — на самом деле он ничего такого не говорил. Он вообще не говорит про вас. — Тогда и вы идите к чёрту, — Элай махнул нетвёрдой рукой. Стадия пьяной злости прошла, и ей на смену как всегда явилась хандра. Элай вдруг подумал, как же давно он не напивался вдребезги. Последний раз, пожалуй, в Кельине — и то всё случилось не по его воле и, к счастью, быстро закончилось. Он вспомнил, как лежал на холодном полу ванной комнаты, греясь о Волду, и жалел себя, распуская сопли. Ему стало стыдно и снова жалко себя, и он выпил ещё. — Вы жалеете? — раздался голос словно из-за завесы тумана. Элай не сразу понял, о чём его спрашивают — бутылка подходила к концу, как и его способность соображать. — Жалеете, что выиграли турнир? — уточнил Пастор. — Я об этом так не думал, — признался Элай. — А думали о том, что если бы вы проиграли и вернулись в Романский край, или если бы никуда не поехали вовсе, сейчас вы были бы мертвы? — Что? — Элай вскинул чугунную голову. — Нет!.. Почему? — Из-за лихорадки, — пояснил Пастор. — Я помню, что там случилось! Я каждый день про это помню… Но всё не обязательно закончилось бы так. Пастор подпёр щёку ладонью и воззрился на него с интересом. Вот теперь Элай видел, что и его глаза наконец заволокло мутной хмельной пеленой. — То есть вы думаете, что единственный человек из всего королевства смог бы выжить — и этим человеком непременно оказались бы вы? — Чёрт… — Элай крепко зажмурился и с силой потёр веки. — Да не думаю я об этом такими словами, ясно? Я просто считаю, что ничего не предрешено. Всё не обязательно будет так, пока ты так не сделаешь… — он запнулся и неуверенно посмотрел на Пастора. — Вы что, волюнтарист? — спросил тот. — А что, можно как-то иначе? Если всё уже известно наперёд, расписано, начеркано где-то на ладонях или среди звёзд, то какой во всём смысл и ради чего тогда жить? Пастор тихо присвистнул и налил ему и себе ещё по полчашки. — В ваши годы я так сложно не мыслил. — Я думал обо всём этом ещё в детстве, — Элай передёрнул плечами. — У моего дяди была огромная библиотека. Больше всего я любил читать приключения. А там в каждой книге всё об одном. Я читал — и думал: разве Тун Талусс не остался бы лежать в своей пещере, если бы наперёд знал свой конец? Или храбрый капитан Артен направил бы свой корабль в Глухие воды, знай он, чем кончится его путешествие?.. — Но будущее в любом случае вас настигнет, — возразил палач. — Вы лишь выбираете, в какой рубашке его встретить, с каким напитком в руке и с каким настроением. — Страшна не сама смерть, а определённость, — Элай отпил настойки, уже почти не чувствуя её вкуса, только что-то кислое на языке, и вдруг признался: — Я сбежал из дома, потому что не хотел умирать там, где родился. — Интересно, — проговорил Пастор, тоже делая глоток. — То есть вы покинули дом не в поисках лучшей жизни, как это обычно делают люди, а в поисках места, где бы умереть? Так вы приехали куда нужно! Пастор тоже был уже изрядно пьян — его выдавали слишком влажные глаза и дёрганые нечёткие движения. Но Элай достиг этого состояния значительно раньше, и сейчас мысли понемногу начинали приходить в порядок. — Если бы, — сказал он печально. — Знание, что я умру в Этингере, меня не успокаивает и не делает счастливей. Здесь тоже всё уже определено. Я жалею, что вообще уехал из Флиппейи, — добавил он совсем тихо и залпом допил то, что оставалось в чашке. — Но тогда быть счастливым вам не суждено, — серьёзно заключил палач. — Даже если всю жизнь потратите на поиски нового места, чтобы умереть, всё равно умрёте не там, где хотели бы. — Возможно, — не стал спорить Элай. На него вдруг грузно навалилась усталость, копившаяся весь этот слишком насыщенный день. Ему захотелось очутиться наконец в своей спальне и бревном рухнуть на кровать, даже не снимая ботинок — и пусть Ян сам корячится и, кряхтя, вертит его, раздевает и натягивает пижаму на немытое бесчувственное тело. Элай уже хотел было встать и как-то попрощаться, но неожиданно дверь распахнулась, и в каморке возник рослый плечистый парень с чёрными кудрями, которого Элай сразу узнал и без маски. Парень ткнул себе пальцем куда-то за спину, лаконично пояснив: — Там это… — Завтра, — Пастор покачал головой, — всё завтра. — Но там срочно, — воззвал помощник просящим тоном. — Разберись сам. Лицо, обрамлённое чёрными кудрями, сразу стало серьёзным и очень взрослым. Кивнув, помощник торопливо скрылся за дверью, а Элай, покачиваясь, встал с табурета. — У меня последний вопрос, — объявил он, чувствуя подступающую к рёбрам мерзкую икоту. — Вы часто побеждаете короля? Пастор задумался. — В тридцати семи процентах. — Ведёте счёт? — хмыкнул Элай. — Хорошо… Свободны завтра в десять? Хочу, чтобы вы показали мне, как вы это делаете. Пастор опять подумал, мутно глядя в свою кружку. — Лучше в одиннадцать.