Цепи Гименея

— Мэй-ли-ан!.. Мэй-ли-ан!.. Мэй-ли-ан!.. Вода в стакане дрожала. Сотни копий одновременно вонзались в землю — и от каждого удара по поверхности расходились круги. Элай смотрел на стакан, подняв правую руку над головой, пока Ян шнуровал на боку его доспехи. Полог шатра отодвинулся; на несколько секунд крики с улицы стали громче. — Господин Мэйлиан, — Франзен выглядел хмурым и встревоженным. — Прошу вас. Вы ещё можете отказаться. — Не тратьте время, — фыркнул Элай. — Я вам уже всё сказал. Если не выйду, то мы оба прослывём трусами: и король, и я. Должно быть, на поле произошло какое-то движение, потому что толпа вдруг взвыла, а затем продолжила скандировать ещё громче и отчаяннее: — Мэй-ли-ан!.. Мэй-ли-ан!.. Франзену пришлось повысить голос: — Умерьте ваши амбиции! Это не жёсткое требование, а всего лишь ритуал. — Но ритуалы же зачем-то придумываются, — возразил Элай. — Как, по-вашему, начнётся завтрашняя битва, если сильнейший воин королевства сбежит в последний момент? — Вы не единственный рыцарь, который может отстоять честь Этингера. Есть и другие, готовые… — Кто мой соперник? — перебил Элай, и Франзен поджал губы. — Рыцарь Валентино. Королевский фаворит, победитель всех придворных турниров, чемпион последних четырёх лет в Главном рыцарском турнире Кастель-Арка… — Скучно. Как он облачён? Чем бьётся? Старик замешкался. — Я не… — Старший командир Мэйлиан! — звонко крикнул мальчишка-оруженосец, заскакивая в шатёр. Элай поморщился. Он пока ещё не привык к своему новому званию; на его вкус, оно звучало чужеродно и громоздко. Следом вошли ещё двое слуг: один нёс шлем, другой — чёрный парчовый плащ с этингерским гербом. Они принялись суетиться вокруг Элая, слегка оттеснив Франзена. — Пусть хранит вас бог, — пробормотал тот, отступая к выходу. Элай затянул ножны на поясе, поправил застёжку плаща и поднял на старика глаза: — Бог забыл про Этингер, мастер Франзен. Когда он вышел на улицу, солдаты встретили его вспышкой рёва и топотом тысячи ног. Взметнулись в воздух копья и щиты с грозным быком — покровителем Этингера, и даже взлетели вверх шлемы, словно он уже выиграл и сражение за земли Феральты, и разом всю войну. Никто будто бы и не сомневался в исходе дуэли, которая ещё даже не началась. Оруженосец, восторженно глядя на него снизу вверх, широко улыбался и протягивал ему поводья. Витязь тоже был полностью экипирован, хотя лошади в дуэли не участвовали, и лёгкие лируанские доспехи навесили на него больше для порядка. Конь фыркал и то и дело встряхивал могучей шеей, словно пытался их скорее с себя скинуть. Отобрав у мальчишки повод, Элай оседлал Витязя и направил сквозь широкий людской коридор к центру поля, где его уже дожидался кастель-аркский рыцарь верхом на своём жеребце. Элай ехал медленно, скользя глазами по лицам провожавших его солдат. Это были уже совсем не те напуганные парни, которых он видел тогда на Бекасовом поле. Трёхлетняя война отпечаталась на их щеках глубокими старческими морщинами, неровной сединой в волосах, задубевшей и огрубелой от мороза и ветра кожей. В них больше не чувствовалось страха, словно они, как и сам Элай, давно уже пересекли рубеж, за которым ещё можно было чего-то бояться. На малодушие не осталось сил — в них кипел животный жестокий азарт и дикое, чистое желание победы. Элай вскинул над головой кулак — и толпа снова взорвалась протяжным воем, в котором едва угадывалось его собственное имя, имя короля и колышущееся по рядам: «Этингер! Этингер!». Элай знал, что позади него — на холме за шатрами, под растянутым тентом, — сидит тот, ради кого он сейчас ехал вперёд, чтобы пролить новую кровь. Ему даже казалось, что он чувствует на спине тяжёлый пристальный взгляд, но оборачиваться не стал. Элай пришпорил Витязя, и мальчишке-оруженосцу пришлось перейти на бег. Последние солдаты стояли шагах в ста пятидесяти от кромки поля. Здесь Элай спешился, вернул оруженосцу поводья, взял у него шлем и пошёл навстречу противнику. Кастель-аркский рыцарь тоже слез с коня, отослал своего оруженосца и направился к Элаю. Они встретились ровно посередине. — Адорио Валентино, — представился рыцарь, кивнув; говорил он почти без акцента. — Сегодня мне выпала честь сражаться за доброе имя моего короля Орсино и во имя моего королевства. Валентино был выше его почти на голову, широк в плечах и мускулист. Из-под жёстких наручей выглядывали крупные запястья с рельефными тёмными венами. Лицо у него было скуластое, с выдающимся вперёд раздвоенным подбородком; волосы выстрижены у висков, а на макушке забраны в короткий хвост. Элай молча надвинул шлем на глаза, развернулся и пошёл от центра поля, отмеряя положенные двадцать шагов. Остановившись, он вытащил меч и прошептал одними губами: — Я Элай Мэйлиан. Я рыцарь Флиппейи. *** Он ворвался в королевский шатёр, чуть не сбив с ног Августа. В висках его шумно стучало, и сердце грохотало как безумное. Кёниг поднялся навстречу, и Элай, пахнущий кровью, всё ещё пышущий жаром битвы, бросился к нему, на ходу жадно срывая с себя мокрую рубашку, хотел притиснуть к столу, но король остановил его, придержав за плечо, поднял руку к лицу и длинным движением размазал по его щеке попавшие на неё капли крови кастель-аркского рыцаря. В ответ Элай извернулся и с силой укусил его запястье — и тут же голова его дёрнулась от короткой жгучей пощёчины. И тогда он сделал то, о чём мечтал уже очень давно — подался вперёд, поднялся на цыпочки и, оттянув ворот белоснежной рубашки, вцепился зубами в нежную кожу у основания шеи. Во рту стало солоно. Он ждал, что Кёниг оттолкнёт его, но пальцы на его плечах сжались крепче. — Снимите накладку, — прошептал Кёниг ему на ухо. Элай разжал челюсти и отстранился, глядя на ровный красный след от собственных зубов. Он потянулся к широкому ремню, пересекающему торс короля наискосок и, пока не совсем понимая, для чего это делает, принялся вытаскивать конец из застёжки. Под накладкой обнажилось плечо, покрытое крупными искривлёнными шрамами; от кожи исходил сильный горький запах травяных лекарских мазей. Моншау хорошо знал своё дело, и открытая рана затянулась быстро, но бугристые рубцы вокруг неё всё равно были совсем тёмными, чёткими и ещё даже не начали бледнеть. Кёниг расстегнул ремень на штанах, вынул его из шлёвок и обмотал конец вокруг правой ладони. — Повернитесь, — велел он; голос его стал тихим и хриплым. Несколько секунд Элай смотрел на золотую пряжку с рельефной головой быка, покачивающуюся в покалеченной руке. От мысли, что королю сейчас будет так же больно, как и ему самому, у него по телу прошла волна обжигающей дрожи. Он неловко развернулся на ватных ногах, одной рукой упёрся в стол, а другую просунул под завязки штанов. *** Элай не знал, всегда ли эта тьма была с ним. Приходила ли она вместе с руками ласкавших его женщин, годящихся ему в матери? Опускалась ли она на его голову с ладонью отца, только что отложившего розги? Или, быть может, это Кёниг сковырнул в нём изъян, о котором прежде Элай лишь смутно догадывался? За пять месяцев, минувшие с момента покушения на короля, внешне между ними как будто ничего не изменилось, и даже комната за гардеробной никуда не исчезла из их жизни. Только теперь встречи в ней были желанными и рождали в Элае чувство, ни с чем не сопоставимое, которое он не знал ни с кем и никогда прежде. Когда Кёниг подходил к нему, распятому на косом кресте у стены, брал его лицо в ладони и заглядывал в глаза с довольной сытостью, словно бы любуясь своей работой, это было ярче самой упоительной победы и опьяняло сильнее самого крепкого охмельного порошка. А одного короткого «Хаас, хватит» было достаточно, чтобы рука с занесённой плетью опустилась — и тогда Элай на несколько секунд становился здесь богом. Пускай окровавленным и растянутым на цепях — но настоящим богом. И ради этого одного он готов был приходить сюда снова и снова, чтобы Кёниг мог делать с ним всё, что угодно. При этом Элай не позволял себе забыть о том, что между ними было. Он боялся, что стоит забыться — и тот Элай, которым он был до приезда в Этингер, попросту исчезнет, а с ним уйдут навсегда и мама, Алийя, Ильйон — все люди из его прошлой жизни, которых он любил до сих пор. Иногда украдкой разглядывая строгий профиль короля, Элай с какой-то отрешённой грустью размышлял: как странно вышло, ведь в этом человеке есть практически всё, что его привлекает, и во многом они так сходятся. Возможно, со временем он и сам полюбил бы мрачный холодный Север и даже смирился с тем, что принадлежит мужчине — в конце концов, таких женщин, наверное, даже не существовало, — но то, что уже произошло когда-то, невозможно было ни простить, ни исправить. То, что сделал с ним король, было необратимо. *** — Налейте мне «Беим», — велел Кёниг. — А если тоже будете пить, то возьмите бокал и себе. Двух одинаковых бокалов у короля нигде не водилось: ни в Этингере, ни в походном буфете, который всюду путешествовал вместе с ним. Открыв деревянные дверцы, Элай какое-то время изучал стаканы, рюмки и кубки, имевшиеся почти под любые известные напитки, но только в одном экземпляре. Наконец он взял объёмный шестигранный бокал, в котором в столице обычно подавали креплёное лируанское, себе выбрал что-то схожее по виду и, наполнив оба, вернулся туда, где сидел — на пол возле кресла короля. Один бокал он поставил на низкий столик, другой пристроил рядом с собой на полу и аккуратно прислонился затылком к его колену. Не считая коротких приказов, Кёниг всё это время молчал. Элая и самого не тянуло на разговоры — никто не знал, как пойдёт завтрашняя битва, и он, как и король, тоже не хотел проводить этот вечер в одиночестве. Солдаты, устав праздновать победу Элая, разошлись ещё с час назад, и на лагерь опустилась привычная вечерняя дрёма. Некоторое время они так и сидели в тишине, пока снаружи за пологом не раздался голос мастера Франзена: — Ваше Величество, простите, что прерываю ваш отдых. Мы получили письмо от короля Орсино. Вы позволите? — Заходи, — разрешил Кёниг. Войдя, старик тут же тактично отвёл глаза от Элая, сидящего у ног короля. — Господин Мэйлиан, — заговорил он, — король Орсино наблюдал за вашей дуэлью утром. Он отмечает ваш незаурядный талант, а также выражает благодарность за то, что вы сохранили жизнь его рыцарю Валентино. — Он бы сделал то же самое, — отозвался Элай. — Сами же говорили, это просто ритуал. — Также король Орсино ставит в известность, — докладывал Франзен уже Кёнигу, — что минувшей ночью граф Гаспар Шеффер был взят в плен на границе с Кастель-Арком. — Решился, значит, — зло усмехнулся Кёниг, скривив губы. — Похоже, потеря лируанского канала заставила его в корне пересмотреть свою лояльность к этингерской власти. Вы как считаете, Элай? — Вы были правы насчёт него, — прошептал Элай с досадой. — Я только не ожидал, что он бросит Волду и детей. И Филиппа… Я думал, он умнее. — Деньги он любит больше, чем власть, — пожал плечами Кёниг. — Особенно если перспективы туманны. Вы же не ждали всерьёз, что для него что-то изменится, раз вы отдали его сыну Краузгарт, как дешёвую безделицу? — Я не нарушал закон, — Элай запрокинул голову, чтобы лучше его видеть. — В грамоте о правах владения говорится, что Краузгарт является собственностью королевской семьи, и я не могу отдать или продать его третьим лицам. Но Филипп — часть королевской семьи. — Не втягивайте меня в этот бессмысленный спор. Я говорил вам, что с Филиппом у вас ничего дельного не выйдет — мальчишке всё это попросту неинтересно. Налейте мне ещё. Пока Элай ходил за бутылкой, Франзен осведомился у короля: — Мне стоит отдать какие-либо распоряжения относительно графа Шеффера? — Пока нет. Это не то, о чём сейчас нужно думать. — Надеюсь, граф Шеффер доставит этому солдафону столько же хлопот! — проворчал старик, не сдержавшись. — Я думал, в Кастель-Арке Орсино уважают, разве нет? — спросил Элай, наполняя бокал короля. — Король Орсино умён, но он завоеватель, а не правитель, — ответил Франзен. — У него всегда есть план, как захватить чьи-то земли, но что с ними будет дальше, его ничуть не заботит. Последние десять лет за него правил королевский Совет, пока он потрошил казну, готовя армию для новой войны с Этингером. Элай вернул бутылку в буфет, а сам опять опустился на пол, на этот раз повернувшись лицом к королю. Франзен тяжело переступил с ноги на ногу; Кёниг глазами указал ему на ближайший стул, и старик, благодарно кивнув, уселся напротив. — Сколько лет вы знакомы? — спросил Элай у Кёнига, делая глоток. «Беим» ему никогда не нравился из-за слишком терпкого вкуса и из-за горечи, подолгу щекочущей потом язык. Кёниг подумал несколько секунд и тоже отпил. — Больше тридцати. Когда мы познакомились, мне только исполнилось одиннадцать, значит, Орсино уже было тринадцать. Верно? — посмотрел он на Франзена. — Так точно, — ответил старик. — И это знакомство чуть не поставило под угрозу мирный договор с Кастель-Арком. — Даже так? — хмыкнул Элай. — Тогда кончилась война, и король Пеларатти прибыл в Этингер для заключения мира. Он привёз к нам своего единственного сына, поскольку по замыслу королей наследники должны были подружиться, а брак принца Орсино с принцессой Волдой скрепил бы союз двух династий. Они хотели, чтобы их дети жили в мире, но неприятности начались с самого первого дня, — Франзен усмехнулся воспоминаниям. — Пока короли обсуждали свои дела, Орсино оставили на попечение наследника Отто, но спустя пару часов мальчик исчез. Вначале мы нигде не могли его найти, а потом он сам прибежал… У него всё лицо было в крови, он плакал навзрыд и так грязно ругался, что даже мне стало неловко. — А что случилось? — спросил Элай. — Он утопил мой флот, а я сломал ему нос, — сказал Кёниг. — Какой флот? — не понял Элай. На губах короля нарисовался злой неприятный оскал. Он покатал вино в бокале. — Моя флотилия должна была выйти из залива Тростник, пересечь ручей Быстрый и при удачном исходе войти в бухту Лесная. Флагманом был фрегат «Бродяга» под командованием отважного капитана Бобра, — король глянул на Элая. — Три дня ловил проклятую тварь. И тут является какой-то мальчишка, топит мой корабль, а капитана Бобра освобождает от командования — и тот даёт дёру в камыши. Я не сдержался. Элай рассмеялся, расплескав вино по запястью. Франзен тоже с улыбкой кивал. — А Отто что? — спросил Элай. — Ему надоело выгуливать Орсино? — Как раз наоборот, — ответил король. — Мой брат просиял, когда ему поручили такое дело, но выполнял его так совестливо, что Орсино вскоре заскучал и сбежал от него. Меня даже не сочли нужным ему представить, но почему-то этот неугомонный мальчишка решил увязаться именно за мной. Первый инцидент замяли, но ему, наверное, показалось мало — на следующий день я заметил, что он опять за мной следит. Я попытался от него отделаться, даже влез на тот кривой дуб в конце сада. Он полез за мной, сорвался и разбил локоть. Элай усмехнулся: — После этого война с Кастель-Арком по новой не началась? — На наше счастье, принц Орсино какое-то время был помолвлен с принцессой Волдой, — ответил Франзен. — Их брак готовил наследник Отто. — И потерпел в этом деле полное фиаско, — вставил король. — Он хотел, чтобы всё вышло идеально, и так долго улаживал детали, что Волда успела выйти за Гаспара, а Орсино — помолвиться с Лейлой. Осушив бокал, он постучал ногтем по донцу, и Элай снова встал за бутылкой, а вслед за ним поднялся и Франзен. — Ваше Величество, если вы не против, я вас оставлю. — Идите, — кивнул король, и, получив от Элая третий бокал «Беима», добавил: — Ступайте и вы. Завтра трудный день. Вместо Франзена в шатре появился Август, держа в одной руке деревянный гребень с широкими редкими зубцами и чёрную шёлковую ленту, а в другой — меховой домашний халат. Кёниг, будто уже не замечая Элая, пересел из кресла к походному трюмо и поставил бокал перед зеркалом. Элай смотрел, как ловкие пальцы слуги расплетают растрепавшуюся за день косу, и когда иссиня-чёрные пряди легли королю на плечи, подошёл и тронул Августа за локоть. — Оставь, я сам. Август встретился глазами с Кёнигом в отражении и, по-видимому, получив от него какой-то знак, поклонился и вышел. Кёниг сидел, широко расставив локти на столешнице и положив подбородок на сцепленные запястья, и выжидающе наблюдал за Элаем в зеркале. Под его испытующим взглядом Элай почувствовал секундную неуверенность, но потом шагнул к трюмо и взял в руки гребень. Он ещё никогда не касался волос короля. На ощупь они оказались такими же мягкими и гладкими, как он всегда представлял. Он несколько раз пропустил тяжёлые пряди сквозь пальцы, чувствуя исходящий от них слабый душистый запах цветочного отвара. Кёниг продолжал внимательно наблюдать за ним. Вначале плечи его были слегка напряжены, но когда Элай легко и очень осторожно провёл гребнем от корней до самых кончиков, расслабился и потянулся к бокалу. Элай расчёсывал его волосы немного дольше, чем требовалось — это было очень приятно. Затем он взял ленту и, закрепив у основания, стал аккуратно вплетать, стараясь не слишком натягивать. Сначала он плёл как привык, потом догадался, что коса на ночь должна быть не такой тугой, и ослабил. Подвязав конец, он положил косу на плечо королю. Поймав его взгляд в отражении, Элай скользнул пальцами под ворот рубашки к уязвимому месту на шее и сразу нащупал глубоко отпечатавшийся след от укуса. Кёниг выпрямился. — Ступайте, — повторил он, потом встал, взял с кровати халат и зашёл за ширму; зашуршала одежда. Элай наклонился, чтобы взять с пола свой бокал и допить остатки «Беима», а когда поднял голову, взгляд его мазнул по ширме, из-за которой виднелся край высокого напольного зеркала, стоявшего позади короля. Кёниг спустил рубашку с плеч — и Элай внезапно осознал, что ещё ни разу не видел его обнажённой спины. Он быстро отвернулся, понадеявшись, что Кёниг ничего не заметит, а когда тот вышел из-за ширмы уже в халате, как можно спокойнее пожелал добрых снов и направился к себе. Их шатры соединял длинный скрипучий настил, и по улице Элай старался не бежать, но когда очутился у себя, кинулся к столу, схватил карандаш и бумагу и спешно начеркал то, что запомнил. Потом поставил рядом зеркало и уже аккуратнее перерисовал отражение на чистый лист. После этого Элай нескончаемо долго сидел, поднеся рисунок к свече, и перебирал в уме книги, картины, гербы, орнаменты и даже украшения на оружии, которые когда-либо видел ранее, но так и не припомнил ничего схожего с тем, что увидел сегодня на спине короля. Три угловатых символа весьма примитивной формы, но состоящие из множества повторяющихся деталей, шли друг под другом вдоль позвоночника. Это были не шрамы, не ожоги и не вбитые краской рисунки, какие часто встречались на телах людей с востока. Тонкие линии, похожие на полупрозрачные нити, словно бы слегка серебрились. Спать Элай так и не лёг: лихорадочные нервные раздумья не дали бы ему даже задремать. А едва забрезжил рассвет, зычные трубы Этингера возвестили о начале решающей битвы. *** Они встречались на нижнем этаже Южной башни, в неприметной нише за портьерой, точно два преступника. В нише стоял пахнущий свежим воском огромный доспех. Кто-то приходил сюда каждый день, чтобы выполнить совершенно бесполезную работу: до рези в глазах натереть щит и пузатые латы, которые всё равно никто не видит за длинной плотной портьерой. Ещё тут висела картина со сценой зимней охоты: опрометью скакали всадники в окружении стаи собак, из-под копыт лошадей рассыпался снег. На холсте застыли возбуждённые лица, раззявленные в крике рты и пасти, из которых вырывался пар. Было понятно, что они вот-вот настигнут того, кто уже сбежал от них за раму. Элай всё пытался сообразить, за кем же погоня, но тут портьера тихо отъехала в сторону. — Здравствуйте, господин Мэйлиан. Он обернулся. Они не виделись довольно давно, но Виталия нисколько не изменилась: те же браслеты на руках и ногах, то же небесно-голубое платье с порванным подолом, из-под которого выглядывали стройные лодыжки в стоптанных летних сандалиях. Она рассматривала его в ответ, чуть прищурившись, будто бы тоже искала, что изменилось в нём, а что осталось прежним. — Здравствуй, Вита. Нужна помощь, — Элай протянул ей сложенный вчетверо лист бумаги. — Знаешь, что это? Виталия неторопливо раскрыла лист, повернула его нужной стороной и долго, внимательно изучала. — Это аргурейские руны, — сказала она наконец. — Можешь прочесть? Она покачала головой: — Древние маги пользовались ими для записи заклинаний ещё девять тысяч лет назад. На этом языке никогда не говорили. — Но хотя бы что они означают? — Каждая своё, — Вита принялась аккуратно очерчивать тонким пальцем контуры символов один за другим. — Это «Долг». Это «Верность». А это… — её палец замер на кончике нижней руны. — Это «Любовь»... — она подняла голову. — Где вы это увидели? — Случайно. Как думаешь, это имеет какой-то смысл? Может это быть чем-то вроде оберега? — Оберега? — она удивлённо подняла брови. — Для оберегов никогда не брали аргурейские руны, они только для заклинаний. Элаю стало не по себе. Он забрал листок у неё из рук и спрятал в карман, поклявшись себе, что больше ни с кем и никогда не заговорит об этом. Где-то в глубине коридора послышались шаги и два невнятных голоса, и Элай насторожился, но, кажется, это просто переговаривались сменявшие друг друга стражники. — Вас можно поздравить с победой? — улыбнулась Виталия. — Да рано ещё, — отмахнулся Элай. — Это было всего лишь большое сражение. Таких впереди ещё много. — Но выход к Белому морю теперь ваш, ведь так? — Король всегда мечтал иметь флот. Он удачно выбрал момент, чтобы вынудить Кастель-Арк биться за земли Феральты. Хотя и пришлось взамен отдать пару городов на востоке. — Этих людей убили? — спросила Виталия, нахмурившись. — Каких людей? — не понял Элай. — В тех городах. — Не знаю, — признался он. — Кого-то наверняка убили. Это же война, Вита. — Как думаете, они были хорошими людьми или плохими? — Наверное, хорошими, — ответил Элай, подумав. — Просто на них была не та форма. Спасибо за помощь, — он легко коснулся её запястья и откинул портьеру, но Виталия удержала его за локоть. — Не убивайте хороших людей, господин Мэйлиан, умирать должны только плохие, — сказала она серьёзно. — Я постараюсь, — пообещал Элай. *** До конца марта Кастель-Арк продолжал отступать, отдавая город за городом и стягивая все оставшиеся силы на восток. Кое-где вдоль фронтовой линии ещё вспыхивали ожесточённые стычки — и тогда Элай поворачивал свой батальон туда, чтобы погасить очередной очаг, и направлялся к следующему. Эти битвы были мельче, но как будто ещё более жестокими и кровопролитными. Элай часто терял много людей, но взамен забирал столько же и кастель-аркских жизней, словно между ним и королём Орсино вёлся какой-то негласный счёт. Он не бросал своих людей, всегда сам был в гуще сражения, и его присутствие заметно воодушевляло этингерских солдат. Батальон его всё время пополнялся, и пусть солдаты шли в бой с именем короля на устах — они шли за ним. Они методично освобождали города один за другим, и в каждом его встречали как героя. Сотни людей толпились на главных улицах и площадях, чтобы посмотреть, как он въезжает верхом в городские ворота. Под ноги коню отовсюду летели цветы, и Витязь, важно ступая по расстеленной перед ним цветочной дороге, горделиво вскидывал голову и звучно всхрапывал, будто все почести предназначались ему одному. Второй город, третий и пятый... Ворота перед Элаем открывались каждый раз разные, но люди за ними были все словно одни и те же. Элай старался благосклонно отвечать на их улыбки и приветственные выкрики, он пожимал тянущиеся к нему руки и бросал в толпу горсти серебряных метрик. Хотя скорее всего по большей части этим людям было плевать, король Кёниг или король Орсино — главное, чтобы война поскорее кончилась. И Элай на своём Витязе словно бы становился для них олицетворением долгожданного мира и спокойствия. Элай уже и сам ненавидел эту войну, которую когда-то ждал с нетерпением и юношеской горячностью. Он очень устал проливать чужую кровь. Последние месяцы на фронте так его измотали, что он уже перестал запоминать названия городов, за которые дрался, а вместо радости победы испытывал лишь чувство выполненного долга. Он считал дни до того момента, когда завершит всё и сможет наконец вернуться в Этингер, но это случилось только в середине мая. *** Афина ехала на несколько шагов впереди, и Элаю приходилось постоянно подбирать повод, чтобы не дать Витязю с ней поравняться. Красный бык, вытканный шёлковыми нитями, переливался под солнцем на смолянисто-чёрном плаще короля, ниспадающем почти до самой земли, а в туго заплетённой косе вилась ярко-алая лента, которую Элай сегодня утром вплетал своими руками. Главная улица, ведущая вперёд к Этингерскому замку, была забита битком. Стражники изо всех сил пытались сдерживать напирающую с обеих сторон толпу, грубо теснили копьями и щитами, но люди всё равно радостно кричали, махали в воздухе красными лентами и простирали вперёд руки, будто оттуда могли дотянуться до короля. Прочие старшие командиры ехали позади; им тоже доставалась частица людской благодарности, и они с готовностью отвечали на приветствия. Кёниг же, в одиночестве едущий в полупустом кольце охраны, едва ли обращал внимание на людей, исступлённо выкрикивающих его имя и жаждущих хотя бы одного взгляда в их сторону. На последнем повороте Элай немного отстал, а кольцо стражи вокруг Кёнига сомкнулось плотнее. Когда лошади снова расступились, ему показалось, что сквозь тёмные крупы он видит впереди какую-то фигуру. Он вытянул шею, чтобы лучше разглядеть, — и обомлел. Прямо посреди дороги стояла Виталия, прижимая к груди глубокое лукошко с рыжими ягодами. Ветер шевелил её растрёпанные волосы и подол небесно-голубого платья. Сандалии её по самые пальцы утопали в грязной луже, но она этого не замечала. Первые всадники поневоле расступились, огибая её, как маленькую скалу среди океана; она же смотрела сквозь них. Пронзительный взгляд больших тёмных глаз был направлен только на короля, и когда он проехал мимо, она вдруг развернулась и прокричала ему вслед: — Ты уже чувствуешь этот запах?! Гниль, которая забивает твои ноздри. Так пахнет смерть. Так пахнет погибель! Что выжжено, то никогда не возродится вновь! Это запах тления… Ты его чувствуешь?.. В рядах стражи поднялось лёгкое смятение. Один из стражников направил лошадь наперерез и замахнулся на Виталию арапником, но Кёниг вдруг бросил через плечо: — Оставь. Капитан Фидлер вскинул руку: — Не трогайте блаженных. Стража продолжила свой путь, объезжая Виталию, которая стояла в облаке поднявшейся пыли, по-прежнему глядя вслед королю. Толпа кругом всё ещё гудела, ликовала, скандировала «Победа!» и «Этингер!» — и никому не было дела до маленькой девчонки, попавшейся на пути королевской свиты. Элай поравнялся с Виталией и придержал коня. Она подняла голову и нахмурилась, будто бы видела его впервые: тонкие брови сошлись над переносицей, рот чуть приоткрылся. Наконец в её глазах мелькнуло что-то, и Элай, не видевший её всего два месяца, неожиданно почувствовал себя так, словно их разделяет двадцатилетняя пропасть. Виталия медленно покачала головой и произнесла с тихой болью: — Что вы здесь делаете? Вы ведь всё ещё живы. А потом развернулась и побрела сквозь непрерывно движущийся бурный поток лошадей и людей. Элай хотел было окликнуть её, но небесно-голубое платье, мелькнув пару раз, растворилось в пёстрой толпе.