Цепи Гименея

Элай как обычно проснулся раньше короля и теперь просто лежал рядом, закинув руки за голову. Прямоугольник света напротив окна плавно смещался по стене вниз и становился всё чётче. Кёниг привык спать отвернувшись, и в жаркие летние ночи, когда одеяло сползало до поясницы, на спине его обнажались три угловатых символа, серебрящиеся вдоль позвоночника один под другим. Элай благоразумно не спрашивал про них, предпочитая делать вид, что вообще не замечает, но помимо аргурейских рун, на теле короля было ещё немало отметин, которые никакой тайны не представляли. Самый большой шрам — светлый кривой полумесяц, прочерченный по бедру от колена до паха, — он получил в первой кастель-аркской войне. Ещё два крупных рубца под рёбрами оставил ему король Орсино во время их дуэли тринадцать лет назад. А когда Элай однажды коснулся круглого тёмного пятна под левым соском, похожего на старый ожог, и спросил, откуда это, Кёниг только ухмыльнулся: «Дурак был». Короля разбудил неосторожный хлопок двери в гостиной — заступала на пост утренняя стража. Он поднял голову от подушки и обернулся к Элаю. — Куда вы уходили ночью? — голос его был хриплым ото сна. — Гонец принёс письмо от герцога Дедрича, — ответил Элай, не меняя позы. — Они с Анваром выезжают через десять дней. Он настаивает, чтобы помолвка состоялась до битвы на Рыбьем глазу. А ещё требует солидных отступных, если всё сорвётся. Кёниг сел в кровати и задумчиво провёл рукой по волосам. — Договоритесь с его казначеем, — сказал он. — Я написал ему сразу же — хочу поторговаться. Но меня всё равно смущает цена. Она вполне разумна. Словно Дедрич наперёд знает, что Рита не достанется его сыну, и просто хочет денег и чтобы его имя лишний раз прозвучало при дворе. У вас с ним какие-то свои договорённости? — Я введу вас в курс дела, когда он приедет. Главное, чтобы новость дошла до Орсино. — Понятно, — Элай усмехнулся себе под нос: — Помолвки ничего не стоят. Даже я однажды был помолвлен. Всего день, правда. — День? — Кёниг чуть повернул к нему голову, обозначая интерес. — Что, об этом ваши шпионы вам не докладывали? — Расскажите. — Ну нет, — смутился Элай. — Это старая и очень нелепая история. Королям о таком не рассказывают. На губах Кёнига появился довольный оскал. — Интригующая увертюра. Элай приподнялся на локте. — Хаас, клянусь, это не для твоих ушей. Кёниг встал и потянулся к шёлковому бордовому халату, висящему на стуле; руны на его спине призрачно блеснули. — Начинайте говорить сами, — велел он, завязывая пояс, — иначе я выбью из вас эту историю в воскресенье. — Как угодно Его Величеству. Но я предупредил, — Элай улёгся обратно на подушки и уставился в потолок, собираясь с мыслями. Даже не верилось, что сейчас он расскажет об этом кому-то вслух, хотя история точно стала бы легендарной во всех трактирах округи, оброни он о ней хоть пару слов. — Это было после нашего неудачного налёта на Бейсер, — начал Элай. — Шайка разбежалась кто куда, и мне пришлось переплывать озеро. Я не знал, погнался ли кто-то за мной, но решил не рисковать. Лошадь оставил на берегу, а всё своё барахло рассовал по тюкам и примотал к спине и к поясу. Я думал, что смогу перебраться со всем этим, но уже где-то на трети озера начал тонуть. Вначале я бросил тюки с вещами, потом мне пришлось отцепить меч и наконец расстаться с мешком золота. Он перевёл дыхание. Кёниг расхаживал по комнате, совершая свои утренние ритуалы, и краем уха Элай слышал, как полы длинного халата шуршат вслед за ним по ковру. Потом его шаги раздались уже из гардеробной. — На другом берегу меня подобрал кузнец, — продолжал Элай чуть громче. — Добрый человек привёл меня в свой дом, дал кров, еду и работу, и я остался у него кем-то вроде подмастерья. Всё равно идти было некуда. А у кузнеца была симпатичная дочка, и даже не очень глупая. Пару месяцев спустя я как-то в пылу страсти ляпнул, что люблю её. А она предложила попросить у её отца благословения — и я зачем-то согласился. Элай прервался, обдумывая, как тактичнее подступиться к следующей части своего рассказа. — Почему вы замолчали? — донёсся голос короля из гардеробной. — Боитесь, с вашими грехами вас не примут? Элай ощутил лёгкое волнение, и ему вдруг стало от этого смешно. — Ну в общем, она накрывает праздничный стол, мы садимся ужинать вместе с ничего не подозревающим кузнецом, я беру слово и вдруг чувствую, как после супа резко начинает крутить живот. И в этот же момент кузнец куда-то исчезает. Я долго жду его, терплю до последнего, а потом уже не выдерживаю и несусь со всех ног во двор. Подбегаю к уборной, дёргаю дверцу… а там, понятное дело, её отец. Раскорячился над дырой в земле с перекошенной рожей. Он протянул руку, чтобы закрыть дверь… а я так растерялся, что случайно пожал её. Из открытой двери раздался тихий смех короля. — Дайте-ка угадаю. Кончилось, разумеется, тем, что вы сбежали. Элай вздохнул: — Да, в тот же вечер забрал все свои пожитки, вскочил на лошадь, которую он же мне и подарил, и уехал, толком ни с кем не попрощавшись. Элай вспомнил вдобавок, что лошадью той была Бажена, и в груди у него потяжелело. — Любопытно, есть ли хоть одна веха вашей жизни, в которой вы не повели себя как полный кретин? Элай повернул голову. Кёниг стоял в проходе, уже полностью одетый, только шнуровка тёмно-коричневых замшевых сапог, доходящих до середины бедра, была неопрятно распущена, и мягкая кожа собралась на голенях гармошкой. — Нечего смотреть так жадно. Завяжите. Откинув одеяло, Элай торопливо слез с кровати, встал перед Кёнигом на колени и стал аккуратно подтягивать шнуровку на подъёме дразняще выставленной вперёд левой ноги. Как и всегда, стоило ему коснуться обуви короля, по телу мгновенно разлился недвусмысленный жар, а в штанах стало тесно. — Вы плохо стараетесь, — протянул Кёниг с издёвкой. — Придётся звать Августа переделывать. Элай вскинул на него взгляд. Потом привстал, рывком спустил штаны до колен и прижался пахом к начищенному голенищу. Он даже успел несколько раз дёрнуться на жёсткой шнуровке, прежде чем Кёниг оттолкнул его. — Хотите ублажаться о мою ногу как дворовый кобель — дождитесь воскресенья. — А если не дождусь? Кёниг поставил тяжёлую подошву сапога на его неприкрытый пах. — Тогда у вас член отсохнет, — произнёс он с садистским удовольствием — и надавил. *** В прихожей висело два дорожных плаща, от которых всё ещё пахло пыльной летней дорогой, и Элай требовательно посмотрел на встречавшего его Яна. — К вам посетители, — торопливо объяснил тот. — Кто велел пускать? — Вы сами… Вы говорили… Оттеснив испуганного слугу, Элай распахнул дверь в гостиную. Он, конечно, помнил, что назвал когда-то Отто всегда желанным гостем, только было это довольно давно, и он не припоминал, чтобы речь шла о ком-то ещё, кроме самого мастера. К незнакомцам Элай относился настороженно. Чаще всего ему досаждали просители — люди вконец отчаявшиеся, чьей последней надеждой могло стать только снисхождение Его Величества. Их просьбы и мольбы были бессмысленны и безнадёжны, поэтому эти визиты оставляли после себя тяжкий неприятный осадок. Прежде они искали королевской милости у личного советника мастера Франзена, но в последнее время старик, измученный подагрой, заметно сдал, вместе со здоровьем стремительно теряя и своё влияние при дворе, и теперь неиссякаемый поток увещеваний и жалоб доставался Элаю. — Не создавайте прецедентов, — с самого начала предупредил его Франзен. — Сперва вам обязательно захочется помочь всем этим несчастным бедолагам, я знаю. Но, поверьте, половина из них — отъявленные лгуны, а вторая просто не хочет жить по правилам. Если вы сделаете исключение для кого-то одного, к вам тут же набегут десятки точно таких же. И что тогда, вы станете прощать всех должников или возвращать всем беременным их мужей с фронта? Элай предпочитал прислушиваться к советам старика. Кроме того, военный конфликт на Западе неожиданно получил новый виток, и сейчас у него не было ни времени, ни желания выслушивать ничтожные людские проблемы, когда на кону стояла судьба всего королевства. Незнакомцем, расположившимся в соседнем с Отто кресле, оказался сухопарый старик в дорогом светло-сером квезоте. Он сидел величаво и прямо, сложив руки на трости с серебряным набалдашником в форме львиной головы. Гладковыбритое морщинистое лицо являло приветливое, хоть и немного надменное выражение. Когда Элай вошёл, Отто немедленно поднялся навстречу и замер в низком поклоне. — Ваше Сиятельство, перед вами господин Мальгу̀р, ректор Ликштенского Университета, — представил он. Элай дождался, пока старик медленно и всё так же величаво поднимется из кресла и склонит голову в знак приветствия. — Рад познакомиться, господин Мальгур, — сказал Элай чуть прохладно, — но меня не предупредили о вашем визите. Как и о вашем, — посмотрел он на Отто. — Должен извиниться, граф Мэйлиан, — неторопливо проговорил Мальгур, опираясь на трость, — это я настоял, чтобы наш приезд до последнего оставался неразглашённым. Если вы уделите нам не более получаса вашего драгоценного времени, я изложу вам цель нашего визита и причину, по которой он стал для вас неожиданностью. — Садитесь, — разрешил Элай, и господин Мальгур с той же достойной неторопливостью уселся обратно в кресло. — Причина мне понятна и так. Вы не хотите, чтобы король узнал об этой встрече. Не могу сказать, что мне по душе такое начало. — Понимаю вас, граф Мэйлиан, — покивал ректор. — Но не все вопросы к королю следует адресовать ему лично. Между прочим, известно ли вам, как вас называют в городе? — Королевский пёс? Я слышал. — Не знаю, оскорбляет вас это или, напротив, льстит, но такое прозвище вы не получили бы просто так. — Мне всё равно, как меня называют, — отрезал Элай. — За четыре года в Этингере я обзавёлся уже десятком кличек. Эта не самая паршивая. Ян, принеси нам вина! — крикнул он в приоткрытую дверь и опять повернулся к Мальгуру. — Что-то мне подсказывает, что в полчаса этот разговор не уложится. В конечном счёте Элай оказался прав: Мальгур говорил долго, витиевато и занудно, с внушением подчёркивая почти каждое слово. Он будто наслаждался звуком собственного голоса, не делая никаких пауз для ответных реплик собеседника. Мальгур предлагал сделать Ликштенский университет местом проведения будущих переговоров короля Кёнига с королём Орсино. Репутация у Ликштена была безупречная, а для самого университета стало бы огромной честью, окажись мирный договор подписан королями в обители науки. Элай молча потягивал вино, ожидая, пока ректор иссякнет, и когда это наконец случилось, отставил бокал, вежливо поблагодарил его за любезность и заверил, что как только боевые действия на Восточном фронте прекратятся, он непременно озвучит это предложение королю. Господина Мальгура такой ответ, по-видимому, не удовлетворил. — Однако нас беспокоит готовящаяся помолвка принцессы Риты и Анвара Дедрича, сына герцога Дедрича, — сказал он. — Ведь заключение мирного договора планировалось закрепить браком Риты с принцем Дженарро. Нам казалось, что прежде было задумано именно так. Или мы неверно трактовали намерения Его Величества? Под «мы» и «нас» господин Мальгур безусловно подразумевал самых влиятельных и богатых людей Этингера, большинство из которых уже давно желали немедленного прекращения этой войны. Ничего не смысля в военном деле и даже ни разу не удосужившись доехать до фронтовой линии, чтобы своими глазами всё увидеть, они все три года продолжали критиковать действия старших командиров, сидя в мягких креслах у камина. Элай презирал этих людей. — Ситуация на фронте поменялась, — терпеливо объяснил он. — Внезапно ещё и король Улеб решил доставить нам хлопот по Западной границе. Герцог Дедрич предотвратил прорыв. — И всего за одну военную удачу король отдаёт его сыну свою младшую племянницу? — Герцог Дедрич оказывает короне и другие услуги, — ответил Элай, не желая вдаваться в подробности. — А с королём Орсино мы сейчас очень далеки от мира. Мы уже предлагали ему сесть за стол переговоров, но его условия не то что невыгодны, но даже оскорбительны для Этингера, который почти уже выиграл войну одной лишь силой. Заключить крепкий союз с Дедричем сейчас важнее. В конце концов, у короля не одна племянница, а две. — Принцесса Катерина? В её возрасте? — ректор с сомнением поднял брови. — Знаете, граф Мэйлиан, о таких королях как Кёниг Первый баллады не слагают. Они плохо умеют нравиться людям, их часто боятся и очень редко любят, и обычно они не задерживаются у власти надолго. Но наш король провёл на троне почти тридцать лет, потому что всегда учитывал интересы людей, которые его поддерживают. Ваш предшественник, советник Франзен, это понимал. — Ваше Сиятельство, — Отто первый раз за всю встречу подал голос. — Позвольте мне добавить, что в последнее время Хаас принимает довольно резкие и опасные решения, которые обычно ему несвойственны. Это началось ещё с Феральты. Пусть та битва и переломила ход войны, но решение было принято спонтанно, как будто кто-то внезапно заразил его этой идеей. Этингер, как и Кастель-Арк, не был готов к этой битве. Мы потеряли слишком много людей. — Мы отвоевали выход к Белому морю и продвинулись вглубь Кастель-Арка, — напомнил Элай. — И отдалились от собственных земель, которые теперь некому защищать. Король Орсино снова копит силы на востоке. Что, если он отправит королю Улебу в помощь своих людей? Тогда одного герцога Дедрича будет уже мало. — Если сейчас отступим, сами дадим Кастель-Арку возможность собраться для решающего удара. Защищаться всегда трудней, чем нападать, а наши люди уже истощены. Мы должны покончить с ними сейчас, иначе Орсино никогда не успокоится. Господин Мальгур неожиданно встал и поклонился. Похоже, влиятельные люди Этингера в его лице получили ответы на все свои вопросы, и он не считал целесообразным продолжать этот разговор. Покончив с формальными прощаниями, Элай велел Яну проводить гостей. Ректор сразу проследовал за слугой, а мастер Отто ещё задержался в гостиной. — До недавнего времени я не мог представить Хааса проигравшим, но сейчас мне тревожно, — признался он. — Вы наконец поняли, что он тоже всего лишь человек? — фыркнул Элай. — Во главе королевства должен стоять не человек, а король. Если королевством начинает править человек, оно обречено на поражение. — Вы как будто пытаетесь меня в чём-то уличить. — Ни в коем случае, Ваше Сиятельство, — мастер Отто виновато поклонился. — Простите меня за резкость. — Если хотите, я устрою вам аудиенцию. Сможете сами у него обо всём спросить. Отто тускло улыбнулся. — Он поговорит со мной как с братом — в этом он мне никогда не отказывал. Но говорить нужно с королём. А сейчас вы, похоже, единственный, кого он слышит, — он помешкал немного. — Ваше Сиятельство, позволите ли вы мне вновь обратиться к вам с просьбой? — Разумеется, — кивнул Элай. — Я бы хотел навестить сестру. — Вы что, опять в ссоре? — Речь не о Волде, — тихо ответил мастер, на миг прикрыв глаза. — В королевский склеп не пускают посторонних. *** Склеп в Этингерском замке располагался там, где ему и положено — глубоко под землёй, — и всё же значительно глубже, чем подземелья, бывшие некогда винным погребом. Широкая каменная лестница вела в искусственный сводчатый грот, на потолке которого до сих пор сохранились фрагменты выцветшей росписи, в стенных нишах торчали бесформенные каменные наросты, в которых уже едва можно было угадать осыпавшиеся статуи покойных королей предыдущей династии. В конце грота возвышались крепкие решётчатые ворота, охраняемые двумя вялыми стражниками, за ними шла ещё одна лестница, которая с первых ступеней потянула круто вниз, в расступающуюся перед светом фонаря мглу, пока не упёрлась в приземистый каменный зал. В отличие от предшественников, нынешние правители Этингера ещё не успели похоронить и полтора десятка предков. Статуи усопших стояли свободно, через одинаковые промежутки, отчего склеп казался излишне строгим и скорбным. Мастер Отто остановился напротив невысокой и очень живо выточенной из камня фигурки, и Элай, не желая ему мешать, тактично прошёл несколько шагов вперёд. Левый ряд статуй доходил почти до самого конца зала, а вот в правом было ещё достаточно места. Элай задумчиво поводил глазами по пыльным каменным плитам в углу. Это ведь куда-то сюда его потом положат? Если, конечно, безродного рыцаря удостоят чести лежать в одной земле с теми, в чьих жилах при жизни текла настоящая королевская кровь. Он вдруг понял, как дорого бы отдал, чтобы его похоронили не в этой холодной темноте, а в родной земле, под ласковым тёплым солнцем Юга, и тогда хотя бы после смерти он сможет вновь увидеться со своей семьёй. Но останься он здесь, его душе ни за что не пробиться сквозь могильный камень этингерского склепа. Элай почувствовал, будто кто-то сжимает его сердце ледяными ладонями. Он оглянулся на Отто, но тот всё ещё стоял напротив Соммер, отрешённо и беззвучно шевеля губами. Элай не хотел знать, читает ли мастер молитву или, быть может, просит прощения у сестры, которую убил, и сделал ещё несколько шагов прочь. Королевы Джули здесь не было — родители похоронили дочь дома, — и самой последней в левом ряду стояла статуя Марии. Лицо её не хранило печальной строгости, как каменные лица всех прочих статуй в этом склепе, а на изящно выточенных губах можно было заметить чуть загадочную полуулыбку. Обычно в склепы умершим не приносили цветов, но на каменных складках ниспадающего платья лежал совсем свежий букет полевых маков, перетянутый красной лентой. Не белоснежные лилии или невинные розы, возложенные на могилу усопшей, а огненные ярко-алые маки, словно бы подаренные живой женщине. Этот букет принесли сюда точно не слуги. *** Светлая пустая гостиная выглядела безучастно, будто ей не пользовались уже много лет. Бледно-розовые неподвижные шторы прятали комнату от солнечного света; комод, покрытый слоем пыли, украшали пожелтевшие от времени кружевные салфетки. Единственное, что казалось здесь живым — это полупустая бутылка «Беима» на столе и один стакан рядом с ней. — Часто он сюда приходит? — спросил Элай у Франзена. Старик всё ещё мялся в прихожей, нервно перебирая ключи на связке и не решаясь зайти в покои глубже. — Время от времени. — А Мария знала про тайный проход? — Конечно, — Франзен посмотрел на него с лёгким негодованием. — Она сама попросила поселить её так, чтобы с королём можно было увидеться, не обходя ползамка. Господин Мэйлиан, прошу вас, уйдёмте поскорее, а то я чувствую себя так, будто совершаю какую-то подлость. Элай сдвинул штору, впуская немного света, и яркая солнечная полоса высветила несколько десятков картин в изящных золотых рамах, развешанных по стене. Пейзажи, животные, портреты людей — всё висело вперемешку и без какого-то особого порядка. В одном из многочисленных лиц Элай внезапно узнал мастера Франзена, изображённого умело и с большой любовью. — Кто всё это рисовал? — Королева Мария, — ответил старик как очевидное. — Она с детства увлекалась живописью. Подпись художника на всех картинах и впрямь значилась одна и та же и, как вспомнил сейчас Элай, совпадала с той, что он видел тогда на портрете Марии в кабинете Кёнига. Автопортрете, как теперь выходило. Несколько рам пустовали, а изнутри топорщились лохматые края холстов, которые, похоже, грубо вспороли ножом и выдрали. — Это сделал он? — спросил Элай. — Король уничтожил все свои портреты после того, как её не стало. Господин Мэйлиан, давайте уйдём отсюда. Элай открыл дверь, украшенную сложным вытянутым витражом, и очутился в комнате без штор, где не было никакой мебели, кроме широкого письменного стола, заваленного пыльными бумагами, заляпанными баночками и высохшими кистями. Справа стоял пустой и такой же пыльный мольберт, а слева у стены — стопка натянутых на подрамники холстов. Элай присел на корточки и перевернул несколько картин, на которых оказались всё те же закаты, лошади, собаки и васильки. — Господин Мэйлиан, я прошу вас, — Франзен уже стоял на пороге мастерской. — Что вы хотите здесь найти? Между холстов вдруг мелькнул пожелтевший лист. Элай поднял его, разгладил на колене — и к щекам прилил жар. Наскоро выполненный карандашный набросок, который он держал в руках, был, судя по всему, единственным уцелевшим портретом короля. Глаза его были завязаны широкой длинной лентой, а распущенные, чуть спутавшиеся волосы лежали на обнажённых плечах. Можно было только догадываться, что предшествовало этому торопливому наброску, и особенно — что случилось после того, как Мария отложила остро заточенный карандаш. — Вы помните, как она умерла? — тихо спросил Элай. — К сожалению, помню, — ответил Франзен и зябко поёжился. — Она слабла, и никаких причин тому не было. Здесь перебывали несколько дюжин лекарей, целителей, даже тех, кто называл себя ворожеями и знахарями. И никто из них не смог понять, что её губит. Никто не признал ни болезнь, ни яд. Но всего за неделю что-то словно вытянуло из неё все жизненные силы. — А где был король? — Он не отходил от её постели ни ночью, ни днём. — Вы не думали, что это он с ней что-то сделал? — не мог не спросить Элай, хотя уже знал, что услышит в ответ. Однако Франзен, к его удивлению, кивнул головой: — Думал, господин Мэйлиан. Я личный королевский советник, и мне положено думать. Но это сделал не он. — Почему вы так уверены? — Вы бы только видели его тогда… — пробормотал старик. Элай не глядя сунул листок во внутренний карман котты. — Даже если он не хотел этого, это случилось по его вине. — С чего вы решили? — спросил Франзен. — Не могу объяснить. Просто знаю. Выйдя из мастерской, Элай ещё раз взглянул на полупустую бутылку «Беима», одиноко стоящую на столе. У человека, вот уже тринадцать лет приходящего на место смерти любимой, могло быть для этого только две причины: чтобы найти здесь успокоение или чтобы почувствовать боль. Элай не знал, что именно движет Кёнигом, но склонялся к мысли, что вряд ли тот надеялся обрести покой, складывая к её ногам огненно-красные маки. *** Элай лежал, растёкшись по узкой софе и раскинув руки в стороны; одна его нога упиралась в пол, другую он беззастенчиво закинул на спинку. — …или, например, когда проезжаешь в карете и краем глаза видишь что-то тёмное на дороге. И все в карете украдкой смотрят, чтобы это не была какая-нибудь раздавленная кошка, но никто не решается посмотреть прямо, иначе тогда все поймут, о чём они думают, потому что все думают в этот момент об одном и том же… — Глубоко, — откликнулся Пастор с соседней софы. Элай, придерживаясь за спинку, сел, спустил ноги на пол и, приподняв маску, потёр ладонью глаза. — Ну и злую же дурь вам подсунули… — Это свежий конфискат. Хотите ещё? — Пастор протянул через стол позолоченную шкатулку с крохотным замком, но Элай покачал головой: — По-моему, меня уже не берёт. Сколько мы тут торчим? Пастор, вздохнув, тоже сел и поправил свою маску. — Вы сами просили привести вас туда, где никто не узнает. Они не выделяют никого из гостей. Мы ждём всего минут двадцать, не больше. Элай раздумчиво посмотрел на шкатулку, стоявшую теперь между ними, а потом уставился в камин на пляшущие в нём языки пламени. — Вы верите в загробную жизнь? — спросил он вдруг. — Вы спрашиваете это у человека, который время от времени помогает людям к ней приобщиться. — Я тоже думаю, что там что-то должно быть, — сказал Элай и признался: — Но на самом деле, я не особо верю в бога. Пастор оттянул маску, чтобы поднести к носу порошок на кончике ногтя. — Полагаю, он в вас тоже. Но с вами-то всё понятно, а он чем вам не угодил? — А тем, что если у тебя что-то получается, все говорят, что ты это сделал с божьей помощью. А если ты провалился, то виноват только сам. — Удивительно, как ваш дядя вообще додумался посвятить вас в рыцари с такими-то воззрениями? — Я его допёк, — ответил Элай. — Приходил к нему почти каждый день и уговаривал, пока он не согласился. У меня ушло на это четыре месяца, и я страшно собой гордился. — Конечно, это же подвиг, — палач хмыкнул. — И как всё было? — Липко, — рассмеялся Элай. — Я тогда грезил о красивой пышной церемонии, как в книгах, а дядя отвёл меня на террасу, где у них вечно воняло кошачьим ссаньём и пол был липким, и там заставил преклонить колено. В это время тётка сильно болела. И вместо того, чтобы слушать дядину речь, я слушал её надсадный кашель через стенку и всё гадал, в чём может быть изгажен этот гадкий зашарканный пол... Двери в комнату торжественно распахнулись, и к ним снова вышла та улыбчивая девушка, которая встретила их в самом начале, а потом привела сюда и оставила ждать после того, как Элай объяснил ей, чего хочет. — Следуйте за мной, уважаемые господа, — улыбнулась она. Чем глубже они погружались в недра огромного роскошного дома, тем чаще им попадались по пути его обитательницы. Как и проводница, они были очень похожи между собой: у всех узкий разрез глаз, все как одна черноволосы, а их полуобнажённые тела покрывали яркие цветные узоры, выбитые краской на коже. С одинаково равнодушными, пустыми лицами они полулежали на диванах, сидели развалившись в креслах и на коврах, жались друг у друга на коленях, угощаясь вином из больших круглых бокалов. Маска сильно давила, и Элай украдкой отнимал её от лица, когда рядом никого не было. Проходя мимо одной из комнат, он слегка задержался, услышав из приоткрытой двери свист плети. Но проводница не дала ему заглянуть внутрь: — Прошу вас сюда. Пастор остался снаружи, а Элай переступил порог комнаты, в которой стояли лишь широкая кровать с балдахином да глубокое кресло. Здесь находились три девушки, такие же одинаковые, как и все, кто им встретился. — Это Пиа, Лид и Джула, — представила проводница. — Они сделают то, о чём вы просили. Если вам что-то понадобится, просто постучите в дверь. Приятного отдыха, господин. Она поклонилась и, заученно улыбнувшись, закрыла за собой дверь. Одна из одинаковых девушек ступила вперёд и тоже поклонилась: — Что предпочитает господин: наблюдать, приказывать или участвовать? Элай скинул котту и, перебросив через спинку, сел в кресло. — Приказывать, — он оглядел стену. — Возьми стек. Она сняла со стены стек. — Ту, слева, — выбрал Элай и тут же добавил: — Только не сильно. Я просто хочу посмотреть. *** О том, что принцесса Катерина сбежала вместе с леди Джейн, стало известно не сразу. Лишь спустя три дня Филипп решился написать матери. — Это вы познакомили её с вашей девкой! Она из вашей охраны! — Волда стояла посреди его гостиной, гневно потрясая письмом. — Немедленно верните мою дочь! Элай видел, что под маской злости на самом деле кроется страх. — Король всё равно узнает, — озвучил он ровно то, что приводило её в ужас. — И захочет кого-то наказать за этот побег. — Умоляю, пусть первыми её найдут ваши люди, — она уже не кричала на него, а испуганно шептала, прижав смятое письмо к груди. — Пожалуйста, помогите ей, сделайте хоть что-нибудь, Элай! Кроме вас, у меня никого не осталось. Элай не ощущал за собой сильной вины ни из-за отъезда Гаспара Шеффера — граф сам сделал свой выбор, — ни из-за разлуки Филиппа с матерью — когда-то это должно было произойти. Однако Волда то и дело умудрялась сделать так, что он чувствовал себя и её мужем, и сыном одновременно. Он со своими людьми выехал из Этингера без промедлений, да и по пути они сделали всего пару коротких остановок, и всё равно беглянок удалось настичь только два дня спустя, у самых Западных границ, в Нордтауне. Вначале место показалось смутно знакомым: вытянутый двухэтажный дом с обшарпанными стенами, разбитый навес над входом, куры, выклёвывающие что-то под ногами всадников. Элай спрыгнул со спины Витязя и внимательно оглядел пустой двор паршивой придорожной гостиницы. Две лошади, одна из которых совершенно точно принадлежала конюшне Краузгарта, безмятежно дремали в стойле на некотором отдалении от остальных. — Приведите принцессу, — велел Элай Киппу. — Бережно. И никакого шума, ясно? Кипп сделал знак, и шестеро стражников устремились к чёрному входу следом за ним. Сам Элай остался ждать возле кареты, которую они только что купили у местного трактирщика. Прислонившись к подножке, он достал из кармана украшенную рубинами маленькую фляжку, коротко приложился к ней и, чуть закашлявшись, спрятал обратно. Он вдруг понял, почему его всё никак не отпускает неуютное чувство, будто он здесь уже прежде бывал. Гостиница выглядела точь-в-точь как проклятые «Болотные огни», а ещё как десятки таких же заурядных доходных домов и таверн, рассыпанных вдоль крупных трактов, где мало кто останавливается дольше, чем на ночь, а хозяева не спрашивают имён и стараются не запоминать лица постояльцев. Первую минуту в доме ничего не происходило, затем из окон второго этажа раздался треск выбитой двери и придушенный женский вскрик. А ещё через пару минут Кипп и Аластор под руки вывели из дома упирающуюся принцессу Катерину, на которой была надета одна лишь ночная рубашка. Элай быстро снял свой дорожный плащ и накинул ей на плечи, после чего Кипп осторожно подпихнул Катерину в карету и захлопнул за ней дверцу. — Джейн всё ещё обороняется, — доложил он. — Там слишком тесно, чтобы взять её, не покалечив. — Она нужна мне живой, — напомнил Элай. — Элай, я прошу вас, — Катерина выглянула из окна кареты. — Она не виновата, это я предложила ей уехать. Я думала, мы просто покатаемся по окрестностям день-два, может, доедем до Ликштена, а потом вернёмся назад. Но она… — Катерина запнулась. — Она решила, что всё это серьёзно. — Иди и скажи, что я сейчас приду, — ответил Элай Киппу, затем открыл дверцу и сел в карету напротив Катерины. — Вы отвезёте меня в Этингер? — спросила она напряжённо. — Нет, вы едете в Ликштен. Завтра утром у вас встреча с господином Мальгуром, ректором Университета. Я согласился выполнить одну его просьбу, а в ответ он выполнит мою. Так что поздравляю, вы зачислены на кафедру Естественных наук и с новой недели начинаете прилежно учиться. Катерина глядела на него широко распахнутыми глазами. — Согласны? — спросил Элай, когда повисла пауза. — Или он сгноит вас в монастыре за этот побег. — Я бы вернулась, — упрямо прошептала Катерина. — Что вы сказали? — Я согласна! — вскинулась она. — А что будет с Джейн? Вы её отпустите? Элай смотрел на свой пыльный дорожный плащ, который она стискивала на груди поверх рубашки. — Я принесу вам платье. Элай вылез из кареты и, велев не спускать с принцессы глаз, направился к грязному крыльцу гостиницы. На втором этаже, в самом конце узкого заплёванного коридора, вместо выбитой двери зиял пустой проём, из которого доносились грохот и громкие голоса. Другие постояльцы сидели по своим комнатам тихо как мыши, лишь одна дверь приоткрылась до тонкой щели, когда он проходил мимо, и тут же захлопнулась. Посреди разгромленной спальни валялся сломанный стул, повсюду летали перья из разрубленной подушки, а под ногами хрустели осколки ночного горшка. Леди Джейн уже успели оттеснить в кухню, и четверо его людей теперь просто стояли, загородив выход и направив на неё оружие. Леди Джейн тоже держала меч наизготовку, поджидая удачный момент, чтобы напасть. Как и на Катерине, на ней была одна лишь ночная рубашка, местами уже порванная и выпачканная пятнами крови; по её раскрасневшемуся лицу тёк пот, и она с остервенением глядела на обступивших её стражников. Элай шагнул в тесную кухню, заставив их расступиться, и остриё меча нацелилось ему в грудь. Он развёл руки в стороны, демонстрируя Джейн пустой пояс. — Я оставил меч внизу, чтобы не было соблазна с тобой драться. Опусти оружие, я пришёл поговорить. Она быстро помотала головой. — Я знаю, что сделает со мной епископ Ѐмельц. Старому козлу везде мерещатся ведьмы. Лучше умру сегодня здесь, чем буду жариться на его костре! — Оставьте нас, — велел Элай стражникам, и когда последний из них скрылся в дверном проёме, поднял перевёрнутый стул и сел. Леди Джейн, косясь на него с недоверием, отступила на несколько шагов, чтобы их разделял обеденный стол, и только там опустила наконец меч. — К завтрашнему утру Катерина будет дома, — спокойно сказал Элай. — Я обещал её матери, что она не пострадает, но в Этингере её судьбу буду решать не я. — Что ей грозит? — хмуро спросила Джейн. Элай пожал плечами. — Она опозорила королевскую семью, а король давно думал выдать её за какого-нибудь толстосума, пока она ещё может иметь детей. — Катерина не заслуживает быть тупой домашней свиньёй! — Сядь, — сказал Элай. — Ты же видишь, я безоружен. А если хочешь дальше драться с ними — подкопи силы. Джейн, немного потоптавшись, тоже опустилась на лавку возле стены. Меч она уложила себе на колени. — Для тебя всё кончено, — продолжил Элай. — У тебя нет ни одного шанса выйти отсюда живой. Она криво усмехнулась. — Так что же медлить? Заколите меня как скотину — и закончим на этом. — Ты не раз меня выручала, я не хочу, чтобы всё кончилось так. Но отпустить я тебя не могу. — Конечно, ведь королю нужно, чтобы кто-то был за всё в ответе. — Если ты умрёшь сейчас, отвечать за всё придётся Катерине. Насколько она тебе дорога? Джейн ответила не сразу. Она поводила пальцем по эфесу, потом села ровнее и, поморщившись, приложила руку к рёбрам. — Я думаю, что люблю её. — А как же та девушка, которая сейчас в монастыре? — Она уже не в монастыре, — пробормотала Джейн. — Я не всё вам рассказала. Через три месяца она там и повесилась. Я собиралась вытащить её, у меня был план, всё уже было готово, и нас ждал корабль. Но она об этом не знала. Они немного помолчали. Потом Элай пересел на самый край стула и подался к ней. — Помоги мне, Джейн. Я просто хочу защитить Катерину. Я дал слово её матери, что она не пострадает. — Что вы хотите, чтобы я сделала? — Сложи оружие и сдайся. Мы отвезём тебя в замок, где тебя предадут королевскому суду. Скажи им, что обманом вынудила Катерину ехать с тобой и что на самом деле ты просто хотела получить за неё выкуп. Тебя приговорят к смерти, зато ей ничего не сделают. Тебе всё равно не уйти отсюда живой. Так пусть это будет не напрасно. Джейн долго думала, глядя в пол. — Как меня казнят? — Палач сделает что нужно. Я обо всём договорюсь. Она подумала ещё. — У моих родителей никого, кроме меня, а они уже немолоды. — Я сделаю так, что они каждый месяц будут получать за тебя по пятьдесят серебряных метрик, как за личного стражника, погибшего на службе. — А если это не спасёт, и Катерину всё равно… — Тогда дерись — и умри, — Элай встал. — Но успей помолиться, чтобы судьба второй девушки, которая оказалась тебе небезразлична, сложилась удачнее. — Постойте, — леди Джейн тоже встала, придерживаясь за раненый бок. — Дайте слово, что позаботитесь о моих родителях, о Катерине и обо мне. — Я сделаю всё, что смогу, — заверил Элай. Леди Джейн поколебалась пару секунд — и наконец протянула ему свой меч. *** Джейн выводили с парадного входа, а конвой, возглавляемый Киппом, выдвинулся из Нордтауна на полчаса раньше, так что Катерина её больше не видела. Их же путь лежал в Ликштен, и за все сорок часов, проведённые вместе, они едва сказали друг другу несколько слов. Иногда Элай, устав ехать верхом, плевал на все нормы приличий и ненадолго пересаживался в карету к принцессе, но даже тогда она продолжала смотреть в окно, делая вид, что его не замечает. На ступенях Ликштенского университета их встречал мастер Отто, которому Элай отправил письмо с дороги. Самому ему не стоило рисковать и лишний раз показывать лицо, поэтому он остался в карете — благо Катерине предстояло пройти одной всего с десяток шагов. Аластор распахнул дверцу кареты и подал ей руку, но прежде чем выйти, она оглянулась на Элая, словно собиралась наконец ему что-то сказать. Но видимо, не решила, поблагодарить хочет или проклясть, поэтому молча спрыгнула с подножки и побежала навстречу Отто. Дождавшись, пока мастер заключит племянницу в объятья, Элай дал команду трогаться. Они вернулись в Этингер в четвёртом часу ночи в воскресенье. Удостоверившись, что Кипп благополучно доставил леди Джейн в подземелья Пастора, Элай только наскоро ополоснулся и, несмотря на ранний час, без промедлений отправился к королю. О том, что он сделал, Кёниг должен был узнать от него, а не от кого-то другого. Когда Элай миновал коридор, заполненный охраной, и вошёл в спальню короля, за горизонтом едва-едва занимался рассвет. Кёниг мгновенно проснулся от звука тихих шагов, рука его метнулась было к тонкому боевому кинжалу, спрятанному под матрацем, но увидев, что это Элай, он отнял руку и сонно приподнялся на локте. — Вы доставили Катерину домой? — Нет, я отвёз её в Ликштенский университет, — ответил Элай. — Она останется там. — Решили сделать по-своему? — глаза короля опасно блеснули в темноте. — Идите. После обеда я решу, что делать с вами. Элай не сдвинулся с места. Он смотрел на алую ленту в волосах короля, вплетённую в лежащую на голом плече косу. — Или это не всё, для чего вы меня разбудили? — протянул Кёниг. В полной тишине Элай расстегнул котту, снял её и, расправив, повесил на стул. Потом поставил на сиденье ногу и принялся расшнуровывать высокие ботинки. Кёниг наблюдал за ним, не произнося ни слова. Дёрнув завязки, Элай спустил штаны, отбросил их ногой, затем стянул через голову рубашку. Раздевшись донага, он обошёл кровать, откинул одеяло и лёг на своё обычное место подле короля. — Что вам нужно? — настороженно спросил тот. Элай придвинулся ближе, молча взял его за плечо и рывком опрокинул на живот. Кёниг дёрнулся под ним, но Элай навалился всем весом и прижал его к постели. Кёниг замер. Вязко потянулись секунды опасной напряжённой тишины, в которой Элай слышал своё тяжёлое срывающееся дыхание и оглушающий стук собственного сердца. — Что вы хотите? — голос Кёнига стал приглушённым. — Что я хочу?.. — Элай склонился к его уху. — Хочу валяться у твоих ног. Хочу ползать перед тобой на животе, как побитая собака, и испуганно скулить, чувствуя тяжесть твоего сапога на загривке!.. — он потянулся к тумбочке свободной рукой и стал нашаривать в ящике флакон с маслом. — Ты ведь сам сделал так, чтобы я больше ничего не хотел. Он в любую секунду ждал, что король оттолкнёт его, и так крепко стискивал его плечо, что у самого уже сводило пальцы. Но Кёниг лежал под ним без сопротивлений, и тело, твёрдое и напряжённое до предела, постепенно обмякало в болезненном насильственном объятии. Элай несмело протолкнул колено между горячих бёдер и чуть не кончил, почувствовав, как ноги податливо расходятся в стороны. Кёниг уложил голову обратно на подушку, отвернув лицо, и до самого конца Элай больше не слышал его голоса.