Цепи Гименея

Когда Элай окончательно проснулся, по ощущениям было уже достаточно поздно — в окне розовел спокойный осенний закат. Он сел, потирая опухшие глаза, оглядел диван, на котором так и уснул вчера в одежде, и обнаружил среди вороха подушек полотенце с засохшими пятнами крови. Элай потрогал лицо, и правая бровь острой болью отозвалась на его немой вопрос.  В комнате никого не было; на столике возле дивана стояли рюмка водки и стакан воды. Поразмышляв, с чего начинать, Элай потянулся к рюмке и опрокинул её в рот, зажмурившись и задержав дыхание, и тут же, не размыкая глаз, нащупал рядом стакан. Дождавшись, пока жар уляжется в животе, он встал, качнувшись, кликнул Яна и побрёл в ванную комнату, на ходу снимая одежду. Новости, взахлёб рассказанные ему Яном, пока тот наливал в ванну горячую воду и ссыпал туда пахучие отдушки, даже немного взбодрили. Фидлер, похоже, всё-таки не зря получал своё жалованье: наёмника поймали почти сразу же после эвакуации короля. Лишь потому, что он был переодет священником, ему удалось продержаться целых полночи в замке, по которому рыскала стража во главе с капитаном. Судя по тому, что наёмник направлялся в гостевое крыло, его мишенью был не кто иной, как герцог Роман Дедрич. Хватило бы и попытки покушения, чтобы доверительный союз между королём и его любимым вассалом, только что скреплённый браком, пошатнулся, поэтому очевидно, что убийцу прислали из Кастель-Арка. Но к счастью, никто из придворных или гостей замка не пострадал.    Пока Элай лежал в тёплой воде, откинув голову на бортик ванны, и вполуха слушал Яна, у него перед глазами мрачно стояла картина того, как они простились с королём на балконе. Он точно знал, что должен извиниться за своё глупое поведение, но где-то в груди зрела смутная тревога, что этого может не хватить. — Дай чистую одежду, — велел он, когда рассказ о ночных событиях подходил к концу, и Яну пришлось прервать себя на полуслове. По вечернему замку гуляла прохлада; стылый осенний ветер с шелестом блуждал по коридорам и лестницам, тревожа пламя настенных ламп. На открытых площадках и развилках охраны было больше обычного. Элай миновал последние ступени, ведущие в Северную башню, свернул в коридор — и внезапно упёрся в две скрещенные перед лицом алебарды.  — Пропустить, — бросил он, но стражники не шелохнулись, продолжая слепо смотреть вперёд, будто его не замечая. Элая охватила липкая тревога. Он по очереди заглянул в равнодушно застывшие лица и предпринял ещё попытку: — Немедленно пропустить. Это приказ, — ему показалось, что собственный голос прозвучал не так твёрдо, как он хотел. Недвижимые стражники молчали. Не особенно понимая, что делает, Элай медленно потянулся к кинжалу, висевшему на поясе. И тут стражник, стоявший слева — Элай знал его имя, парня звали Вагарн, — нехотя повернул к нему голову и проговорил будто через силу: — Вы больше не допущены в апартаменты Его Величества. Элай вспомнил, как Вагарн каждый раз приветливо кивал ему, когда он проходил мимо по этому самому коридору. — Давно? — С сегодняшнего дня. — Чей приказ? — Капитана Фидлера. Вагарн чуть отвернул голову вбок, снова уставившись поверх его макушки, давая понять, что Элай больше не дождётся от него ни слова. Элай устремил взгляд вглубь коридора сквозь алебарды, которые Вагарн и его напарник всё ещё держали наперекрест. Между ним и дверью в королевские покои стояло ещё двенадцать стражников — точно так же вытянувшись и остекленевшими глазами глядя в стену напротив, будто не слышали сейчас ничьих голосов.  Элай выждал ещё несколько секунд, ощущая, как на горле затягивается невидимая крепкая удавка, потом молча развернулся и зашагал к лестнице, стараясь держать спину прямой. Он больше не оглядывался, не смотрел по сторонам, но чувствовал, как стражники провожают его глазами. *** — Что значит, передать?.. Франзен стоял посреди его гостиной, сцепив руки в рукавах балахона, и, похоже, не знал, куда девать глаза. — Возможно, не все, — проговорил он медленно, — мы могли бы отобрать те дела, которыми вы в данный момент… — Что значит, передать?! Что именно он вам сказал? Франзен вздохнул и наконец посмотрел на него прямо: — Что отныне я веду все дела, которые требуют его личного участия.  — И как это… — Понимайте это так, что он не хочет вас видеть! — прервал Франзен, тоже повысив голос. Элай отвернулся к окну, пряча от старика лицо, дёрганым движением откинул со лба прядь волос и с удивлением заметил, что левое запястье опять начало дрожать. Он сунул руки в карманы. — Я должен с ним поговорить. — Ещё до возвращения из бункера охрана получила приказ не подпускать вас ни к покоям короля, ни к нему лично. — Это просто бред какой-то… — прошептал Элай и снова повернулся к Франзену. — Вы передадите моё письмо? Старик тихо вздохнул: — Всем приближённым к королю — и слугам, и стражникам — настрого запрещено передавать от вас что-либо, — Франзен помялся немного и добавил, словно извиняясь: — Господин Мэйлиан, я не просил возвращать мне всё то, с чем так успешно справлялись вы. Если бы я мог, я бы… Старик замолчал, потому что Элай, не говоря ни слова, подошёл к книжному шкафу и принялся выдёргивать с полок перетянутые бечёвкой папки. Он в беспорядке швырял их на письменный стол, пока полки не опустели. Тогда он выдвинул ящики стола и стал выгребать оттуда письма и раскатившиеся по дну свитки. Пальцы слушались паршиво, будто онемели, но он старался разделаться со всем поскорей. — Господин Мэйлиан, всё же что случилось? В голосе Франзена, помимо любопытства, звучало ещё и подлинное участие, но Элай не собирался ничего объяснять. Всё, что нашёл в столе, он свалил в кучу поверх опасно покосившихся стопок и позвал Яна. — Поможешь мастеру Франзену донести всё до его покоев, — распорядился он и обернулся к старику: — Я что-нибудь ещё должен сделать? Франзен снова вздохнул — на этот раз оглядывая ворох бумаг, символизирующий, что все дела отныне опять лягут на его плечи. — Королевская печать. Верните её. У Элая перехватило горло. Левое запястье дрожало ещё сильнее, когда он открывал шкатулку, в которой хранил самый ценный для него символ управления королевством. Стараясь не держать её в руках слишком долго, он почти не глядя пристроил печать на край стола. — Что-то ещё? Франзен покачал головой: — Благодарю, господин Мэйлиан, это пока всё.  Элай быстро развернулся, прошёл в спальню и плотно закрыл за собой дверь. Он не хотел видеть выпотрошенные полки, не хотел наблюдать, как пустеет письменный стол, и как Ян, сгибаясь под весом внушительных стопок, уносит из его покоев все самые важные тайны, некогда доверенные ему королём. *** Элай давно уже не ждал воскресенья с таким волнением. Он понимал, что у него будет только одна попытка исправить то, что вышло из-под контроля у них обоих, поэтому несколько дней кряду тщательно продумывал то, что скажет, когда наконец окажется в покоях короля. В начале коридора опять дежурил Вагарн, сжимая в руке устремлённую в потолок алебарду. Элай прошёл мимо него, не сбавляя шага, и на этот раз никто не преградил ему путь.  В прихожей, как обычно, вежливо поклонился Август, и Кёниг сидел за своим рабочим столом как всегда. Ничего будто не изменилось, и у Элая мимолётно загорелась жалкая надежда, что когда Кёниг оторвётся от бумаг и встретится с ним глазами, за равнодушной холодной зеленью появится что-то ещё. Но когда король действительно поднял голову, Элая уколол мёртвый, абсолютно непроницаемый взгляд, какой он редко видел даже в прежние годы.  Медлить было нельзя, и, не дожидаясь, пока Кёниг первым что-нибудь сделает, Элай бесстрашно шагнул к столу. — Прости меня. Я хочу всё исправить. Король никак не отреагировал на его слова. Потянувшись к полке позади себя, он взял какой-то маленький чёрный комок и не глядя бросил Элаю. Развернув его, Элай обнаружил у себя в руках широкую плотную повязку на глаза. Он недоумённо поднял голову: — Хаас… — Если вы попробуете заговорить со мной — если произнесёте хоть слово, — я вас ударю. В голосе короля опять появилась та опасная тяжесть, которую Элай не слышал уже очень давно. Он опять посмотрел на повязку, которую нервно комкал в пальцах. За все эти годы Кёниг ещё ни разу не завязывал ему глаза — всегда любил, чтобы Элай был с ним здесь, целиком и полностью. Но теперь, лишая его взгляда вслед за голосом, король словно больше не желал видеть в нём человека. *** Приказ короля, как выяснилось, распространялся не только на воскресенья. Когда в пятницу перед собранием Элай перехватил его в дверях и попытался что-то сказать, Кёниг действительно его ударил. Не со всей силы, не кулаком — а раскрытой ладонью по щеке, как бьют провинившуюся шлюху. Случилось это при всех командирах и советниках, которые уже стянулись в тронный зал и теперь занимали свои места за столом. И потом, пока командир Логдан зачитывал долгий рутинный доклад, с каких по традиции начинались все еженедельные собрания, все остальные развлекали себя тем, что украдкой глазели на Элая и его распухающую, налившуюся кровью скулу. Наверное, он бы снёс стойко и такое унижение, если бы по-прежнему сидел по правую руку от короля. Но сегодня его кресло занимал герцог Роман Дедрич; ему же пришлось довольствоваться местом почти в самом конце стола — между престарелым командиром Ойбо и секретарём, молчаливо ведущим краткие записи о ходе собрания. За все два с лишним часа Кёниг ни разу не повернул головы в его сторону, зато Элай мог безбоязненно рассматривать его отрешённое лицо, пытаясь угадать, о чём он думает. Водись и впрямь за Элаем тяжкая вина, Кёниг бы не стал устраивать этих равнодушных демонстраций — ни сейчас, ни на прошлой неделе. Всё кончилось бы сразу, в комнате за гардеробной, и уже было бы забыто. Однако король злился не на Элая, а на самого себя. Его признание никак не могло повлиять на их отношения, но всё же Кёнига отчего-то испугала собственная откровенность. Себя он прощать не умел, а это было гораздо опаснее — с этой злостью Элай ничего мог поделать, какие бы слова извинений ни выдумал. — Верно ли я понял, что он самовольно отклонился от намеченного курса? Элай встрепенулся, услышав голос короля. Тот обращался к старшему командиру Бортцу, который, поднявшись из-за стола, до этого момента уже рассказывал что-то, что Элай пропустил мимо ушей. — Так точно, Ваше Величество. Отряд герцога Анвара Дедрича только что миновал Западный Нодлунд, но продолжает двигаться к границе не сбавляя темпа. — Анвару просто нужны ещё люди, — вклинился Роман. — Он постеснялся просить у тебя больше. — Ваша правда, господин герцог, — кивнул Бортц. — Ещё из Кестра с ним стали уходить мужчины, кто неплох в ратном деле. Не все профессиональные воины, конечно… А в Нодлунде к нему присоединились почти все выпускники военной академии. Сейчас в его отряде уже больше четырёх сотен. Кёниг ухмыльнулся: — Короткая вылазка превращается в настоящий карательный поход. Мы рискуем не увидеть твоего сына до зимы. — Дай же мальчишке расправить крылья! — воскликнул Дедрич. — Возможно, впереди его ждёт дичь покрупнее этих недобитых староверов. Кто-то же должен оберегать этингерские границы, раз больше некому. Элай крепко, почти до хруста, сцепил челюсти. Всего за какую-то жалкую неделю Анвар приручил гордый Западный Нодлунд, который воины покидали только для того, чтобы занять место командира в одном из элитных королевских отрядов столицы. Не исключено, что свою роль сыграли какие-то серьёзные связи или папино золото, но кого теперь волновали детали? Анвар сделал то, что многие из сидящих за этим столом считали невозможным. Командир Бортц меж тем продолжал рассказывать об успехах Анвара, и хвалебные слова, озвученные зычным басом, словно ядовитые насекомые, сами собой заползали в уши, щекоча острыми жалами и отравляя изнутри. К концу собрания в груди у Элая полыхал огонь, стиснутые кулаки, лежащие на коленях, подрагивали от нарастающей ярости, и он не мог думать ни о чём другом — лишь о том, что ему нужно любой ценой остановить Анвара, пока тот не добрался до Бессмертного, кем бы он на самом деле ни был.  Он очень глубоко погрузился в свои мысли, и даже в голове его начал созревать какой-то дерзкий, дурацкий план. Его прервал тяжёлый хлопок входных дверей. Подняв голову, Элай обнаружил, что остался в зале совершенно один. Собрание окончилось. Тронный зал погрузился в гнетущую и плотную, словно едкий дым, тишину. Прямоугольник стола опоясывали небрежно отодвинутые стулья, кроме единственного, которое стояло всё так же строго по центру, будто его хозяин всё ещё сидел в нём, оглядывая покинутые места. Элай встал, подошёл к королевскому креслу и опустился на сиденье, уложив руки на подлокотники. Ему почудилось, будто гладкая деревяшка всё ещё хранит тепло ладоней. Элай вдруг вспомнил, как в прошлом году сидел ровно так же на королевском троне, который сейчас возвышался на пьедестале за его спиной, не смея отойти от него на несколько шагов и даже лишний раз подняться. С того момента как будто прошла целая сотня лет. Вслед за этим навестили воспоминания о несостоявшемся побеге. Теперь Элай сидел и всерьёз размышлял о том, о чём боялся думать весь этот год. Почему он вообще тогда не уехал, когда свобода, о которой он мечтал, была уже на расстоянии вытянутой руки? Зачем он вернулся? Из-за чести, чувства долга и всего того, что он наговорил в этом зале Волде?   «Вы что, влюбились, дурак?» Элай закрыл глаза и, бессильно откинув голову на жёсткую спинку кресла, прошептал: — Какой же ты всё-таки дурак… *** Северная этингерская осень наконец вступила в свои права. Небо над городом висело мутное и серое, без единого облачка, будто разлитая над головой грязная лужа. Весь замок уже третью неделю жил слухами о ссоре короля с его супругом, которые придворные обсуждали особенно охотно. Только это была не ссора. Ссору можно сгладить, вымолить прощения, объясниться. Кёниг же вёл себя так, словно Элая для него больше не существует. Конечно, они продолжали встречаться по воскресеньям — единственный день, когда стража давала Элаю приблизиться к королевским покоям, — но эти встречи отныне протекали по одному и тому же горькому сценарию. Дело не доходило ни до комнаты за гардеробной, ни даже до спальни. Закрепив повязку на глаза, Элай на несколько коротких минут оказывался возле стены у дверного проёма, потом всё резко обрывалось. Кёниг словно избегал даже того, чтобы Элай прикасался к его дивану или письменному столу. Вслед за королём от Элая стали отворачиваться и другие. Конечно, будучи старшим командиром, он не мог окончательно превратиться в невидимку в разгар решающей стадии войны: его мнение по-прежнему было востребовано, без его слова не обходился ни один военный совет. И всё же кое-что изменилось. Когда Элай вставал, чтобы высказаться, никто больше не решался встретиться с ним взглядом или первым обратиться к нему. Проявлять симпатию к опальному супругу на глазах у Кёнига было рискованно, а как именно следовало себя вести, никто толком не понимал, и поэтому на всякий случай все неосознанно подражали королю. Трусость храбрых воинов и растерянность мудрых советников придавали этой истории какую-то особую, неприятную горечь. Выбора у Элая не оставалось: он и дальше вынужден был исполнять роль старшего командира, будто ничего не случилось. Однако теперь всё, что он говорил и делал, было лишено прежнего азарта, словно ему враз всё опостылело: и сама война, и грядущая победа. Равнодушие Кёнига их обесценило. И тогда Элай впервые ясно осознал, что все эти годы он старался не ради спасения людей, королевства или собственной выгоды, а только для того, чтобы им остался доволен один-единственный человек. Новости о королевской семье всегда быстро покидали стены замка; не прошло и пары недель, как просители вновь начали одолевать одного лишь мастера Франзена. Больного старика эта возвратившаяся привилегия отнюдь не радовала, но у Элая не было сил злорадствовать. У него вообще в последнее время ни на что не находилось сил. Внутри снова, как когда-то очень давно, поселилась пустота, делающая всё вокруг бессмысленным и каким-то ненастоящим. Вернулось почти забытое ощущение, что всё это происходит не с ним, а он всего лишь наблюдает со стороны за чьей-то никчёмной и совершенно безынтересной жизнью, события которой нисколько его не трогают. Присутствие короля наполняло её смыслом, делало хоть сколько-то значимой и ценной. Но без него осталась только серая пустота и глубокое чувство бесполезности. Элай слишком быстро осознал, как пугающе много значило для него то, что было у них с Кёнигом в последние пару лет. Однажды в воскресенье Элай не застал короля в гостиной и, пользуясь этим, вошёл в спальню, куда не заходил уже несколько недель. Светло-серый ковёр с пятном от масла исчез, уступив место вытканному золотом зелёному паласу, а на двери в комнату за гардеробной висел совсем новый блестящий замок, к которому ключ, хранившийся у Элая, уже не подходил. Кёниг тогда вернулся почти через час, видимо намеренно оставив Элаю достаточно времени, чтобы тот осознал, что между ними всё кончено и ничего уже не будет как прежде. Элай всё чаще стал уединяться с бутылкой лируанского креплёного. У себя в покоях он этого делать не хотел, поскольку известие неминуемо дошло бы до короля и так или иначе возымело бы последствия. Поэтому он облюбовал тесную площадку на верхнем этаже, некогда бывшую частью открытой галереи, откуда открывался вид на двор и кусок города. На площадке стояло очень старое плетёное кресло и маленький круглый стол. Плетение было порвано в трёх местах, но кресло всё ещё уверенно держалось на своих четырёх ногах, погрызенных мышами, а стола как раз хватало, чтобы уместить на нём одну бутылку вина и один стакан. Сюда не добирались даже слуги, и в начале ноября ледяной северный ветер гонял по углам прошлогоднюю листву. Потом наступила зима, выпал снег, и на площадке как будто даже стало теплее.    Элай приходил сюда почти каждый день; стряхнув снег с кресла, садился, откупоривал вино, пил и смотрел во двор, пока бутыль не опустеет. Иногда он видел, как король спускается по ступеням замка и садится в карету, дверцу которой теперь открывает для него кто-то другой, или седлает Афину, отправляясь на охоту вместе с Романом Дедричем. Пить и наблюдать издалека — это всё, что теперь у него осталось. Это — и ещё синяки, которые появлялись каждый раз, когда Элай пробовал заговорить. Он понимал, что Кёниг уже принял относительно него какое-то решение и менять его не станет, но всё равно не мог не пытаться. Когда в воскресенье всё заканчивалось и он снимал повязку с глаз и оправлял одежду, то неизменно произносил: «Прости меня». Он точно знал, что будет после. Чаще всего пощёчина — широкая, наотмашь, так что голова запрокидывалась и в ушах звенело. Или тычок в солнечное сплетение, от которого перебивало дыхание. Но удар был неминуем, и Элаю даже нравилась эта определённость: хотя бы что-то было понятным, хоть что-то зависело от него. Была и ещё одна вещь — ярко-красная шёлковая лента, которую он постоянно носил с собой и, иногда запустив руку в карман, наматывал её на пальцы, словно она была способна придать ему сил. Однако и лента уже не хранила того близкого запаха, к которому он так привык, засыпая и просыпаясь с королём в одной постели. *** Задержка Анвара всерьёз печалила только Риту, Волда же наоборот радовалась, что её дочь проведёт с ней ещё какое-то время дома. Отправившись после Нодлунда на восток, юный Дедрич нарвался на отряд Фионы. Мелкая победа над ближайшим соратником Бессмертного не принесла ему должного удовлетворения, и он повёл отряд прямиком к границе, где последний раз видели Бессмертного и его людей, которых теперь всё чаще называли шайкой. Они появлялись в небольших городах, начинали рьяно проповедовать, вплетая в свои речи Господа Бога и всех святых сразу, так что спорить с ними становилось неловко — а подчас и опасно. Постепенно простые люди начинали внимать этим самопровозглашённым староверам — а говорить те действительно умели. Правда, из их уст уже не звучало имя старшего наследника Отто, как было изначально задумано. Не звучало и имя Филиппа. Новые староверы предлагали попросту свергнуть правящую династию лжецов и узурпаторов, а северные земли Этингера передать законному владельцу — Кастель-Арку. Так что не требовалось долго гадать, кто снабжает новоявленную группировку. Вначале Элая задевали рассказы о великом походе Анвара Дедрича, которыми командиры наперебой делились друг с другом и с королём, а само упоминание его имени неприятно скребло по сердцу. Все кругом говорили, что после того, как он выполнит свою миссию — а теперь эту вылазку называли только так, — со староверами будет покончено. Но то же самое говорили и о задании Элая, которое тот выполнял чудовищной весной два с лишним года назад, а ведь ему пришлось гораздо тяжелее. Это Элай вынужден был стать шпионом, внедряться, втираться в доверие и потом предавать, вовлекаться во всё разумом и расплачиваться за свои деяния кусками собственной души. А что сделал Анвар? Присоединил к своему отряду королевских людей, вздёрнул броский флаг Этингера и просто задавил пару кучек мятежников, которые не особенно и прятались. Элай чувствовал себя настолько униженным, что даже подумывал прекратить посещать еженедельные собрания — всё равно теперь он приходил туда только ради возможности видеть короля. Но потом и эта обида как-то улеглась, и он научился не замечать того, что говорили об Анваре. В такие моменты он принимался думать о том, что узнал в день свадьбы принцессы Риты. Если Кёниг потерял из-за него год жизни, то, выходит, Джули — пока та была в отъезде — он добровольно отдал целых три, а может, и все четыре года. Значит, эта женщина и вправду того заслуживала. Элай больше не воспринимал её как соперницу, сейчас он в полной мере ощущал тот ад, в котором Джули прожила свои последние восемь лет. Элай сопоставлял всё, что знал: светящиеся руны на спине Кёнига, странные правила, поспешные браки… Похоже, однажды судьба короля плотно сплелась с судьбой какого-то мага. Не шарлатана или деревенского знахаря, о которых Элай достаточно начитался в королевской библиотеке, пока искал что-нибудь про контракт, а самого что ни на есть настоящего мага. Быть может, Кёниг однажды перешёл кому-то дорогу — зная характер короля, это было бы неудивительно, — а может, сам пошёл на это, чтобы получить что-то взамен. Но есть ли в мире хоть что-то ценнее собственной жизни, которую однажды Кёниг позволил кому-то превратить в беспощадную валюту? Разве что жизнь того, кого по-настоящему любишь… Вдруг Элай услышал знакомое название. — Бунт в Сулотто ширится, — в это время докладывал Логдан, — в стычках на периферии участвуют уже не только городские жители, но и наши солдаты. — Ещё немного — и у нас появится серьёзная брешь в тылу, — заметил Роман Дедрич, задумчиво потирая короткую бороду. — Ваш командир не справляется. Как его имя? — Командир Норман, — с готовностью ответствовал Логдан. — С Сулотто всегда были проблемы, — сказал Кёниг. — Мой брат потратил много сил на то, чтобы превратить местных жителей в этингерцев. Но одной дипломатии мало. Я говорил ему не один раз. — Давай я поеду, — предложил Дедрич. — У меня хватит людей, чтобы усмирить бунт. — Нет, должен ехать кто-то из наших командиров. Тут же поднялся лёгкий шум, заговорили сразу с разных концов стола: — Ваше Величество… — Позвольте, я поеду, Ваше Величество. — Позвольте мне. Элай встал: — Поеду я. В зале стало очень тихо, и даже командир Логдан застыл, не решаясь опуститься обратно на стул, чтобы не натворить шума. Элай в упор смотрел на короля, наблюдая, как на бесстрастном лице едва заметно проступают алые пятна. — Поеду я, — повторил он твёрдо. — Сегодня. Кёниг метнул острый взгляд на Франзена, сидящего слева от него; тот поднялся на ноги, опираясь о стол: — Собрание окончено. Его Величество благодарит вас. О дальнейших решениях я извещу тех, кого они касаются. Прошу вас. Франзен сделал приглашающий жест в сторону выхода, и командиры с советниками, удивлённые столь резким финалом, принялись расходиться. Пара человек, кто не успел взять слово, и Роман Дедрич ещё пытались задержаться за столом, но Франзен настойчиво повторил свою просьбу, и даже любимый вассал короля не осмелился перечить. Элай продолжал стоять, пока за личным советником, который как всегда откланялся последним, не закрылась дверь с наружной стороны, а потом отодвинул пару стульев, освобождая место, и принялся расстёгивать котту. У Кёнига, пристально наблюдавшего за ним, от гнева раздувались ноздри и отчётливо ходили желваки. — Что вы себе позволяете? — процедил он сквозь зубы. — Делаю свою работу, — спокойно пояснил Элай. — Королёвский пёс не может отсиживаться в конуре, пока остаётся кто-то, кто может навредить королю. Я должен ехать. Кёниг молчал. Элай видел, что внутри него идёт какая-то опасная борьба. — Сегодня среда, — Элай вынул ремень из шлёвок. — Вы должны дать мне больше времени. Я вернусь ровно через неделю, к следующей среде. Он всё ещё держался за верхнюю пуговицу штанов, не желая стоять посреди зала совсем голым, если королю всё же взбредёт в голову отказать ему. Но, подумав несколько секунд, Кёниг встал и тоже принялся расстёгивать ремень на котте. — Хаас. Кёниг поднял на него стальной взгляд: — Не смейте. Элай отвернулся, позволил штанам сползти до колен и положил ладони на стол. Он понимал, что вряд ли это что-то между ними изменит, но всё равно был рад, что сейчас руки Кёнига будут касаться именно его, а не слепого безмолвного тела.