Цепи Гименея

Шёл третий день погони. Элай рассчитывал нагнать Дженарро за ночь, в крайнем случае — к вечеру следующего дня. Но ночь уступила место утру, утро — полудню, день — новому вечеру, и цикл повторился. Элай упрямо продолжал гнать людей вперёд, не желая признаваться даже самому себе, что за это время они не стали ближе к принцу ни на шаг. Сначала они прошли через холмистую местность, где уже почти не было растительности, а промёрзшая почва покрылась тонкой коркой инея. Затем путь пролёг через узкую скальную расселину с крутыми стенками и без каких-либо укрытий от ветра. А на следующий день началось каменистое нагорье — сухая, неровная местность, продуваемая насквозь. Под ногами скользили обледеневшие камни, кое-где попадался вымерзший жёсткий кустарник. Снега не было, воды — тем более. Подъёмы и спуски следовали один за другим, и идти становилось всё тяжелее. Провизия кончилась в первые же сутки — никто не рассчитывал, что придётся ехать дольше. Бурдюки с водой опустели почти сразу при въезде в нагорье, и теперь каждый глоток воздуха только сушил горло ещё пуще. Их темп сразу снизился, лошади шли тяжко, с опущенными головами, будто пробираясь через зыбкую трясину. И даже Витязь под Элаем начал спотыкаться, словно вяз в невидимом болоте. С ним остался небольшой отряд из тридцати самых верных человек, которые ни за что его не предадут и не бросят. Однако с каждым часом их вера в него постепенно таяла. Элай отчётливо это чувствовал, но остановиться и повернуть назад уже не мог. Совсем свежие следы кастель-аркского отряда тянулись перед ним, оставленные будто нарочно. Среди камней след постоянно терялся, и приходилось напряжённо искать его заново, но Элай всегда находил то примятый кустарник, то отпечаток подковы на голой земле. И ему чудилось, что вот-вот за следующим поворотом мелькнёт лазурная форма, и он опять подгонял изнемогающих лошадей. Но за поворотом всегда оказывалась лишь пустота, зато появлялись всё новые следы, уводившие их ещё глубже в земли Кастель-Арка. Кто-то будто дразнил его, словно кошку пёрышком, не позволяя остановиться.   Элай помнил, что должен был развернуться с рассветом третьего дня, чтобы успеть к королю до конца среды. Но бледное солнце уже поднималось над горизонтом, а впереди вырастал очередной холм, с которого можно было увидеть беглого принца, и Элай упрямо вёл людей туда. Кипп подъехал к нему, когда Элай уже знал, о чём он собрался заговорить. Не давая ему раскрыть рта, он устало, но непреклонно покачал головой: — Нам нужно ехать быстрее. — Мы не можем, — сказал Кипп. — Мы едем три дня без передышки. Воды нет. Ни ручья, ни лужи. Лошади скоро начнут падать. — Но они же как-то идут, — возразил Элай. — И у них нет воды. Раз они прошли пустошь — пройдём и мы. Иначе мы бы их давно догнали. Они продолжили путь. Солнце поднималось всё выше, слепя глаза и бликуя на камнях, но не добавляя тепла. Воздух оставался сухим и колким; у всех потрескались губы, в складках кожи на щеках собралась соль, а лбы блестели от пота. Мысли путались, как от жара, и уже никто не пытался говорить — на это не оставалось сил. Лошади тоже дышали тяжело, с сипом, сбиваясь с шага на каждом подъёме. Первая лошадь упала неожиданно — просто опустилась на передние ноги и завалилась на бок, не издав ни звука. За ней — вторая, потом третья. Кипп хотел было остановить отряд, но Элай, не оборачиваясь, коротко бросил: — Не останавливаться. Руки дрожали и плохо держали поводья, но Элай не давал себе окончательно забыться и увлечься смертоносной погоней. В голове его постоянно билась мысль: он должен повернуть сию секунду, иначе Кёниг потеряет ещё год жизни, он должен повернуть, должен повернуть, поворачивай, поворачивай, поворачивай… Вдруг впереди показалась неприметная пещера. Солдаты, оживившись, направили лошадей туда, где можно было наконец укрыться от ветра и хоть ненадолго сбросить сёдла. Они торопились вперёд, надеясь на короткую передышку, но очутившись у входа, вдруг встали, как по команде. Элай подъехал следом, слез с коня и пробрался между лошадиных крупов. При входе в пещеру валялись разрезанные бурдюки, не менее двух десятков. Ткань разорвали вдоль, будто остатки воды выливали нарочно. Больше тут не было ничего: ни крошки еды, ни огарка; только пыльный холод и запах старой кожи. Кипп, тоже спешившись, опустился на корточки и потрогал потемневшую землю. — Ещё влажная, — пробормотал он, отряхивая пальцы. — Они были здесь совсем недавно. Ненамного нас опережают. Он поднял взгляд на Элая. Тот стоял, оцепенело глядя на растерзанные бурдюки. Дженарро ехал не наугад, и это наверняка уже не первый тайник с запасом, который приготовили для себя кастель-аркцы. Принц знает, куда ведёт своих людей, и они точно выйдут из этой бесплодной земли живыми. У них же с самого начала не было ни единого шанса. Элай отчётливо почувствовал, как по позвоночнику ползёт колкий озноб. На несколько мгновений его охватила удушливая паника, и лицо вспыхнуло от прилившей крови. Он проиграл. Но хуже всего было не это. Элай поневоле обернулся назад: выжженная полоса, по которой они шли сюда, терялась в размытой границе между небом и землёй. — Поворачиваем, — скомандовал он. Теперь они шли ещё медленнее, чем раньше, хотя у каждого на лице отпечаталась только одна мысль — скорей бы выбраться отсюда. Но в отличие от дороги туда, сейчас они точно знали, что ждёт их дальше: погибшие лошади, а возможно, и тела погибших товарищей. Или хуже — умирающие люди, которым они никак не смогут помочь. Лошади под ними уже едва отрывали ноги от земли, и посадить к себе второго человека — означало бы умереть здесь вдвоём. Дорога тянулась мучительно долго, и время будто остановилось. Сидеть в седле стало пыткой: ноги ломило и горела спина, а повод казался тяжёлым, как цепь. Перед глазами плыла нескончаемая тоскливая серость. Смерть шла за ними попятам, и каждый из оставшихся в отряде ощущал её холодное дыхание в порывах ветра.  В отличие от людей, которых он сюда завёл, Элай думал не о смерти. Записка Кёнига, спрятанная в кармане, жгла грудь сквозь ткань рубашки, и все мысли были только о том, как чудовищно и подло он подвёл короля. Он наверняка уже не успеет, не будет в Этингере к ночи среды, и жизнь Кёнига станет короче ещё на один год. В голове всё путалось, становилось чужим и неузнаваемым. Элай вспомнил о Джули, потом — о Пасторе. Нет, он может сохранить королю этот год, но только одним способом. И вдруг в гнетущей тишине прозвучало то, что вначале почудилось обманом слуха: далёкий топот копыт. Элай натянул повод, с надеждой всматриваясь вперёд, за размытый горизонт, но всадники показались не оттуда. Из-за каменистого холма, оставшегося за их спинами, вырос крупный отряд. Лазурный цвет их формы казался неестественно ярким на фоне выцветшей земли. Это была не измотанная, уставшая охрана принца, которую Элай рассчитывал нагнать, а бодрые свежие воины, готовые по первому приказу устремиться вниз с холма, направив на них копья. И их было больше, гораздо больше, чем он предполагал. Элай оглянулся на своих людей, но никто даже не потянулся к оружию. Возможности сопротивляться ни у кого не осталось. Элай вдруг вспомнил свою самую первую битву, когда люди пошли за ним — и погибли. Потом вспомнил Пао, когда повёл отряд через горы — и тот погиб. При мысли о том, что сейчас всё повторится, у него похолодело под рёбрами, а пальцы на поводьях сжались до белых костяшек. Он отыскал глазами принца Дженарро: — Не трогай людей! Мы сложим оружие. Принц подал какой-то знак, и кастель-аркцы стали спускаться с холма. Элай первым снял с пояса меч и бросил на землю. Прошло не больше минуты, прежде чем кольцо всадников вокруг них сомкнулось. *** В центре обеденного стола на огромном подносе лежали румяные золотистые куропатки с хрустящей корочкой, окружённые половинками запечённого картофеля. Вокруг стояли небольшие блюда с закусками: мягкий сыр, свежий хлеб, орехи, тонкие ломтики копчёного мяса. Слева в тяжёлой стеклянной вазе переливались спелые сливы, виноград и груши, а рядом поблёскивал графин с тёмным вином. Элай сидел не двигаясь, сцепив руки на коленях, и старался не смотреть на стол, но с исходящим от тарелок ароматом ничего не мог поделать, и от голода ещё сильнее кружилась голова. Так он просидел около получаса, затем пологи шатра разъехались в стороны, и к столу приблизился человек, которого Элай множество раз видел на кастель-аркских монетах и трижды — по другую строну поля брани, как крохотную точку на вершине холма. Король Орсино слегка прихрамывал на правую ногу, хоть по его выправке и чувствовалась привычка этого не показывать. Он сел напротив Элая, спокойно изучал его несколько долгих секунд, разглядывая безо всякой враждебности, потом кивнул на разделяющие их блюда: — Ешьте, еда не отравлена. Вас доставили ровно к началу моего ужина. Как главное блюдо, — Орсино улыбнулся, взял с подноса сливу и откусил. Элай помедлил пару мгновений, а потом набросился на еду как дикое животное. Он жадно ел, хватал куски руками, глотал почти не жуя, запивал вином, проливая его по подбородку, совершенно не смущаясь сидящего напротив короля. Когда он в третий раз потянулся к стакану, наполненному слугой, Орсино заговорил снова: — Мне жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах, граф Мэйлиан. Вы талантливый воин. Можно сказать, штучный экземпляр. Я ставил вас в пример Дженарро. Пока Орсино говорил, Элай, продолжая жевать, разглядывал его. Дженарро был очень похож на отца: такое же утончённое лицо с аристократичным носом и тонкие усики над верхней губой, только Орсино ещё носил бородку, тщательно сформированную, выбритую и подстриженную волос к волосу. Элай неаккуратно вытер рукавом масляные губы. — Должно быть, его распирает от гордости. Но он не победил бы меня в открытой битве. — Хитрость — тоже часть стратегии. Даже ваш компаньон Дедрич оказался умнее и не пошёл следом. Почувствовав, что ему уже трудно дышать от еды, резко попавшей в сжавшийся желудок, Элай отставил тарелку и откинулся на спинку стула. — Он не мой компаньон. Мы не вместе. Что с моими людьми? — Они получили достаточно еды и воды, — ответил Орсино. — Что дальше? Будете писать королю? Учтите, ради меня он не сдаст ни одной позиции и ничего вам не вернёт. Да и в мире нет человека, ради которого он бы сделал что-то подобное. — Я знаком с Хаасом, — Орсино тонко усмехнулся. — И, конечно же, я не собираюсь ему писать. Мне совсем не нужно, чтобы он привёл всю армию Этингера к этим развалинам. Нет, граф Мэйлиан. То, что происходит, будет происходить только между вами и мной. Вы столько раз на поле битвы пытались мне доказать, что вы равный мне соперник и не зависите от короля. Считайте, я готов вас признать. Элай внимательно слушал Орсино, отмечая почти безупречное произношение. Кастель-аркский король говорил как человек, которого с самого детства обучали двум языкам сразу, и оба стали родными. Элай пожал плечами: — И чего вы хотите, дуэль? — Я не играю в эти игры. Вы прекрасно осведомлены о моих ограниченных возможностях. А смотреть, как с вами разделывается один из моих лучших воинов… Меня не возбуждает подобное зрелище, если так можно сказать. — Вы почти проиграли, — сказал Элай. — У вас не осталось ни одного козыря. Всё, что вы можете — только убраться с этингерской земли, собрав остатки своего войска, разбросанные вдоль границы. — Всё верно, — ответил Орсино. — Я слышал, в Этингере уже вовсю празднуют победу. Опрометчиво. Потому что раз уж вы здесь, значит, один козырь они мне всё-таки уступили. — Что бы вы ни задумали, Кастель-Арк теперь спасёт только чудо. — Вы совершенно правы, — кивнул король. — И оно есть у вас. Те установки, которые уничтожили почти треть моего войска, когда вы командовали на Рыбьем глазу. Элай сел ровнее, быстро свёл колени, будто вспомнил, где находится. — И что? — Я хочу знать, кто тот мастер, создавший установки. А лучше, я хочу, чтобы он оказался здесь. Напишите ему, прикажите приехать или напишите кому-то в Этингере, кому вы доверяете, чтобы доставили его ко мне. Как только он окажется у меня, я отпущу и вас, и ваших людей. — Хотите, чтобы он штамповал для вас такие установки? — спросил Элай. — Но, знаете, войны выигрывают не игрушки, а люди. — И поэтому я хочу, чтобы этот человек был у меня. Напишите ему, — Орсино кивнул на маленький столик в углу, где стояли письменные принадлежности. — Можете приступать сейчас. Ни к чему тратить время, ваши люди тоже устали и хотят домой. — А если я не сделаю этого? Вы их убьёте? — Я уверен, что на вас это не подействует. Лучше оставим это между мной и вами. Если вы откажетесь, с вами будет говорить мой палач. — Знаете, что произойдёт, если вы тронете меня хоть пальцем? — Интересно, что? — Орсино презрительно выгнул тонкие губы. — Чем ещё Хаас сможет меня напугать? Этингер победил, забирать больше нечего. Но я не уйду с этой земли во второй раз ни с чем. Элай уставился в грязную тарелку, заваленную корками хлеба и обглоданными костями. Если он сумеет вырваться отсюда до наступления ночи, возможно, ещё как-то успеет, нужно лишь украсть резвую отдохнувшую лошадь из стойла. Витязя придётся оставить, но ничего нельзя поделать, такова цена. Ему нужно срочно уезжать отсюда. Но сделке с Орсино ни за что не бывать. Будь он проклят, если предаст Отто, будь проклят, если уничтожит всё, за что Этингер боролся несколько лет. Если опять подведёт короля… Это противоречило всему, во что Элай верил. Он просто не мог этого сделать. Элай снова поднял взгляд на Орсино и покачал головой. Орсино коротко вздохнул. — Очень жаль. Сходи за Батистой, — велел он слуге. Элай взял со стола бутыль с чистой водой и сделал несколько отрезвляющих глотков. Если они начнут прямо сейчас, неизвестно, когда ему снова дадут пить. В ожидании Батисты Орсино ничего больше не говорил, только иногда брал с широкой тарелки то виноград, то сливу. Элай лихорадочно соображал, что ещё мог бы предложить вместо мастера, но понимал, что всё будет бесполезно. Раненый хищник дерётся яростнее целого, и Орсино пойдёт на любые крайности, чтобы заполучить Отто. Наконец в напряжённой тишине донеслись шаркающие шаги со двора. Элай с волнением слушал, как они приближаются, потом полог палатки отодвинулся, и он увидел крепкую мясистую фигуру. Батиста был коренастым мужчиной с лысиной, короткой шеей и круглым одутловатым лицом. Поклонившись королю, палач перевёл взгляд на Элая. Его глаза были выцветшими, серыми, почти пустыми, будто давно разучились выражать что-либо, кроме усталости. Он смотрел долго и спокойно, словно не на пленника, а на материал, прикидывая, сколько времени займёт работа, в каком состоянии кожа, крепкие ли связки. Оценивающе и безучастно, как плотник смотрит на неотёсанную доску. Стражники, стоявшие за спиной, зашевелились, и Элай сам встал из-за стола, не дожидаясь, пока его поднимут силком. — Я навещу вас завтра, — произнёс Орсино, как будто между делом. Он чуть склонил голову, словно вежливо прощался после неспешного обеда, и негромко добавил, когда Элая уже увели к выходу: — Батиста, только руки не трогай. Граф Мэйлиан — мечник от бога. На улице совсем стемнело, пахло сухим морозным воздухом и гарью от костров. Путь до разваленной крепости оказался недлинным. Его провели через двор, где между разбитых палаток дымились костры, сновали часовые и ржали лошади в грубо сколоченном загоне. Стены крепости обросли мхом и чёрной влагой, разрушенные части торчали, как выбитые зубы, но правая башня с прилегающим корпусом сохранились почти целиком. Они прошли под просевшей аркой, где осыпавшийся камень оставил на полу груду пыли. Под ногами скрипело что-то деревянное, прогнившее — то ли доски старого настила, то ли обломки прежних ворот. Батиста шёл впереди, освещая путь тусклым фонарём и немного переваливаясь — правая нога у него была короче левой, и на неё был надет уродливый деревянный башмак с высокой подошвой. Раз за разом Батиста подцеплял носом башмака один и тот же камешек, не замечая этого, и тот пролетал метр вперёд, чтобы снова очутиться под ногой палача. Элай неотрывно провожал этот камешек глазами, словно важнее него сейчас не было ничего другого. Ему было легче так, чем думать о том, куда его ведут. Наконец они пришли в помещение, похожее на небольшой лошадиный денник. Маленькие решётчатые окна располагались под самым потолком, в углу лежала охапка соломы. В центре комнаты находился железный стол, напротив которого стоял стул с прикрученными к полу ножками. Обычно пленников пытались сразу запугать, выкладывая перед ними весь набор инструментов и давая представить, для чего нужен тот или иной — и страх начинал работать раньше боли. Но на Элая никто не пытался произвести впечатление. Отправив стражу и заперев дверь, Батиста заставил его сесть на стул верхом, намертво скрутил руки, обвитые вокруг спинки, и отошёл к столу. В том, как он действовал, не было ни злости, ни предвкушения, для него это была просто работа. Значит, не будет никаких пустых угроз — всё начнётся сразу и по-настоящему. Элай отвернулся к решёткам на окне, сквозь которые в камере виднелся клочок тёмного беззвёздного неба. Всё было кончено. Он не успел вернуться к королю. *** Когда Орсино опять появился в камере, солнце стояло высоко. Лучи били в узкие окна под потолком, отбрасывая на стены слепящие прямоугольники. Сегодня Батиста ещё не начинал, только готовился, доставая инструменты из ящика, который всегда приносил и уносил с собой, даже если отходил ненадолго. Элай лежал на боку, на охапке соломы, и жухлые травинки остро кололи шею. Руки его были закованы в деревянные колодки, прибитые к полу, ноги — прочно стянуты верёвкой от ступней до коленей. В таком положении он едва мог пошевелиться. — Подними его, — велел Орсино от порога. Батиста выстегнул руки, которых он уже не чувствовал, вздёрнул за локти, усаживая, и Элай закричал. Только канат, всунутый ему между зубов и завязанный толстым узлом на затылке, не дал прорезаться голосу. Поморщившись, Орсино кивнул на беспощадный кляп: — Это обязательно? — Ночью он пытался откусить себе язык, — сухо ответил Батиста. — Сними. Освободившись от кляпа, Элай через силу свёл вместе челюсти. Язык был опухшим, едва помещался в высохшую глотку и сильно саднил, почти нарывая. Неожиданно Батиста ткнул ему между губ ржавую кружку воды. Железо стукнуло по зубам, вода попала на разодранный язык. Элай закашлялся, не успев проглотить, и палач отошёл от него.  — Граф Мэйлиан, — позвал Орсино. — Вы хотите мне что-нибудь сказать? — Ка… кой… се… дня день? — выдавил Элай глухо и неразборчиво. — Среда. Элай закрыл глаза. Кёниг потерял один год. Он должен отсюда выбираться… — Итак? — Орсино ждал ответа. Как и во все дни до этого, Элай молча покачал головой. — Продолжай, — велел Орсино Батисте и вышел за дверь. Палач продолжил только после обеда. Элай всегда знал, когда он возвращался с обеда — от него пахло пригоревшим жиром, тушёной фасолью и жареным луком. И привычные запахи кухни напоминали о том, что где-то за пределами этой комнаты шла обычная жизнь и утекало время. У Батисты всё было по порядку: вначале протереть стул, поставить рядом ведро, усадить, проверить узлы, расстелить ткань, чтобы не пришлось потом убирать пол, и только после этого — отпереть сундук с инструментами. Батиста никогда не совершал ничего лишнего. Ему платили не за то, чтобы избивать или как-то ещё унижать пленника. Поэтому во всём, что он делал, сквозило профессиональное равнодушие мясника. Он будто штопал ткань или резал хлеб — спокойное обыденное занятие, которое можно прервать в любой момент, когда наступит время ужина или захочется по нужде, а потом продолжить с того же места. Порой Элай ловил себя на том, что уже стал частью его распорядка, предметом, который каждый день подвергают обработке и откладывают на ночь. В этом не было абсолютно ничего личного, но именно это, пожалуй, и пугало сильнее всего. Элай даже не пытался сопоставлять, насколько хуже или, наоборот, слабее эта боль по сравнению с тем, что он уже переживал. Всё, что было прежде, теперь не имело значения, потому что старая боль всегда прошедшая, а эта была настоящей. Она терзала его сейчас, и её невозможно было ни забыть, ни перетерпеть, а Батиста приходил в его камеру неминуемо. Впервые в жизни Элай ощущал себя настолько беспомощным. Он пытался сделать единственное, что хоть как-то было ему доступно, но после неудачной попытки откусить себе язык, Батиста упредил последнюю возможность остановить чудовищный счётчик. Но ещё страшнее оказалось тихое, вязкое, въедливое чувство одиночества. Когда он переживал подобное в комнате за гардеробной, с ним всегда был Кёниг. Теперь же, наедине с кастель-аркским палачом, Элай остался совсем один. Когда Батиста перешёл со спины на бедро, стало ещё хуже, потому что теперь Элай всё видел. Он мог бы закрыть глаза и не смотреть, но так он будто вконец утрачивал иллюзорную возможность контролировать хоть что-то. И он глядел, почти не отрывая глаз, даже когда желчь толчком поднималась из желудка и стекала по подбородку на грудь. Теперь он видел, что Батиста был не мясником, а настоящим ювелиром. Тонкие, ровные полоски, словно вырезанные из бумаги, невесомо соскальзывали в ведро, и это можно было растянуть на целую вечность. Время постепенно теряло форму, минуты растекались, превращаясь в часы, а те — в дни. Дверь камеры открывалась, когда приходил Батиста, и закрывалась вновь. Приход палача был неотвратим, как морской прилив. Элая вконец охватило разрушающее чувство обречённости. *** Когда он снова увидел Орсино, тот стоял по ту сторону двери, глядя на него сквозь решётку. Батисты в камере не было. — Я пришёл попрощаться, граф Мэйлиан, — сказал Орсино. — Действительно жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Элай бы ничего не ответил, даже если бы мог, он лишь смотрел в ответ. Орсино постоял возле камеры ещё несколько секунд и скрылся в тени коридора. Всё кончено, понял Элай. Теперь его наконец убьют. Орсино ничего от него не добился и решил уходить, а брать с собой такого важного пленника счёл слишком опасным. Но сейчас всё закончится. Не будет больше ни боли, ни страданий, ни безысходного чувства одиночества. И Кёниг тоже освободится. Элай уложил голову обратно на жухлую солому, закрыл глаза и принялся ждать. Ему почти не было страшно, он лишь жалел, что не успеет объясниться с Кёнигом, и тот запомнит его как своенравного мерзавца, из мести решившего ослушаться прямого приказа.  По ощущениям прошло больше часа, но Батиста так и не вернулся в его камеру. А следующими, кого увидел Элай, услышав возню за решёткой, оказались стражники в серой этингерской форме. Элай даже поначалу не придал этому значения, будучи полностью уверенным, что бредит. Однако следом за ними в дверном проёме появился капитан Фидлер.