Цепи Гименея

Услышав тяжёлые шаги, быстро приближающиеся к двери спальни, Элай вздрогнул. Захотелось вцепиться зубами в собственные руки, чтобы не закричать. — Прошу, лежите спокойно, — сказал Моншау; в голосе лекаря слышалось лёгкое раздражение. Под ярким, режущим глаза свете лампы он расправлял на спине Элая плотный прямоугольник прохладной влажной ткани. Он делал это очень медленно, аккуратно, не оставляя нигде ни малейшей складки. И там, где мягкая ткань, пропитанная каким-то резко пахнущим раствором, соприкасалась с кожей, боль немного отпускала. Элай догадывался, почему в конце трёхдневного пути его доставили именно сюда, прямиком в королевские апартаменты, и почему Моншау сейчас залечивает его раны на кровати короля. Времени до полуночи оставалось совсем немного. Но при мысли о том, что случится после, Элая начинала бить крупная дрожь. Дверь размашисто отворилась. Элай лежал на боку и не мог видеть вошедшего короля, но вмиг оцепенел и вжался в подушку, словно надеясь стать незаметным. От движения корка на ранах трескалась, и воздух будто сам по себе резал кожу, но Элай уже не чувствовал ничего, кроме тупой беспомощности и страха. Обойдя кровать, Кёниг остановился возле Моншау. — Покажите. — Ваше Величество, прошу вас, я только что… По-видимому, король сам протянул руку и одним плавным движением стянул со спины ткань, которую так тщательно разглаживал лекарь. Увидев, он резко выдохнул сквозь зубы, и этого короткого звука хватило, чтобы у Элая всё сжалось внутри. Ему отчего-то показалось, что Кёниг собирается его ударить. Он хотел как-то извернуться, закрыть уродливые раны, оставленные рукой кастель-аркского палача, но тут горло сдавил спазм, глаза защипало, и он разрыдался — внезапно, сразу, будто дыхание споткнулось и дальше уже не пошло. Элай не позволял себе плакать, пока был у Орсино, и если Батиста и видел его слёзы, то только те, что не могло сдержать его тело. Он ни разу ни о чём не попросил, кроме воды. Но сейчас уже не мог собой управлять. Он выл, кусая пальцы и срываясь на хрипы, грудь вздымалась короткими толчками. Слёзы смешивались со слюной, затекали в уголки рта, и он судорожно глотал их вместе с воздухом, почти задыхаясь, и всё равно шептал, с трудом выдавливая из себя слова: — Прости меня… пожалуйста, прости… Он едва слышал голос короля, велевший Моншау уходить, и как щёлкнула дверная ручка. Потом почувствовал, как кровать рядом с ним просела. Кёниг взял его за подбородок, заставил повернуть голову, но Элай не смел поднять глаз, так и смотрел на край прикроватной тумбочки. Кёниг его не отпускал, словно ждал чего-то; жёсткие пальцы больно впивались в кожу. Элай тяжело сглотнул, дождался, пока пройдёт спазм, и проговорил: — Я заслужил… всё… что ты со мной сделаешь. Кёниг резко разжал пальцы. — По-вашему, это игра? — с тихой угрозой спросил он, приближая лицо. Элай наконец отыскал в себе смелость встретиться с ним глазами, и когда увидел взгляд короля, его снова пробила дрожь. — Я знаю, что сделал, — пробормотал он. — Я не хотел этого… Я просто хотел… чтобы всё стало как прежде. Кёниг выпрямился и отвернулся от него, словно не мог больше смотреть. И Элай вдруг отчётливо понял, чего боится больше всего на свете. — Хаас, пожалуйста… — зашептал он. — Если в тебе осталось ко мне… Если в тебе осталось хоть что-то человеческое… Прошу… Скажи Пастору, чтобы это закончил. Или я сам… Я… Я больше не могу… Голос сорвался, и Элай замолчал. Хотел бы он, чтобы тёплая ладонь легла ему на загривок и чтобы отцовский голос произнёс: «На сей раз прощаю», но Кёниг молча встал и вышел из спальни. Было слышно, что король не покидал апартаментов, но за дверью стояла неподвижная тишина, будто он просто сидел там, погружённый в собственные мысли, вынашивая одно-единственное решение, которое определит всю дальнейшую жизнь. Элай знал, что любой приговор будет справедливым, что нет ничего, чем он мог бы искупить свою вину. Но также знал и другое: если Кёниг его не простит и всё останется как было последние недели, ничего уже не будет иметь для него смысла. Тогда он сам найдёт способ положить этому конец. Когда в гостиной снова послышались шаги короля, Элай уже не плакал. Он лежал с открытыми глазами, не мигая, глядя в одну точку. Слёзы давно высохли, оставив стянутые полосы на щеках. Кёниг вернулся в спальню, держа в руках небольшую золотую шкатулку. Подойдя к кровати, он поставил её на прикроватную тумбочку возле Элая и открыл крышку. Шкатулка оказалась доверху наполнена охмельным порошком. — Берите. Элай приподнял отяжелевшую голову и посмотрел на короля. Та яростная ненависть, которая проскочила в строгом лице с полчаса назад и которая так его напугала, окончательно растворилась. — Что ты со мной сделаешь? — пробормотал он. — Я не позволю чужим меткам остаться на вашем теле. Элай снова почувствовал, как скапливается влага в уголках глаз. Кёниг кивнул на шкатулку: — Берите больше. *** Всю следующую неделю Элай только и делал, что спал, просыпаясь лишь затем, чтобы поесть или добрести до уборной, повиснув на Августе. Полотно на его спине ширилось с каждым днём, но он едва чувствовал это, постоянно пребывая в наркотическом дурмане. Очнувшись, он не сразу понимал, где находится, какое сейчас время суток и даже какой день. Иногда он обнаруживал себя в мягкой постели, в полной темноте, и где-то рядом слышалось ровное спокойное дыхание спящего Кёнига. А иногда оказывался на жёстком высоком столе, с руками пристёгнутыми к двум железным скобам. Порошок делал своё дело — тело было расслаблено и совсем ему не подчинялось, но когда тонкое серебряное лезвие двигалось по рваному абрису ещё почти свежих ран, вдоль позвоночника прокатывались долгие судороги. И всё же это делал не бездушный палач, выполнявший рутинную работу. Это делал с ним Кёниг. И сквозь дурман Элай словно бы ощущал, как каждым движением лезвия тот и впрямь стирает отметины, оставленные на нём Батистой, и воспоминания о той другой боли, в которой он был напуган и страшно одинок. Элай понял, что Кёниг закончил работу, только когда шкатулка с охмельным порошком исчезла с прикроватной тумбочки с его стороны, где она стояла всё это время. Элай стал спать меньше, в голове прояснялось. Вместе с ясностью возвращалась и боль — сильная, но уже не запредельная. Он не просил у короля ещё порошка, считая, что заслужил её и теперь должен вынести сам. Кёниг и так позволил ему слишком многое. Ему было безразлично, что именно вырезано у него на спине и какой знак там остался, главное — что остался. Значит, король не отказался от него, а починил, как одну из игрушек, о которых когда-то рассказывала Волда. Но было ли это прощением, или просто привычкой чинить, чтобы потом снова сломать — Элай не понимал. Кёниг не разговаривал с ним, даже когда возвращался в спальню и ложился рядом, видя, что он не спит. Новыми ранами на его спине король предпочитал заниматься сам, но всё в том же молчании. Элай тоже молчал. Он боялся любым неудачным словом разозлить Кёнига, но чем дольше собирался с духом, тем труднее становилось заговорить. Спустя два дня это молчание между ними стало совсем невыносимым, поэтому когда Элай наконец проснулся с совершенно ясной головой, из которой полностью выветрились остатки дурмана, осознал вдруг, что хочет уйти отсюда. Он медленно поднялся, откинул одеяло. Кожа на спине неприятно натянулась, как плохо зашитая ткань, и в глазах потемнело от накатившей боли. Пальцы дрожали, когда он опирался на край матраца, чтобы сесть без посторонней помощи. За все эти дни тело совсем ослабело, и, спустив ноги с кровати, Элай понял, что ему придётся заново учиться держать равновесие. Вначале боль безжалостно полосовала от шеи до поясницы, ноги подкашивались, и он хватался за стены, задыхаясь. Под ложечкой опасно толкалась тошнота, в ушах звенело. Но, пересилив себя, Элай делал ещё несколько шагов, и мало-помалу ноги сами уводили его всё дальше от королевских апартаментов. *** Три ночи подряд Элай просыпался в холодном поту и кричал. Шрамы на спине тянуло и жгло, и в первые секунды он не мог понять, не валяется ли всё ещё на грязной соломе у кастель-аркского палача. Но стоило на крик прибежать Яну, стоило нащупать под ладонями мягкий матрац, как страх отпускал. Тогда он утирал пот со лба, снова ложился, а Ян поправлял повязку на спине. Сон возвращался быстро, но ненадолго, чтобы вскоре оборваться очередным мучительным кошмаром. Он не вызывал к себе Моншау — они с Яном научились справляться сами. Это раньше он прятал от слуг синяки и раны, которые были следствием жестоких королевских забав. Эти же шрамы являлись доказательством, что Кёниг наконец признал в Элае свою сломанную вещь, которую нужно исправить. Вот только за эти три дня Элай не видел его ни разу и не получил даже записки. Ян, конечно, докладывал Августу о его состоянии, но ночные кошмары говорили сами за себя — покой к нему так и не вернулся. Вечером третьего дня, ложась спать, Элай понял, что больше не выдержит ни тревоги, ни страшных повторяющихся снов. И сейчас есть только одно место, где это может закончиться. Дорога до Северной башни тянулась бесконечно. Элай держался за стены и перила, иногда садился на ступени, переводя дыхание. Он даже не подумал о том, что будет делать, если снова наткнётся на стражников, преградивших путь. Но препятствий не оказалось. Элай двигался медленно и так тихо, что даже Август не услышал, как он вошёл в апартаменты. Было совсем поздно, и слуга наверняка уже спал, но сам король ещё не ложился. Одетый в бордовый домашний халат, он полулежал на диване, закинув ноги в туфлях на подлокотник, и читал. Услышав щелчок двери, он коротко взглянул на Элая и вернулся к книге. Элай постоял немного, потом подошёл и, опустившись у дивана, положил голову ему на колени. Какое-то время он просто сидел так с закрытыми глазами, глубоко вдыхая запах, который поначалу ненавидел, потом — боялся до ужаса, а теперь считал своим. Кёниг перевернул страницу и, опустив руку, рассеянно провёл пальцами по его волосам, будто лаская верного пса. У Элая в горле встал ком. Неужели всё, что он пережил, было ради этого? Чтобы однажды оказаться в этой точке — на коленях подле короля, покорно подставив макушку под тяжёлую властную ладонь. Это и есть его финал? А хотел бы он чего-то другого?.. Пальцы короля меж тем опустились чуть ниже, нащупали верхний позвонок под воротом рубашки, и Элай понял, что он уже не просто читает книгу. Он не знал, с чего начать разговор, поэтому спросил первое, что пришло на ум: — Почему Орсино не убил меня? Кёниг хмыкнул. — Это было проявление здравого смысла с его стороны. В голосе короля слышался злой оскал. Элай приподнялся с его колен, но Кёниг с силой надавил ладонью на макушку, заставив улечься обратно. Элай не сопротивлялся. — Я не думал, что меня найдут, — прошептал он, помолчав. — Думал, уже не выйду из той камеры. Кёниг тихо вздохнул. — Вас было трудно найти. Вы зашли слишком далеко. Элай всё же вывернулся из-под тяжёлой ладони, чтобы встретиться с ним взглядом. — Хаас… — голос дрогнул. — Всё это время я больше всего хотел вернуться в тот вечер, когда была свадьба Риты, и всё исправить. Я… я так сожалею обо всём, что случилось после. Кёниг протянул руку, провёл острыми костяшками пальцев по его скуле. — Я тоже. Элай снова уложил голову на колени Кёнига, отвернувшись, чтобы тот не видел его увлажнившихся глаз, и незаметно сжал край бордового халата. Кёниг раскрыл книгу на нужной странице и, устроив локоть на диванной подушке, запустил свободную руку ему в волосы. На этот раз молчание, окутавшее их, ощущалось совсем иным. Коленям на полу было жёстко, и раны на спине неприятно тянуло, но Элай был готов просидеть так хоть до самого утра. *** Когда Кастель-Арк окончательно увёл последние силы с земель Этингера и официально признал поражение, зима уже подходила к концу. Король считал, что до подписания мирного договора рано устраивать какие-либо мероприятия, но советники сумели настоять на своём. Война затянулась, и соглашение о ненападении, которыми короли обменялись через послов, уже само по себе было важным шагом. Людям нужна была передышка, пусть даже не шумный пир на всю столицу, а ряд визитов в те места, где особенно ждали появления короля: в городской госпиталь, где лечились раненые солдаты, в училище, готовившее молодых офицеров, на фабрики, которые во время войны работали на армию. Не менее важно было показать людям и Элая, который теперь стал национальным героем, человеком, благодаря которому война закончилась. Для двора этот образ был особенно ценен: королевский супруг, мужественно выдержавший плен и пытки, но не предавший ни Этингер, ни своего короля. Сам Элай не видел в этом ничего героического. Слава богу, все, кого он повёл за собой, вернулись живыми, и даже Витязь остался цел. Но героем он всегда считал того, кто добыл славу на поле боя, а не того, кто по глупости попался в плен и просто выжил. Однако советники уже заботливо разносили по городу и округам нужную им версию, в которой он выставлялся символом стойкости и отваги. Эта история нашла молниеносный отклик в сердцах простых горожан. В его честь в тавернах одна за другой появлялись новые вывески: кружка пенного с надписью «Мэйлиан», пироги «по-геройски», а в некоторых лавках появились медовые пряники в форме меча. На городских ярмарках торговали дешёвыми копиями его портрета, а дети в подворотнях, играя в войну, до драки спорили, кому сегодня быть старшим командиром Мэйлианом, а кому — проигравшими кастель-аркцами. Теперь, когда он ехал в карете по городу, всё до боли походило на первые месяцы его положения при дворе: толпы, сжатые в узких улицах, поднятые вверх плакаты, руки, тянущиеся к окнам. Только теперь кричали не оскорбления, а слова любви и благодарности, и, улыбаясь, махали алыми платками — цвет Этингера и цвет долгожданной победы. Они старались привлечь внимание и короля, но тот обычно сразу задёргивал шторку со своей стороны. — Не слишком-то вы жалуете своих поклонников, — заметил однажды Элай. — Я всего лишь управляю королевством. Тут нечему поклоняться, — сказал Кёниг. На фоне всего происходившего весть о возвращении Анвара и его успехах в подавлении староверов осталась почти без внимания, а отъезд Дедричей и принцессы Риты и вовсе прошёл незамеченным. После спасения Элая король мало уделял времени кому-либо, кроме него, даже любимому вассалу Роману Дедричу. Он будто хотел убедиться, что Элай действительно вернулся к нему, а не остался там, в камере кастель-аркского палача. Теперь Элай приходил к нему по вторникам, что немного нарушало устоявшийся распорядок, но нужно было просто привыкнуть. К тому же половину недели он и так проводил в королевской спальне. Его раны заживали тяжело и превращались в шрамы слишком медленно. Нога досаждала ему меньше, а вот свежие порезы на спине, нанесённые поверх старых, затягивались хуже. Он до сих пор не видел, что именно сделал с ним Кёниг. Ему это было почти безразлично — главное, под новыми рубцами уже не чувствовалось того, что оставил Батиста. Элай велел завесить в ванной все зеркала. Ян, помогавший ему переодеваться, конечно, всё видел, но молчал. Элай решил, что посмотрит лишь тогда, когда всё полностью заживёт и на коже останутся только неизменные шрамы, которые ему суждено будет носить до конца жизни. *** Всё будто бы и впрямь закончилось, и самое худшее осталось позади, но всё равно Элай сохранил для себя странную привычку приходить на маленькую открытую площадку на верхнем этаже, откуда открывался вид на город. Теперь он приносил сюда не креплёное вино, как прежде, а слабую медовуху или вовсе обходился чаем в стальной бутыли, которая подолгу сохраняла тепло напитка. Напиток изменился, но ритуал остался прежним. Он знал, что поездки с королём на приёмы, визиты в госпитали, училища и фабрики — часть его новой роли, и исполнял её безропотно, не позволяя себе даже словом перечить Кёнигу или тем более жаловаться, но в глубине души уставал всё сильнее. Кругом снова было слишком много людей, слишком много пристальных взглядов, от которых некуда было деться. И все помнили, через что он прошёл, каждый знал о шрамах, покрывавших теперь его тело. Спустя месяц после возвращения из плена Элай по-прежнему чувствовал слабость, усталость накрывала очень быстро, в спине появлялась резкая боль, когда приходилось подолгу стоять или, наоборот, много двигаться, и заживающие раны сковывали движения. Лишний раз подниматься по лестницам было для него испытанием, и даже сидеть прямо удавалось только недолго. Вдобавок ему всё время казалось, что окружающие украдкой приглядываются: не хромает ли он, выходя из кареты, и правда ли меч висит чуть дальше на бедре, чтобы не задевать раны на ноге? Он так измучился снова быть экспонатом. Он хотел бы прожить несколько недель или месяцев только в покоях Кёнига, просыпаться с ним рядом и никуда не ехать, никуда не спешить, пока снова не обретёт силу и не возьмёт в руки меч. Но вместо этого его продолжали всюду выставлять напоказ рядом с королём, словно его присутствие было важнее присутствия самого Кёнига. Когда день заканчивался и они возвращались, Элай брал медовуху или чай и приходил на площадку. В феврале началась резкая оттепель, снег сошёл моментально, и пару дней площадка утопала в прозрачных лужах, а потом высохли и они. Сидеть здесь под зимним солнцем, ещё холодным, но уже предвещавшим весну, было особенно приятно. В один из таких дней, когда он с удовольствием грел ладони о тёплую кружку, от которой шёл пар, на лестнице послышались шаги. Сюда ещё никто не поднимался при нём, и он вначале решил, что это слуга пришёл наконец убрать прошлогоднюю листву, прятавшуюся под снегом. Но когда дверь отворилась, на площадку шагнул мастер Отто. Лицо его сразу озарилось тёплой улыбкой, и он низко поклонился. При виде его у Элая от радости встрепенулось сердце. Не вставая, он протянул руку, и Отто осторожно сжал её ладонями, будто она была хрупкой и могла рассыпаться. — Я безмерно счастлив вас видеть, Ваше Сиятельство, — улыбнулся Отто, отпуская его запястье. — Как только я узнал подробности, я хотел приехать к вам, но Хаас… — Мне тогда было ещё трудно принимать гостей, — мягко прервал его Элай. — Я даже не знаю, куда вам предложить сесть. Отто оглядел площадку и, не найдя ничего подходящего, указал рукой вниз. — Если позволите мне такую фамильярность?.. Элай кивнул. Мастер уселся прямо на пол, напротив кресла, и прислонился к парапету. Теперь они сидели лицом к лицу. Отто долго и молча смотрел на него с какой-то тёплой любовью, и Элай поневоле вспомнил их последний разговор и тоску, которую ощутил, войдя в мастерскую в Сулотто. — Мне вас не хватало, — признался он. — Мне вас тоже, — Отто улыбнулся. — Я пытался писать вам письма, но на бумаге всё выходило невыносимо беспомощно. Я ждал, когда увижу вас лично, чтобы… — он запнулся. — Спасибо за то, что вы сделали. Вы спасли мне жизнь. Элай потянулся к стальной бутыли, где сегодня хранилось слабое сладкое вино, прогретое специями, и, открутив пробку, плеснул себе в кружку. От кружки пошёл пряный аромат гвоздики и корицы. — На кону было больше, чем только ваша жизнь. Будете? — предложил он. — Авторский рецепт нашего садовника Гельмута. Отто достал из сумки, перекинутой через голову, старую железную кружку с потёртыми боками и замысловатой гравировкой и поставил на столик. Элай налил и ему. — Вы уберегли весь Этингер, — произнёс мастер и сделал глоток. — Вы правы, отменно, — похвалил он, приподняв кружку. — А как бы вы поступили, если бы речь шла только обо мне? Вы бы отдали меня Орсино? — Нет, — Элай покачал головой. — Я бы никогда не совершил подобной подлости, тем более по отношению к вам. Отто тяжело вздохнул и отпил ещё. — И всё же я чувствую свою вину перед вами. — Вовсе незачем, — Элай криво улыбнулся. — Я сам во всём виноват. Бросился за Дженарро очертя голову, ослушался приказа, чуть не погубил всех людей. Вы не виноваты, что принц обвёл меня вокруг пальца. Давайте больше не будем об этом. Я принял вашу благодарность. Отто кивнул, и пару минут они молча потягивали вино. Потом мастер улыбнулся: — Господин Мальгур просил передать вам спасибо за то, что подписание мирного договора состоится у нас в университете. — Я лишь сдержал своё слово. Он помог мне с Катериной. — Она тоже часто вас вспоминает. Мы играем в шахматы по вечерам. — Могла бы уж тогда написать, — усмехнулся Элай. — Ей всё это даётся непросто. Вы для неё — и спаситель, и палач, и она пока не может решить, как к вам относиться. — Король был прав насчёт неё, — Элай вздохнул. — Я зря тогда во всё это полез. — Не говорите так. Вы спасли Катерину, поддержали Волду, дали Филиппу возможность почувствовать себя настоящим правителем в Краузгарте. Вы невероятно много сделали для нашей семьи. Совершенно бескорыстно и от чистого сердца. Элай ощутил ком в горле и поспешил сделать глоток. Была одна вещь, перечёркивающая все достижения, которые перечислил Отто. Один человек, которого он чудовищно, непоправимо подвёл, но который сумел его простить. И никакие заслуги не могли перевесить того, что он забрал самое ценное, что только может быть. В такие моменты внутри всегда просыпался ехидный голос, который принимался мерзко нашёптывать: но ведь король не пожалел года своей жизни, чтобы тебя изуродовать, так почему должен жалеть ты? Но для Элая разница была очевидна: тот год Кёниг потерял по своей прихоти, а этот — по его вине. Наверное, он так и не научился себя прощать, как когда-то советовал король. Просто надеялся, что это чувство однажды притупится. — Я рад, если сумел вам помочь, — ответил он ровно. — Значит, Ликштен готовится? — Да, город украшают к прибытию двух королей. Правда, пока непонятно, когда оно состоится. Сначала подписание назначили на середину марта, теперь перенесли на конец. Советники всё ещё спорят о деталях. — Мы победили, они проиграли. Я думал, тут должно быть как-то проще. — Хотелось бы. Но Кастель-Арк теперь станет нашим союзником на ближайшие годы, а Хаас не хочет слабых союзников, поэтому сохранит за ними большинство завоёванных земель на определённых условиях. — Звучит так, словно мы сражались ни за что. — У Этингера теперь есть море, — напомнил Отто. — Весной будем строить флот. Я отправлюсь в порт возглавить работы. — Правда? — удивился Элай. — Вы не знали? — Я отгородился от новостей. На собрания не хожу, вопросов не задаю. Я так устал от всего, что не хочу ничего знать хотя бы какое-то время. — Понимаю, — мягко сказал Отто. — Но скажите… Вы обязаны присутствовать на подписании мира. Сможете ли вы находиться рядом с Орсино? Элай вскинул глаза. — Я буду не рядом с Орсино, а рядом со своим королём. Так что состав их делегации меня мало волнует. Отто уважительно склонил голову. Потом прищурился слегка, тепло улыбнувшись. — Вы сильно изменились, Ваше Сиятельство. — После этих событий? — С тех пор, как мы познакомились. Тогда вы казались напуганным и одиноким. А сейчас вам как будто больше нечего бояться. — У меня появилось, что терять, — возразил Элай. — Но я начну бояться, когда немного отдохну. Элай взялся за бутылку, чтобы налить им ещё вина, и только тут обратил внимание, что красивый орнамент на кружке Отто на самом деле — изображение какой-то тонкой длинной ящерицы, а два крошечных зеленоватых камушка, которые он поначалу принял за царапины, появившиеся от времени, это её глаза. Кружка по виду была очень старой, похоже, пережившей не одно далёкое приключение. Элай долго рассматривал узор, и Отто, заметив его интерес, пояснил: — Мой счастливый талисман. Я нашёл кружку на восточных раскопках, когда был совсем молодым. Решил, что это что-то ценное, и сунул за пазуху. Оказалось, что это просто обыкновенная железка, однако когда на биваке на нас напали местные мародёры и ткнули меня ножом под рёбра, эта кружка спасла мне жизнь. Там, возле ручки, самая длинная царапина. Покрутив кружку, Элай поставил её обратно на стол и налил мастеру вина. — Так и носите её с тех пор с собой? — Виджу̒лё тот ещё телохранитель, — Отто усмехнулся, принимая кружку.  — Кто такой виджуль? — не понял Элай. — Виджу̒лё, — поправил Отто, поглаживая пальцами тонко вырезанный узор. — Это ядовитая ящерица, которая водится на востоке — я сам их видел. У племени Карагос она считается символом жадности. Сама ящерица не больше ладони, но её не интересуют жертвы своего калибра, и она кусает человека или другую крупную скотину. Проходит три-четыре дня, прежде чем яд доберётся до сердца. Всё это время виджулё ходит за жертвой, чтобы не упустить момент, и когда та наконец умирает, ящерица отъедает кусок мяса размером не больше её головы. Остальное ей не нужно. — Бессмысленно жадная ящерица, — согласился Элай. Он откинулся в кресле, сменив позу, и прикрыл глаза; спина сразу отозвалась знакомой болью, но уже не такой, как раньше. Зимнее солнце ласково касалось щёк и лба. Тепло душистого вина мягко согревало изнутри; оно казалось очень сладким, будто плоды для него были выращены где-то на Юге, рядом с домом. — Вы надолго в замке? — спросил Элай, не открывая глаз. Отто коротко рассмеялся: — Хаас сказал, что я могу оставаться, пока не надоем вам. Элай тоже улыбнулся и вдруг ощутил то, чего давно не чувствовал: тихое, уверенное спокойствие. Несмотря на боль и на то, что он ещё долго не сможет держать меч, в душе стало удивительно легко, словно исчезло последнее, чего он боялся. Кёниг всё рассчитал. Он позвал Отто именно тогда, когда было нужно: не слишком рано — чтобы тот не увидел его сломленным, и не слишком поздно — чтобы не дать Элаю переживать ещё и из-за него. Король опять решил за него, но сделал это верно. Элай сидел с закрытыми глазами, согревая ладони о кружку, и мысли, от которых раньше становилось невыносимо, теперь звучали естественно и даже приносили умиротворение. Кёниг и впрямь обращался с ним, как ребёнок с любимой игрушкой: иногда играл бережно, иногда испытывал на прочность, ломал, а потом с упорством чинил, словно проверяя, сколько ещё она выдержит. Элай чувствовал себя той самой вещью, которую не отпускают даже после того, как она потеряла вид и ценность в глазах других. Но он больше не боялся — так король признавал его своим. А он готов был оставаться его игрушкой, принимая всё, что ждало впереди. Потому что для Элая это было равносильно обещанию: он не останется один.