Никлаус. История долгой боли

Смуглые девушки, из последних сил держащие круг посреди неопрятной, будто бы разграбленной комнаты, взялись за руки. Они напоминали стайку ярких тропических птичек, перья которых поблекли и истрепались от усталости и сильного ветра. - Что с Клаусом? – звенящим голосом вопрошает полулежащая в центре круга блондинка. Плечи ее немного дрожат, а в глазах до сих пор можно разглядеть мутные отголоски пережитого страха. Кудрявая брюнетка, сидящая рядом с ней, бережно поддерживает подругу. Наткнувшись на беспомощность и непонимание во взглядах ведьм, больше похожих на туземок с диких тропических островов, девушка подскакивает на ноги, практически подпрыгивая к жрицам. - Что же вы за ведьмы такие, если не можете почувствовать самое сильное в мире создание? – глухо шепчет она, пытаясь ухватить за шею ближайшую к ней колдунью. Та отшатывается, разрывая круг, и несколько ведьм, сломанными куклами падают им под ноги прямо в огарки все еще остро пахнущих воском свечей. - Кэролайн, не волнуйся, - шепчет все еще сжимающая ее холодную руку смуглая девушка. – Эстер блокирует каждую попытку пробиться туда, но мы справимся. Усталая девушка вскидывает тусклые голубые глаза на молчавших до сих пор людей, замерших за напряженными спинами ведьм. Два встревоженных, готовых сорваться с места парня и заплаканная, милая девушка. - Элайджа, что творит ваша мать? – надтреснутым голосом бормочет все еще не пришедшая в себя Кэролайн. Глухой внезапный удар не дает первородному ответить. Запертая дверь будто бы лопается, как яичная скорлупа, и ворвавшийся с улицы ветер гасит едва горящие огарки оставшихся свечей. Тлеющая в груди тревога вспыхивает ярким пламенем, когда высокая, закутанная в плащ фигура заслоняет льющийся сквозь облака рваный свет луны. Резким неуловимым движением он скользит по периметру комнаты, внося в нее еще больший хаос. По ходу его движения ведьмы Элайджи, одна за другой, словно бы лишившись костей, плавно стекают на пол. Не успевают присутствующие моргнуть, как похожий на призрак мужчина останавливается близ дальней стены и оборачивается к присутствующим. Ироничная усмешка искажает его загорелое лицо, когда парень, дернув головой, откидывает упавшие не лицо грязно-русые волосы, явно нуждающиеся в стрижке. - Аларик, - спокойно начинает древний, будто бы невзначай передвигаясь вдоль стены. – Думаю, тебя прислала Эстер? - Ты ведь не спрашиваешь, - резко бросает ему бывший учитель истории, исподлобья оглядывая притихшую компанию. – Стой на месте, - не повышая голоса рявкает он, и Элайджа благоразумно замирает на месте. - Я слышал о силах, которыми наделила тебя первородная ведьма, - осторожно продолжает он. Я только не понимаю, зачем ты хочешь убить всех своих друзей? Первородный вздергивает бровь, выжидающе уставившись на охотника. Он переступает с ноги на ногу, незаметно перемещаясь чуть влево и пряча за спиной онемевшую от ужаса сестру. - Расслабьтесь, детишки, - лениво и будто бы устало протянул Рик. – Сегодня я пришел убить не вас… Собственно, дело сделано, - бросает он, оглядывая замерших в неестественных позах ведьм. Словно раздумывая, взвешивает в руке кол из белого дуба, напоминающий высеченный из слоновой кости клинок. Тепло улыбается тугой пружиной сжавшемуся для прыжка древнему и поворачивается к вампирам спиной, будто предлагая попробовать… рискнуть… испытать на прочность себя, свою силу… везение… - Аларик, - сипит в уходящую спину блондинка, и он сразу же оборачивается, будто ждал этого зова, знал, что Кэролайн окликнет… - Что она сделает с Клаусом? – шепчет она пропитанным страхом и тревогой голосом. - Не думаю, что твоего гибрида можно спасти. Эстер перенесла его во вновь созданный ею слой реальности. Там, где законы природы устанавливает она. Его бессмертие там – ничто… И он уже очень, очень слаб, - рассказывает Аларик, видя, как белая пелена медленно наползает на осунувшееся лицо Кэр. - Помоги нам, Рик, - просит она, поднимая на охотника огромные лучистые глаза. – Ведь мы были друзьями, ты помнишь? Клаус… пойми… Если бы не он, я была бы уже мертва… Тревожные, зудящие мысли роятся в белокурой головке облачком надоедливой, звенящей мошкары. Я знаю, что ты влюблен в меня, а любой, кто способен на любовь, может быть спасен… Так, все так… Клаус… Я выверну мироздание наизнанку, но найду тебя… Я сделаю все, чтобы усмирить твою взбесившуюся мать… Мой милый гибрид… Ты знаешь, кем стал для меня, не так ли? Нам надо многое обсудить, я просто не могу позволить погибнуть вот так… Без объяснений… Ты не бросишь меня, коротать вечность в безнадежном одиночестве… Ты многое должен объяснить, первородный… Через год или тысячу лет… - Хочешь спасти его, девочка? – вновь усмехается Рик, мрачно разглядывая блондинку. – Вероятно, только ты и можешь попробовать… Ты ведь любишь его. Я прав, барби? - она впивается в него взглядом, и вдруг роняет голову на грудь. Платиновые шелковистые локоны взвиваются вверх, мягким облачком окутывая ее голову. Кэролайн чувствует влагу на лице и поспешно проводит по щекам ладонями. - Это не твое дело, - шипит она насмешнику, и удивленная Ребекка, выглянув из-за спины брата, видит искаженное ненавистью лицо девушки, налившиеся смертью глаза и ломающие идеальную линию рта клыки… Плавным движением мужчина выламывает ножку валяющегося у комода стула и небрежно втыкает деревяшку ей в грудь. На светлой рубашке чуть правее сердца неопрятной кляксой расползается липкое багровое пятно. - Эй, поосторожнее, детка… Клауса здесь нет, как тогда в школе… Кто спасет тебя сегодня, если я рассержусь? – говорит он, пытаясь скрыть отчетливые ростки злости, прорезающиеся в голосе. – Стой, где стоишь! – уже кричит Рик метнувшемуся к ним Элайдже, хватает за горло, отрывая от пола. - Я сильнее всех вас вместе взятых. Не нарывайтесь, - мужчина уже не таит плещущиеся в нем раскаты ярости и с силой швыряет первородного через всю комнату. Он шагает к выходу, но тихий шепот Кэролайн снова заставляет учителя замедлить шаг. - Скажи… - почти хрипит она, держась за медленно затягивающуюся рану. Алая вязкая жидкость толчками выплескивается наружу, заливая одежду и без того грязный, истоптанный пол. - Ты спасешь его, если поторопишься, - неохотно отвечает темная сторона того, кто некогда был Алариком Зальцманом. – Кровь дьявольского, но любящего существа вернет его к жизни. … Вся до последней капли, - бросает он и быстро уходит, теряясь во мраке ночи. Темный силуэт какое-то время мелькает среди деревьев и постепенно растворяется вдалеке, исчезнув за поворотом узкой, безлюдной дороги. Холодно… Сознание плывет, стремясь плотнее закутаться в плотное снежное покрывало, укрыться им от накатывающей волнами пронзительной боли… Холодно… Кожа твердеет… Кажется, я превращаюсь в звенящую от малейшего касания каменную фигурку… Одну из тех, с которыми так любит играть Генри… Генри… Пронизывающий холод усиливается, проникая в грудь, сковывает легкие… Вдох миллионы мелких острых иголочек впиваются в горло… Больно и холодно…. Где-то в стороне, на самом краю восприятия шуршит падающий снег… Снег… Но здесь никогда не бывает зимы… Зима… Белая, застывшая и почему-то пушистая вода… Я помню, Айана рассказывала нам сказки про зиму… Может быть, я вижу сон? Холодную зиму… Жжет… горячий, тяжелый пресс давит на грудь, стремясь сплющить, раздавить, превратить в пыль… Горькое жжение где-то в горле… Сухой, надтреснутый кашель отдается мелкой, разъедающей болью в каждой клеточке тела… Может, я заболел? …. Или… волки? Как тогда… с Генри… - Мама?....- пытаюсь протолкнуть воздух сквозь пересохшие связки… Тихий хрип срывается с потрескавшихся от жажды губ… - Мамочка… - чуть громче… Слабый шепот, похожий на тихий скрип старого, умирающего дерева… онемевшие пальцы чуть дрогнули в тщетной попытке пошевелиться… Где я? … Теплые, полные нежности ладони невесомо касаются вдруг обретшего чувствительность лица… Родные, знакомые руки… - Мама, я заболел? – едва различимо с сумасшедшей надеждой быть услышанным… - Мама, почему ты молчишь? Мы с Генри смотрели, как люди превращаются в зверей? Они ранили нас? … Мама, почему ты молчишь? … Горячие слезы солеными ручейками текут к подбородку… Кожу нестерпимо саднит… Кажется, вместо лица – одна сплошная ссадина… Почему раны не заживают? Стоп, раны? Какие раны? …. Почему они должны заживать? … Кто я? …. Когда я?.... Отрывистый, глухой звон вибрирующими раскатами проносится мимо, затихая вдали… Снова и снова… Наверное, это мама готовит ужин в том огромном, заляпанным сажей чугунном котле, который мы с Генри как-то опрокинули прямо в костер, дурачась с мечом отца… Майкл… Может быть, я наказан? Поэтому мама не разговаривает со мной? Теплые и мягкие ладони исчезли, уступая место колющей холодом пустоте… безысходности... промозглой, тянущей боли… Тяжелые свинцовые веки нестерпимо давят на глаза… Что происходит? - Мама? … Что, если попытаться раскрыть глаза пальцами? Может, их склеило что-то липкое? … Мед… Кажется, я слышу мерное жужжание пчел… Пчелы? Зимой? … Вдруг, это начинаются галлюцинации? … Что такое галлюцинации? Руки не двигаются, словно тоже превратились в камень, намертво пригвоздив меня к месту… Мысли плывут… Кто я? Генри? Все будет в порядке, малыш… Мы убежим от волков, вот увидишь… Черная пелена быстрой птицей упала на блуждающее сознание, унося его в спасительное небытие… Даря благодатный покой… Хотя бы на время… Плоская белесая равнина раскинулась на все стороны света, словно гигантский, засыпанный мелкой крупой стол. Легкие облака, напоминающие пушистые, улетающие перышки птиц, весело бегут по низкому, грустному небу. Блеклость пейзажа вызывает отчетливое желание взять в руки палитру и выплеснуть на этот скучный, тоскливый холст несколько ярких пятен, смешать краски, вдохнуть в него жизнь… Вот только совсем не для жизни создала ведьма этот мир. Голгофу. Высокая фигура женщины в холщевой юбке, скоблящей мерзлую землю, размашистым шагом почти бежит к низким, разбросанным тут и там хижинам. Домики, больше похожие на юрты кочевников, кажутся временными, игрушечными, выстроенными для забавы детей. Широкая ладонь уверенно откидывает полог одного из жилищ, и ведьма, чуть пригнувшись, ныряет в вязкий полумрак, где мерцают жаркие рубиновые искры и отчетливо пахнет полынью. - Эстер, что с ним происходит? - вопрошает тихий, но властный голос. Женщина откидывает с лица тяжелые пряди свалявшихся волос, обессиленно опускается на грязный земляной пол. - Его тело… его мозг…. Очень остро реагируют на утрату бессмертия… Это какая-то разновидность бреда… Потеря ориентации в пространстве и времени… Амнезия… - Что он помнит? – равнодушно продолжает допрос голос, владелец которого остается невидимым, неосязаемым призраком… духом… - Он в Америке времен викингов… человек… Он помнит семью, и… Как умер его брат… Генри… - устало твердит она, пытаясь не выдать охватившего ее удивления… потрясения... отчаяния? - Что тебя так поразило, хранительница баланса? – насмешливо произносит он, и ведьма видит, как побелели костяшки ее стиснутых в немом отчаянии пальцев. - Я вижу в нем невинное дитя… Ребенка, каким он был когда-то… Тысячелетия назад… Я превратила его в вампира, желая спасти, но все же…… Я виновата, а не он… - Ты превратила его в вампира, чудовищем он стал сам, - бесстрастно отвечает существо. – Делай задуманное, ведьма! – вдруг пророкотал голос, и ведьма сжалась от страха. Натянув толстые меховые рукавицы, она медленно вышла в сгущающуюся ночь. Ежась под хлесткими, стегающими порывами полярного ветра, она устремила слезящийся взор вдаль. Туда, где в стелящейся облачной дымке смутно виднеется подпирающий пылающий небосвод столб из мутного стекла. Столб, к которому тонкими, звенящими цепями прикован лишившийся сознания парень. Некто, чье тело и лицо усеяно глубокими, гниющими язвами. Шорох ветра, и белокурая, похожая на фотомодель девушка, одним движением проносится по комнате, хватает упавшую на пол ошарашенную блондинку. Она трясет ее за плечи, вглядываясь в затуманенные болью и ужасом глаза. Девушка, словно в трансе, непонимающе смотрит перед собой, не реагируя, не моргая, и даже не дыша. Соломенные и льняные кудри перемешиваются. Одна блондинка яростно хлещет другую по щекам. Никакой реакции. Словно она избивает манекен из магазина одежды или тряпичную куклу. - Остановись! - кричит маленькая, смуглая ведьма и прыгает между ними, отталкивая напавшую двумя руками. – Что с тобой Ребекка, ты в своем уме? – продолжает она срывающимся голосом, пока Стефан и Эл пытаются удержать обезумевшую древнюю. - Она должна прямо сейчас… Ник… Вы понимаете? Ник… Мама убьет его… Если только она может его спасти, медлить нельзя, - истерично рыдает Бекка, стараясь вырваться из рук брата и любимого. - Ты обезумела? – шипит Бонни, закрывая собой впавшую в ступор подругу, - она ведь умрет там. Нет и нет. Не позволю. Мы найдем другой сп…. Беннет захлебывается незаконченной фразой, когда сильный удар впечатывает ее в стену. - Мы должны спасти брата, пойми, - как бы извиняясь, говорит Элайджа, оправляя пиджак. – И вы с Кэролайн нам поможете… Поможете или умрете… - спокойно заканчивает он, вытирая белоснежным платком испачканные руки. Шокированная Бонни медленно сползает по стене, и вдруг видит Стефана, прячущего виноватый взгляд.