Никлаус. История долгой боли

Милые, очень грустно писать об этом, но мы вышли на финишную прямую. Это последняя глава, остался лишь эпилог. Темно и страшно. Колючий ветер порывами дергает ломкие от мороза, покрытые инеем волосы. Веки крепко жмурятся, прячась от острых, режущих глазницы снежинок. Сладковатые багряные капельки крови, проступающие на посиневших от холода, растрескавшихся губах мгновенно застывают и хрустальными бусинками падают в снег. Прозрачная, нежная кожа на тонких, холеных пальчиках посинела и местами полопалась, как дерматин на старом, зашарканном чемодане. Сплошная белесая пелена из закручивающегося спиральками снега закрывает обзор. Девушка, то и дело поскальзывающаяся на твердой, промерзлой земле, близоруко щурится, стараясь разглядеть хоть что-то среди беснующейся стихии. - Клаус!? - громко, разрывая связки, кричит она в жалобно стонущую пургу. Надломленный, пронизанный горечью голос тонет в завываниях непогоды. Проведя нетвердой рукой по волосам, превратившимся в позвякивающую ледяную каску, блондинка зябко поводит плечами, стараясь плотнее закутаться в легкую не по погоде курточку. - Что за черт, вампиры же не мерзнут… - непослушными губами бормочет она, продираясь сквозь усиливающуюся метель. Едва переставляя негнущиеся ноги, девушка, упрямо наклоняясь вперед, проталкивает свое тело сквозь морозный, уплотнившийся воздух. Настырный ветер стегает упругими колючими плетьми, рассекая незащищенную плоть. Тонкие порывы и язвы покрывают уже все ее бессмертное тело. Они саднят, кровоточат и ноют, словно она здесь… обычный человек… Стараясь игнорировать боль, девушка осторожно ступает вперед… Шаг… другой… Клаус, он где-то здесь, ведь потомственная ведьма не могла ошибаться. Бонни сказала, перенос будет точен. Погрешность не должна превысить 100-200 футов… Безумным торнадо налетает очередной сбивающий с ног шквал, бросая в заиндевевшее лицо пригоршни сыпучего, напоминающего стиральный порошок, снега. Хватая ртом воздух, она начинает задыхаться от мелких и острых, как бритвы, льдинок, попадающих в легкие. Астматический кашель сгибает блондинку пополам, и, сплевывая на землю густые, склизкие сгустки, она видит, как крупинки снега окрашиваются алым. Шаг… другой… Носок сапожка неудачно цепляется за спрятанный в сугробе камень, и она сломанной куклой кувырком летит вниз головой. Поднимается на четвереньки, проклиная это место и собственную слабость. Отряхивая со скул практически вросшие в кожу кусочки льда и гранита, она трет слезящиеся воспаленные глаза, и сквозь внезапно появившийся в непроглядной снежной мути просвет видит какие-то темные, резкие контуры. Едва различимый за стенаниями метели металлический лязг касается ее чутких, прислушивающихся ушей, и Кэролайн понимает – это он. - Клаус… Я иду, милый… - тихо шепчет она в пургу, ускоряя шаг. Маленький пятачок, свободный от безумств сорвавшейся с привязи стихии, едва мог вместить двоих. Высокая, широкоплечая женщина, с усталым, изборожденным глубокими морщинами лицом, куталась в плотную пуховую шаль. Ничем не примечательный мужчина среднего роста и неопределенного возраста поглядывал на нее со снисходительной усмешкой, то и дело почесывая голую грудь, виднеющуюся в разрезе тонкой холщевой рубахи. Оба, прищурившись, всматривались в мутную круговерть, где, склоняясь под рваными, хлесткими порывами ветра, упрямо разгребая ладонями снег, брела девушка. - Нам пора, - спокойно, пытаясь оторвать взгляд от упавшей на колени блондинки, произнесла ведьма. - Ты оставишь их тут вот так? Позволишь ей завершить начатое? – равнодушный, звенящий голос незнакомца позволял, однако, уловить смутные нотки охватившего его удивления. Эстер поморщилась, глядя как израненные ладошки пытаются согреть холодные, покрытые язвами щеки. Кэролайн дышала на негнущиеся пальцы в тщетной попытке вернуть им чувствительность. - А почему нет? – пожала плечами родоначальница клана вампиров. – Пусть спасает его, я не против. Их силы здесь – на нуле. Они не выберутся… - И каково это, быть убийцей любимейшего отпрыска, тысячелетиями жаждать не просто его смерти, его мучений, унижения? – приподнял брови мужчина, демонстрируя проблески интереса. - Тебе не все равно? – устало пробормотала ведьма. – Зачем ты вообще пришел, Хранитель? Тебе не хватает дел во всех прочих мирах? - Ты и твои дети – уникальный случай, Эстер. Я должен был видеть это лично… - ответил, веселясь, Хранитель Баланса всего сущего. – Я не понимаю лишь… - И не пытайся, - резко оборвала она его, сверкнув помутневшими глазами. - Ты знаешь, что нарываешься, не так ли? – вальяжно спросил мужчина. - Ты знаешь, что мне все равно? – парировала Эстер, и Хранитель на минуту смешался, не зная, что ответить. Небрежная усмешка кривит ее крепко сжатые, кажущиеся мягкими губы. Широкая ладонь рассеянно стряхивает с колючей одежды блестящие, переливающиеся радугой снежинки. Бледно-зеленые, словно затянутые тиной, глаза неотрывно следят за сражающейся с метелью девушкой. Вот это хрупкое, так и не сломленное существо замерло, будто прислушиваясь. Даже отсюда, с расстояния в десятки миль, Эстер разглядела слабую улыбку, осветившую это покрытое коркой крови и льда лицо. - Клаус… - услужливо донес до ведьмы полярный ветер полный надежды, едва слышный голосок. Фигурка расправила плечи, словно кто-то или что-то добавило ей сил. Тряхнув локонами, превратившимися в острые кинжалы-сосульки, она вздернула подбородок и чуть быстрее поковыляла вперед. В сторону заката. Туда, где умирало самое могущественное создание во вселенной. - Мое проклятье стало его величайшим даром, - словно бы изумляясь, прошептала Эстер. - Ты о чем, ведьма? – заинтересованно вскинул голову мужчина в помятой рубашке. - Эта борьба, эпопея со спасением двойника, его самоотдача, жертвенность… Девчонка простила ему все убийства, все ужасы, которые он творил и еще сотворит... Ты видишь? Мне кажется, мой сын умрет счастливым… - как в трансе, бормотала женщина, думая при этом о чем-то своем. - Ты не хочешь просто дать им шанс? – сверкнул глазами Хранитель. - Нет. Я закончила здесь. Мне пора. Спасибо тебе, Один. Ты не помог, но и не вмешивался. Спасибо, и прощай, Один… - речитативом промолвила ведьма, сбрасывая с плеч согревающую шаль. Тот, кого викинги называли Одином и почитали как свое верховное божество, чуть наклонив голову, с любопытством смотрел в гордо расправленную удаляющуюся спину. Пройдя несколько нетвердых шагов, Эстер огляделась и, будто бы невзначай, шагнула за пределы глаза бури. Сильные, злые руки метели мгновенно схватили ослабшую женщину, волчком закрутили ее, перекидывая с место на место, будто играя в пинг-понг. Промерзлая земля разверзлась как голодная пасть в том месте, где упала первородная ведьма. Великий Один, живой бог добра, зла и войны чуть улыбнулся, когда ее пальцы, цепляясь за крошащиеся края, в последний раз взвившись в воздух, исчезли в бездонных недрах планеты. Жалобно заскрипело, и обледеневшая почва створками заржавелых кованных ворот поползла вперед, плотно смыкаясь в месте разрыва. - Покойся с миром, глупая женщина, - тихо сказал Хранитель и, потеряв интерес к происходящему, быстро зашагал в сторону запада, брезгливо снимая свою помятую рубашку. Холод… куда-то пропал, исчез, словно взошло яркое жаркое солнце среди бесконечно полярной зимы. Мама? … Быть может, она укрыла меня еще одним одеялом… Или я сильно болею… Помнишь, мама, как Генри тогда? Ты ненавидишь меня за Генри, да, мама? А Микаэль? Твой муж… мой... отец… Все путается, плывет… Где я, мама? Где все? Дыхание тяжелое, сиплое… Это ты, мама? Мягкие ладошки быстро, судорожно оглаживаю мое лицо… Больно… не надо… - Мама, это ты? – тихо и сипло, но ты услышишь… - Клаус, прошу… Очнись, мой хороший… - незнакомый, приятный, встревоженный голос… - Мама, к нам гости? Может быть, это врач? Горячие капли быстро-быстро падают на лицо… Щиплет… влага струится по скулам, попадая в рот и глаза… Соленая… Что происходит, мама? Неослабевающие порывы ветра дергают девушку из стороны в сторону, будто настойчивые ухажеры, старающиеся завладеть вниманием дамы, оставить ее лишь для себя, выдернуть из рук соперника. Теряющийся за облаками стеклянный столб становится ближе. Кэролайн уже может разглядеть повисшего на тонких цепях мужчину. Бессмертного гибрида, лицо которого превратилось в кровавое месиво. Чувствуя, как гулко и судорожно бьется в грудной клетке мертвый кусок мышцы, она, забыв про боль и собственные раны, ускоряется, пытаясь перейти на сверх-человеческую скорость, отказываясь верить, что вампирские силы не действуют здесь, в этой странной реальности боли. Спустя несколько долгих минут, каждая из которых растянулась на целую вечность, блондинка, забывая дышать, падает на колени перед полуживым парнем. Серые, как свинец, глаза закатились, обнажая яркий белок, испещренный пунцовой сеточкой капилляров. Хриплое бормотание раздается из растрескавшихся, посиневших губ, схваченных коркой запекшейся крови. - Мама? Это ты? – каким-то детским, беззащитным голосом сипит гибрид, и Кэролайн чувствует, как сжимается от боли сердце. - Клаус, прошу. Открой глаза, это я, Кэролайн… Очнись, мой хороший, - отчаянно кричит девушка, яростно тряся первородного, пытаясь привести его в чувства. - Мама? – удивленно, потерянно зовет он, и девушка, глотая слезы, изо всех сил стискивает его сильно запрокинувшуюся, как в припадке, голову. Непослушные губы целуют чуть волнистые волосы песчаного цвета, пробуют на вкус мягкие, пахнущие пряностями пряди… - Что она сделала с тобой, Клаус? Что? – до боли зажмурив глаза, твердит девушка. Она раскачивается взад-вперед, словно китайский болванчик. Все сильнее и сильнее, будто надеется, что наваждение спадет, рассеется с утренним туманом, высохнет с каплями росы… «- Кровь дьявольского, но любящего существа вернет его к жизни. … Вся до последней капли…», - всплывают вдруг в голове слова лже-Аларика, и Кэролайн, не раздумывая обнажает клыки. Тонкая иссиня-черная паутинка вен проступает вокруг глаз, когда девушка, взглянув на запястья, одним, незаметным движением, вспарывает прозрачную голубоватую от холода кожу. Она чуть пододвигает его, пытаясь устроить на своих коленях удобнее, и слышит глухой, протестующий стон Клауса. Предательская плоть примерзает к металлу, когда Кэр дергает цепи в тщетной попытке хоть немного ослабить натяжение. Вдруг… резкий хруст… и рассыпавшееся от холода железо с рвущим перепонки грохотом падает вниз. Немного приподняв мужчину, она прижимает к его плотно сомкнутым губам кровоточащее запястье. - Пей, мой хороший… Пей… - молит она, буквально вкручивая израненную плоть в его рот. Медленно прорезающие клыки чуть царапают ставшую резиновой от мороза кожу, и Кэролайн судорожно всхлипывает, чувствуя горячее дыхание гибрида и его участившийся пульс. Руку саднит и ломит, когда первородный, еще не открыв глаза, жадно впивается в пульсирующую рану. Он судорожно глотает, стараясь насытиться, и Кэролайн улыбается, глядя, как румянец постепенно возвращается на его небритое, осунувшееся но такое красивое лицо. - Клаус, - слабеющим голосом шепчет она, спиной опираясь о проклятый стеклянный столб. Сознание плывет, взгляд расфокусируется, на смену гложущей боли приходит сладкая, одуряющая истома… Он пьет, все быстрее, яростнее глотая теплую, сладкую кровь… Все глубже, до кости вгрызаясь в податливую плоть, вытягивая из живительной вены последние, терпкие капли… Сознание гибрида чуть проясняется. Ощутив знакомый запах, он, не веря себе, с силой раскрывает глаза… - Кэролайн!? – в ужасе кричит мужчина, глядя на ставшую белее снега девушку. Хватает ее за плечи, вглядывается в бледно-голубые, как полевые колокольчики, глаза. - Зачем… Боже мой, девочка… - бессвязно твердит он, бешено вращая глазами. Паника липкой, холодной рукой касается его рассудка, увлекая в страну безумия… - … Потому… люблю… - слышит Клаус слабый, дрожащий голосок, и в это же мгновение блондинка, словно промокшая бумажная кукла, ничком падает в снег. Истрепанные полы черного плаща трепещут на не прекращающемся ни на мгновение ветру, как паруса на мачтах прогулочной яхты. Исхудавший и замерзающий мужчина упрямо идет вперед, бережно прижимая к груди какой-то объемистый сверток. - Бонни справится. … Всегда есть план… Всегда есть надежда… Милая, ты не могла умереть… Не так… - бессвязно, будто в бреду, твердит он осипшим, простуженным голосом. Бездыханное, уже коченеющее тело кажется пластмассовой игрушкой в его руках. Осторожно убрав за ушко белую, мокрую от снега и его дыхания прядь, нежно целует белокурую голову. Бережно укрывает от непогоды, плотнее закутывая в обрывки одежды. - … Мы дойдем, милая, вот увидишь, - не помня себя, хрипит он много миль и часов спустя, … уже не видя, как остекленели любимые сапфировые глаза, как тонкая нежная кожа начала твердеть, словно бы покрываясь воском. - Видишь, метель, кажется, прекращается, - с надеждой твердит Клаус, все крепче прижимая бездыханное тело к груди. И в этот момент, буря словно бы разгоняется на полную мощность, сшибая потерявшего силы первородного в снег. Упав на колени, Клаус склоняется над Кэр, своим телом пытается заслонить ее от хлестких, разрывающих плоть ударов стихии. Чувствуя, как лопается кожа на спине, как липкая, густая жижа медленно и неотвратимо течет по позвоночнику, он невесомо целует ее широко распахнутые глаза. - Я люблю тебя, малышка, ты знала?... – лающий смех срывается на всхлип, когда Клаус, не выдержав нового удара, падает ниже, упираясь локтями в поскрипывающий грунт. - Мы выберемся, я обещаю, - стонет он. В глазах темнеет, мужчина теряет опору, заваливаясь на бок, и с размаха влетает виском в острый, припорошенный снежным крошевом, камень. Уплывая в спасительное небытие, он успевает подумать о том, что ведьма все же была права… Через несколько часов стонущие, вопящие небеса угомонились. Рваные, тяжелые, будто бы вылепленные из мокрой ваты облака разошлись. Белое, пульсирующее солнце протянуло холодные лучи к двум темным силуэтам, сломанными куклами замершими почти на краю бездонного обрыва. Они, крепкий мускулистый парень и его хрупкая, маленькая девушка, словно заснули, крепко обнявшись среди вечных, нетающих льдов. Она доверчиво, как ребенок, прижалась к его груди. А он наклонился над нею, будто оберегая от всех опасностей мира. Дорогие, не спешите отчаиваться, хорошо? Помните, что будет еще одна, последняя часть ;)