Журналюга

      Если бы история не имела отношение к Брайану, вряд ли этот убогий сюжет заинтересовал бы меня: всё было до банальности просто — деньги, деньги и ещё раз деньги — всеобщий эквивалент и мера нынешнего бытия.       Нуждающийся в бо́льшем Брукнер, как на крючок, словил на спидозного блондинчика упоротого Кинни, успешно сделав из себя жертву. А Кинни — с виду злоебучий поганец — и так готов был отдать «последнее» ради больного друга; не пришлось даже шантажировать его заготовленными впрок фотографиями. Когда «последнего» стало не хватать на очередных любовников, Бен стал искать иные источники финансирования, а для начала слил акции «Киннетика» конкурентам. И ведь успел. Нет чтоб словить сердечный приступ, когда акции запланировано упали.       Каким будет следующий шаг? В любом случае, по словам Генри, эти фотографии существуют, а значит, они до сих пор у Брукнера. И могу поспорить, что самого профессора на них не окажется. Значит, его слова против слов мальчишки. Не прокатит, мистер Брукнер. Но репутация Брайана всё равно пострадает: неважно «он украл или у него», обыватели, увидев дым, огонёк сами раздуют.       Не выдержав, решил позвонить Кинни. — Привет! Моя задница чует, что скоро сам Брайан Кинни будет ей невъебенно должен. Подробности при встрече, — неосмотрительно хвастаясь, вовремя одёрнул себя — с каких пор стал нуждаться в чьей-то похвале… в его похвале? И зачем опять про задницы? — Ты говорил, были ещё фотографии, сам-то их видел? — Не переборщи с должниками, сынок, если не хочешь, чтобы твоя задница не выдержала моей благодарности. Видел одну, у хастлера в телефоне, но Бен при мне удалил, я проверил. Только мальчишка оказался не глуп, сказал Бену, что у него есть ещё парочка фотографий, для страховки снятая на одноразовый поляроид. В трусах он, что ли, его прятал? Что на них — не знаю. Когда вернёшься? Что удалось узнать? — в ответ нетерпеливо засыпал вопросами. — Завтра буду, всё тебе расскажу. Не скучай, дорогуша! — и сразу же отключился, не дав возмутиться моим неприкрытым заигрываниям.       Ладно, с фотками или без, результат и без того отличный. Вечером скинул аудио-файл с рассказом Генри на флешку, намереваясь отдать с утра Кинни. Не срослось. Позвонил Новотны: Брукнер, чувствуя неладное, настоял на встрече. Посмотрим, что ты предпримешь, чтобы удержать Кинни на коротком поводке. Вот только учти, собачка эта не той породы.       На этот раз сам встречаться с профессором не стал: не готов ещё. С трудом дождался, пока Майкл останется один. — И зачем он приходил? — Денег хотел. Вот только так я и не понял, за что мы должны заплатить ему… то ли за скандальный материал о твоём Кинни, то ли за его молчание. — И ты?.. — Не предложил, но и не отказал. Пусть определится для начала.       В этом весь Майкл, хитрая лиса. Танцуем Бена дальше. Но всё потом, сейчас есть дела поважнее: признаться и уволиться. Или лучше наоборот, уволиться и признаться?..

***

      Это оказалось немного сложнее, чем ожидал. К тому моменту, как Кинни вернулся со встречи, я сидел как на иголках, как не желая лишиться его ежедневного присутствия в моей жизни, так и не желая признаться себе в том, что причина этой привязанности вовсе не в дружбе. Да, а в чём, блядь, еще? Пора закрыть чёртову страницу и жить дальше. Ну вот только с профессором ещё разобраться бы… Стоп, это уж точно никак не помешает уходу из Агентства. — Привет! Пойдём, — пролетая мимо, привычно распорядился Брайан.       Так, сначала мои дела, потом его. Хватит ставить его интересы сверху. «На то он и топ, чтобы сверху, — пришло на ум непонятно что. — Заткнуться всем.» — Не знаю, как тебе сказать… — нерешительно мялся, пытаясь подобрать веские слова. — Джейс, не будь бабой, скажи как есть. — У меня изменились обстоятельства — придётся уволиться. Сегодня. — Нужно, так нужно, что тут поделать. Может, и к лучшему.       «Умеет» он быть благодарным. А чего я ожидал? Уговоров остаться и стенаний, как «хорошо нам было вместе»? Из нас двоих он один с яйцами. И бабой не был — я сам видел. — Эй, ты что расстроился, дурачок?       Он схватил меня, как котёнка, за шиворот и притянул к себе. Находиться так близко было до странности приятно, как и чувствовать несвежий после рабочего дня запах его тела. Хотелось уткнуться ему в подмышку и вдыхать, словно это был изысканный аромат уникального парфюма, созданного лишь для меня одного. Ну всё, я окончательно ебанулся. Пора бежать от него подальше. Он прав — это к лучшему. — Мне будет не хватать тебя, детка. Сам подумай, кто теперь будет постоянно спасать мою задницу? — нашёптывал мне в ухо самый эротичный голос на свете то, что я жаждал услышать минутой раньше. — Но во всем есть и хорошая сторона — сможешь подарить мне картину с одним весьма горячим поцелуем. Как тебе удалось так ярко запечатлеть то, о чём и понятия не имеешь, интересно мне знать?       Краска бросилась мне в лицо. — Видел тебя с Беном. Случайно. Дверь была приоткрыта. Прости. — Я не о том. В моём — не было столько страсти, а в твоём… мне любопытно: где ты это находишь? Здесь? — он едва тронул мой лоб. — Или здесь? — в ход пошло сердце. — А может, всё-таки здесь? — он нахально положил ладонь в область паха, ощущая, как мой член ожидаемо реагирует на весьма откровенные прикосновения. — Когда закончишь мою картину? Или аванса не хватило? Могу подкинуть — для вдохновения. — Не стоит, — стойко сопротивлялся я. — Хотел пригласить тебя поужинать сегодня. Там и расскажешь, что удалось раскопать. Не против? Раз бросаешь меня. — Нет. — Что «нет»? Не бросаешь или не против? — издевался Брайан. — Нет — не против. Если ты об ужине. Теперь понятно? — прячась за грубость, наконец-то ответил, сбрасывая его руку, чтобы прекратить все тактильные эксперименты над телом. То-то. — А что тут не понять, блондинчик? Ужин так ужин. Или у нас были ещё какие варианты? — никак не желал успокаиваться Кинни. Последнее слово всегда должно оставаться за боссом? Недолго осталось — до конца рабочего дня десять минут. — Я ещё поработаю, закажи столик, где хочешь. Встретимся здесь через пару часов, идёт? — Идёт. С тобой мне не тягаться, а вот с твоей кредиткой наверняка справлюсь. — Прекрасно. Всегда предпочитал товарно-денежные отношения.       Может, я и хороший игрок на фондовой бирже, но чёртового манипулятора Кинни мне не переиграть никогда: в дверях он окликнул меня, бросив напоследок: — Джейс, раз мы больше «не вместе», можешь считать это свиданием.       Прозвучало нелогично, и как мне прикажете это понимать? Может, лучше не ходить? А что? Девушки так часто делают. Флешку передам с курьером. И чего, дурак, сразу не отдал? Хотел, сука, видеть, когда обо всём узнает. Да и о себе рассказать проще будет: должен же он простить обман после того, как вскроется правда о его собственной жизни?

***

      Собираясь на ужин с Кинни, ощущал себя девкой перед первым свиданием. Не знал, что у меня тоже могут быть неразрешимые проблемы: что надеть, брить ли волосы, не воняет ли от меня. Когда эмоции зашкалили, мозг стал посылать запретительные сигналы «не брать в руки стеклянные предметы», дабы в сотый раз не разбить что-нибудь.       Предпринял последнюю попытку взять себя в руки: держа двумя руками героически отвоёванную бутылку виски, в отчаянии плюхнулся в кресло. От души отпил и, обняв свою подружку, прикрыл глаза, пытаясь наконец успокоиться, поминутно награждая себя за усердие очередным глотком.       Мне почти удалось, но без побочных эффектов не обошлось — я напился. И что такого? Ещё один плюс нашей встречи — ни одной недовольной бабы, скулящей из-за моей пьяной рожи, там точно не будет. Кинни — мужик, он поймет. Ладно, он мужик, а кто тогда я? Тоже мужик. Путаясь в собственных мыслях и немного пошатываясь, сел в такси и в скором времени был в «Киннетике».       К-и-н-н-ентик… И вот на хрена ему было называть агентство своим именем? Есть ли в этом латентное проявление эксгибиционизма? Демонстратор хренов. Ну с ним всё понятно, а вот я-то здесь зачем? Мне-то что демонстрировать? Пьяно хихикнул, ожидая услышать от себя скабрёзный ответ. Не успел.       Разъяренный Брукнер вылетел из кабинета Кинни, едва не сбив меня с ног. Толком не разглядел даже его спины. К чему он здесь? Это часть моего плана или его собственные наработки? — Что происходит, Брайан? — Ты мне ответь, сука. — И с какого я — сука?! — С такого: когда ты собирался рассказать, каким хером тебя занесло на работу в «Киннетик»? — Ааа, вон ты про что… Никогда. И никаким, — даже не пытаясь отрицать, почти протрезвел, настолько хреново мне стало. Не так представлял себе этот разговор. — Вот и поговорили, «Синтия». А теперь будь любезна, съебись с моих глаз. Ты и вправду уволена.       В первый раз за время нашего знакомства её имя прозвучало, как настоящее ругательство: столько ненависти, злости и презрения ко мне он вложил в это слово.       Даже плохо соображая, догадался, что Бен сдал нас. Но ведь всё давно в прошлом, нужно лишь объясниться. Вот только как… Слова не желали расстаться с головой, впиваясь в язык и цепляясь за зубы. Почему-то всё, о чём я мог думать, сейчас крутилось вокруг одного: он опять назвал меня Синтией, ставя барьеры, вырывая рвы, выстраивая баррикады, отрезая все пути к себе. Всё кончено.       Да что всё?! И правильно. Наверно. Что правильно? Блядь, как всё быстро… Ещё час назад наши отношения виделись мне совсем в ином свете. И кто сегодня правит в ебучем мире грёбаных иллюзий? Джастин Тейлор с внезапно разъёбаным мозгом и навеки недоёбаной жопой — смотри-ка… всегда есть и хорошая сторона. — Было проще, когда ты мне не нравился. — Обычная история. Твоя проблема — помогать не стану. Переживёшь как-нибудь, «Стервятник», — равнодушно закончил наш разговор Брайан. — Не тебе осуждать меня, — пьяно всхлипнул и, втянув в себя сопли, пошёл к выходу, понимая, что возвращаться назад не придётся.       «Прощай, Синтия. Мне было почти хорошо с тобой», — попрощался и, привычно ощущая себя ею, тихо пробормотал в ответ: — А может, у меня ПМС или климакс или хрен-ещё-знает-что, а этим мужикам… им вечно на всё плевать. Даже не выслушал… му-у...дак.

***

      В детстве у меня не было животных, не потому что Джон был против: как-то не нужны были. Подростком пришла фантазия завести милого британского котика. Поначалу мне нравилось играть с ним, разговаривать, переживать странное, незнакомое чувство обладания и абсолютной зависимости живого существа от меня.       А потом надоело. Надоело возиться, убирать за ним, кормить, без конца менять воду в миске. Разрывался между желаниями обладать и избавиться. Джон, мудро не вмешиваясь, наблюдал за переменой моего отношения к питомцу. Всё чаще я прикасался к нему не для того, чтобы гладить, а чтобы разозлить, грубо гладил против шерсти, в конце со всей силы надавливая на морду. Он не злился, не отвечал, не сопротивлялся, лишь начинал часто-часто дышать, как собака, высовывая язык. Позволял себе ударить его, наказывая за малейшую котовью провинность, с интересом отстранённо наблюдая за собой: куда ещё сможет привести меня нелюбовь, начиная подозревать в себе зачатки ментальной болезни.       Это длилось недолго. Ровно до того дня, когда мой кот выпал из окна, охотясь за пролетавшей птицей. В тот раз он выжил. Отбил об асфальт лапы и хрен знает ещё что, переломав челюсть и расщепив нёбо, но выжил.       Прижимая окровавленное тельце к новой мерчевой футболке от любимой рок-группы, притащил его в ближайшую клинику. Я был не в том состоянии, чтобы обращать внимание на обшарпанные стены и грязный халат доктора. Даже не помыв руки, не надев перчаток, не обработав кровоточащие раны, он раскрыл коту пасть и цинично заметил: — Если выживет, не кормите мягким кормом. — Почему? — ничего не понимая, намеренно пропустил первую часть фразы. — Почему… хм, да у него дыра в нёбе с палец. Типичная травма при ударе головой о твёрдую поверхность. Мягкий корм будет выходить через нос, как через мясорубку.       Да, именно так он и сказал, как черезгрёбануюмясорубку. На этом вся медицинская помощь закончилась. Если ад существует, то я его уже видел. Тогда. В той чёртовой комнате.       Мы вернулись домой, незнающий ни о чём Джон без слов всё понял и отвез в нормальную клинику, где за хорошие деньги мигом обработали раны, поставили капельницу, сняли шок, а после быстро прооперировали, зашив долбаное нёбо.       Он быстро пришёл в себя и, будучи не в состоянии двигаться от полученного наркоза, не мог контролировать себя, лежал на пеленках у меня в руках, виновато смотрел и писал пахнувшей лекарствами энергичной струёй прямо на меня. А я был счастлив, потому что с этого момента мог чувствовать к нему только одно — чёртову любовь. И если бы мне предложили выбрать между нашими жизнями, без колебаний пожертвовал бы своей. Иного ответа и не могло быть. Любовь по-другому не работает.       Он прожил ещё шесть лет, окруженный любовью и заботой, в благодарность — даже ничем не болея. Но однажды у него носом пошла кровь, и что бы мы ни делали, остановить не могли. Помня, каким подонком недавно был сам, я устроил допрос всем домашним, вынес мозг прислуге, пересмотрел все записи с камер: может он упал неудачно, или кто-то ударил его. Ничего. Пришлось снова везти в клинику.       На этот раз умные дорогостоящие врачи по-настоящему боролись за его жизнь: переливали кровь, держали в кислородной камере, бесконечно мучили уколами. Он стойко выдержал три дня пытки, милосердно дав нам надежду на выздоровление, а потом — умер. В мои двадцать с небольшим, хотя на вид было не больше шестнадцати.       Когда я пришёл за трупом, чтобы самим похоронить его, молодой патологоанатом, прикидывая сколько мне лет и не упаду ли я в обморок от увиденного, колебался, впускать ли к себе, предлагая самому принести мертвую тушку. Я отказался и, войдя, увидел своего друга, после вскрытия наскоро зашитого крупными неровными стежками. А рядом — внутренности, плавающие в банке с медицинским раствором. — Наши? — Да, — нехотя ответил врач, озадаченный моим абсолютным спокойствием.       Я разглядел печень и почки — как мне и сказали: диагноз — рак печени. Значит, для окончательного исследования сердце им не понадобилось. Было что-то ещё, может, кишки, но точно не сердце. Я положил пушистое невесомое тельце на одеяльце и понёс, прижимая к груди. Врач догнал нас, меня, пытаясь объяснить, что нужно упаковать труп в специальный пакет, чтобы не шокировать клиентов. Отказался. Всё было неважно. Лишь глубже уткнулся носом в любимую шкурку, понимая, что хоть я и не приметил его в той банке, но одно сердце там точно осталось. Моё.       Знаю, что он неспроста оказался в моей жизни. Его боль научила меня любить, видеть собственные мерзости и чужие страдания.       Вы скажите: да что тут такого, всего лишь животное — коров и свиней мы едим каждый день, покупая уже разделанными в супермаркетах или заказывая в ресторанах. Но кем бы я стал без него? Очередным красивым богатеньким прощелыгой, получающим от жизни всё и использующим любого, ничего не давая взамен, продолжающим с удовольствием наблюдать за чужими страданиями.       Каким-то непонятным образом чёртов кот научил меня любить. Но я не остановился на этом и пошёл дальше: научился не тратить это чувство на случайных людей. И сейчас, потеряв Брайана-грёбаного-Кинни, я знал точно только одно — он не был для меня СЛУЧАЙНЫМ. «We’re killing strangers, so we don’t kill the ones that we love…». Почему это не относится к тебе, Кинни, я же не какой-то там незнакомец. Ну соврал, но я тот же, настоящий, хоть и не Джейсон. Да всё понятно: ты же, сука… не умеешь любить.