Журналюга

                    Очутившись в Питтсбурге, первым делом заглянул в квартиру Кинни. Двойственное впечатление. По сравнению с его минималистичными наполненными воздухом современными апартаментами в Нью-Йорке, лофт поразил масштабностью и при этом казался прибежищем постаревшего рокера, судорожно цеплявшегося за свою прошлую идентичность.       Перегруз тёмно-коричневого дерева, напоминающий о скучных старинных особняках. Даже стальные колонны, призванные держать на себе это псевдоиндустриальное жилище, были безнадёжно испорчены, будучи покрашенными, мама дорогая, в бело-синий. Причём нижняя половина — синяя, а верхняя — белая. И нахрена этот цирк? Местный дизайнер, создавая всё это, явно скучал по Венеции. Жаль, не набрался смелости нанести цвет полосками: тоскливые палины — последнее пристанище для швартовки одинокой гондолы, не признающей любви. Может, когда-нибудь они обернутся бриколами, указывающими своему владельцу иное направление.       Бля, а к чему эти люминесцентные трубки над кроватью? Восемь параллельных светящихся пошлых голубых ламп, не имеющих ничего общего с взыскательным Кинни, ну разве что кроме цвета. С трудом удержался от стёбного желания заказать вместо них световой шедевр от Трейси Эмин, только без традиционных Love, сердечек и намёков на страстные щелки. Трёхметровый фалос в кружеве лобковых волос. Ну а что, если уж хочется идиотизма, то пусть это будет хотя бы что-нибудь брутальное и самоуверенно-самцовое… в стиле подлинного Брайана Кинни.       Но одна вещь сразила меня. В углу, возле окна, висела огромная картина работы Аттилы Ричарда Лукаса. Если это оригинал, то способность Кинни отдавать ключи первому встречному, тем более мне, уже пойманному на лжи, удивляла. Но и держать рядом с собой подделку Кинни не стал бы.       Я плюхнулся на пол, прямо перед картиной, пристально рассматривая полностью обнажённого парня. Был ли этот натурщик, как и большинство моделей Лукаса, геем? Возможно. Что-то нарочито неловкое сквозило в его образе: полураскрытые бёдра, скромный намёк на член, небольшая поросль на плоском животе, напрягшиеся соски, мощные руки, чуть приподнятые плечи, еле уловимая улыбка и открытое лицо, интригующе скрытое наполовину в тень. Всё в его облике завораживало и притягивало к себе. Хотелось протянуть руку и бесстыдно трогать его везде. Блядь.       Не помню, сколько просидел так, околдованный песочно-золотистым парнишкой. Придя в себя, попытался разгадать, не Слава ли Могутин послужил моделью для этой картины. Этот эпатажный русский художник, любимчик Лукаса, умудрился не только сделать себе имя в современном искусстве, но и многократно воплотиться в арт-объектах других. Похож, но для Славы парень на картине слишком круглолиц и недостаточно лопоух... хотя ещё вопрос, каким его видел художник.       Никогда не считал себя поклонником гомоэротизма в искусстве, но сейчас, глядя на полотно, испытывал странные чувства, словно меня восхищало в ней нечто большее, чем просто красиво изображенная плоть. Как смог Лукас гармонично сочетать классическую живопись с крупномасштабными изображениями геев, скинхедов и мускулистых милитари.       Наконец вспомнив, что я здесь не для художественных инсайтов, прямиком отправился в мексиканский бар «Сладкий койот», он же — местный гей-клуб для проститутов разного вида, возраста и социального потребления. В прошлый раз, разыскивая Генри, так и не добрался до этой помойки. Представляю, каким может оказаться мексиканский бар практически на границе с Канадой. Та ещё дыра. Дырка. Так бы и назвали свой блядский притон — «Сладкая дырка». Понятно и доступно. — Налить что-нибудь? Виски? — уточнил белобрысый бармен, как только я присел за стойку. — Только не виски. Текилу, — само сорвалось с языка при воспоминании, как совсем недавно переборщил с вискарём. Бармен было потянулся за Саузой, ну уж нет, это дерьмо сейчас меня не устроит: — Экстра анейо, если есть.       Послушно налил спиртное в коньячный бокал, а после поставил передо мной ещё и непрошеные солонку и блюдце с дольками лайма. Взяв текилу, брезгливо поморщился: стоило заказывать самую дорогую, чтобы испохабить вкус этим? И игнорируя неуместное подаяние, начал смаковать крошечными глотками напиток, много лет выдержанный в дубовых бочках. — Так ты из этих? — настала его очередь кривиться. — Из каких «этих»? — Не просто богатенький сучонок, а типа ещё и со вкусом? «Ценитель», бля... — навесил ярлык, словно это слово было оскорблением. — У меня проблемы? Напомни: за замечания фальшивого мексиканца я тоже заплатил? — пошутил и как можно приветливей улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. Не хватало ещё в драку ввязаться в первый же день. — Фальшивого? С чего так решил? — всё ещё хмурясь, поинтересовался блондинчик, но в его глазах уже плясали чертята. — Хотя бы с того, что заедать дерьмовую текилу лимоном и солью придумали нежные глоткой гринго, чтобы избавиться от неприятного жжения. Если уж хочешь выпендриться, предложи лучше ломтик апельсина с корицей. — Ну этим ты Америку не открыл, брат. — Раз так, тогда сваргань «Мексиканский флаг», брат.       Я ждал, что он облажается. Но просчитался. Он уверенно поставил три рюмки и не торопясь выжал в одну сок желтоватого лайма, в другую плеснул текилу «Бланко», а в третью налил Сангриту — сладко-кислый, пряный напиток из смеси апельсинов, томатов, перца чили и хрен знает ещё чего. Оценив правильность подачи, поблагодарил кивком и залпом выпил все три, начав с первой. — Неплохо. — Что-нибудь ещё? — Дырку порозовее. Желательно неиспользованную. Деньги не проблема. — Две штуки за малолетку, ещё две — за целку, и завтра днём, до ланча, жди доставку. Тебе брюнета, блондина, шатена, рыженького? Худого? Или пухлого? — Да пофиг. Главное, подороже и помоложе. А что, сейчас нельзя? — Нет. Соображать надо: какие же родители под вечер сладкий пирожок отпустят? А в школьное время в самый раз будет. Куда привезти? И деньги приготовь в обмен на товар. — А как насчёт того, чтобы сначала убедиться в его качестве? — Репутация, «брат», репутация.       Охереть, они ещё мнят себя честными людьми. Я нацарапал на салфетке «свой» адрес и небрежно бросил на стойку. — Интересный какой адресок, а ничего, что не твой? — Временно мой. — Ещё интересней. И кто ты ему, новый нижний? — Я ему новый верхний. — Давно таких мечтателей в наших местах не видел. Ну тем забавней жизнь. Откуда к нам? — зачем-то уточнил, окинув меня недобрым взглядом. — Из Нью-Йорка, — только и успел ему ответить, вынужденно отвлёкшись на мобильный: звонил мой несуществующий «нижний». — Хотел… сказать спасибо и извиниться за то, что был груб с тобой, не зная, сколько ты сделал для меня, Джейс… — Не сто́ит благодарности, Кинни. А что до твоих слов… не переживай так, я их заслужил. Увидимся.       Не ко времени мне было вдаваться в детали и, не слушая его больше, отключился.       Что ж, для начала вроде бы неплохо, теперь можно расслабиться и прогуляться по городу, а потом завалиться спать. Надеюсь, завтра у меня будет тяжёлый день. Расплатился и убрался побыстрее из этой клоаки: слишком очевидно было, что местный бармен мною заинтересовался, и не продажный секс был тому причиной.

***

      Но поспать мне не дали: снова позвонил Брайан. — И зачем тебя понесло в Питтсбург? — даже не пытаясь казаться вежливым, не здороваясь, с ходу поинтересовался Кинни. — Пришлось: заказная статья о дружном местном гейском сообществе. Что поделать, такое дерьмо — часть нашей работы. Журнал, как и журналисты, кормится деньгами. — Не думал, что у тебя тоже есть цена. — Как видишь, все мы не без греха. Реклама и заказуха — первичны, интересы читателей и тираж — вторичен, хоть первые от него и зависят. Порочный круг. — Круговорот продажных мальчиков в порочных сообществах? У меня даже встал. — Есть хоть что-нибудь от чего не встаёт? — На толстяков. — Поэтому ты отнимал у меня булки? Спасибо, что просветил, теперь буду есть сдобу круглосуточно, особенно налегая на ночь. — Посмей только! — Не командуй, ты мне не босс. — Жалею об этом. — Новая порция извинений? Тебе не идёт. Да и поздно, ты уже принял подарок. — Во-первых, за возможность поиметь тебя, могу отдать что-нибудь в обмен. А во-вторых, я уже отдал — свой лофт. — Всё, мне не нравится этот разговор. Да и спать пора. — И правда, поспи пока на моей развратной постели, когда утром встанешь девственником — то-то будет для неё разрыв шаблона. Прямо жалко кроватку. Может, прилететь к тебе? Я много колыбельных знаю. — Иди на хрен, Кинни. — И тебе тоже спокойной ночи, продажный малыш. Пусть тебе снятся самые жаркие сны.       Вот только заснуть я уже не смог, представляя сколько тысяч мужских особей прошли через это сакральное место. Да хули я вообще решил спать, работать нужно, ночь — самая пора для горячих педиков. И не раздумывая больше, отправился в знаменитый «Вавилон».

***

      Ночной клуб Кинни встретил меня неприветливо — огромной очередью. «Может, позвонить владельцу?» — закралась было озорная мысль. Ладно, постою, как простой смертный. Уже намеревался отправиться в конец очереди, но тут фейсконтрольщик, зыркнув по мне профессиональным взглядом, махнул рукой, пропуская внутрь, при этом завернув парней рядом. Никогда не мог понять принципа выбраковки посетителей. Ну да бог с ними.       Оглушительная клубная музыка, напитки рекой, горячие танцующие парни и, надо отдать должное охране и владельцу заведения, по виду ни одной малолетки в клубе. Хотел было уйти, но наткнулся на сегодняшнего знакомца, светловолосого бармена. Своего заведения ему не хватает, что ли? — Привет, Джастин, — сказал он, протягивая руку. — Что? Какого хуя… — Не понял, у вас в Нью-Йорке так принято представляться? — А-а... прости, ищу кое-кого и сразу не понял тебя. Привет, я — Джейс, — не глядя на него, рвано осматривался вокруг, делая вид, что и вправду ищу кого-то. — Ну бывай, Джейс, — не желая, видимо, связываться с пришлыми идиотами, поспешил прочь.       Я проследил за ним взглядом, с удивлением наблюдая, как хренов Джастин обнимался с нарисовавшимся в толпе Брукнером. Сладкая парочка. Было понятно, что платоническими их отношения не назовёшь. Чтобы не засветиться, незаметно вышел и поехал обратно домой.

***

      Заснуть не удалось. Кое-кто явно любит тройные подходы. — Что ты такое, Джейсон? Для меня никто никогда ничего не делал… просто так. Почему? — настырно допрашивал меня явно пьяный Кинни. — Может, я влюбился? — глумливо нёс всякую фигню ему в ответ. Не хватало мне ещё пьяных ночных разговоров по душам перед завтрашним днём. — Плохое слово. Я не верю в любовь. Значит, есть что-то ещё. Попробуй снова. — Хорошо, давай так: охереть, как тащусь от тебя, доставучий Брайан Кинни. И готов проделать это для тебя ещё миллиард тысяч раз, — разошёлся я, за шутку выдавая то, в чём боялся признаться и самому себе. — Херово вышло. А теперь правду, милый. — Хотел утопить поглубже в дерьме, вытащив наружу бельё погрязнее. Так лучше?! А когда узнал ближе… ты мне понравился... и я облажался, сука. Ясно?! Так тебя устроит? — Ещё бы.       Мы замолчали. — Ты спишь? — Пытаюсь. — Что на тебе? — Не понял. — Как ты сейчас спишь, в пижаме? — Ага, два раза. Я же на курорт приехал с тремя чемоданами и платьицами для выхода на каждый день. Ты охуел, Брайан? Голый я. — Это хорошо. И как твоей заднице на моих шёлковых простынях? — Херово. Скользкая мечта для престарелых педиков и невротичных подростков. Предпочитаю скромный египетский хлопок в 400 нитей. — Ну ты и неблагодарная сучка, Джейс. Что бы ты знал, шёлк гигроскопичен и впитывает влагу до половины собственного веса, он не электризуется, не накапливает пыль и микробов, воздухопроницаемый и благотворно влияет на кожу, потому что содержит дохрена полезных аминокислот. — Я… — не слушая лекцию о достоинствах шёлка, чуть было не признался ему, что я — «Джастин», а не какой-то там Джейс. Как же мне надоели недоговорки между нами, но вовремя опомнился. Сейчас это было бы совсем некстати: по легенде здесь, в Питтсбурге, я всё ещё Джейсон. — Так ты и раньше знал, кто я. — Ты уже дрочил в моей постельке? — неожиданно Кинни переключился на другую тему. — С чего это? — Значит, дрочил. Ещё хочешь?  — Всё, хватит с меня. Отключаюсь, ты пьян. — Не смей! Хочу потрогать тебя… такого упрямого, такого, блядь, натурального. Закрой глаза. Чувствуешь мою руку на своём бедре? А теперь, выше? Обманщик, ты возбудился. И не говори, что только сейчас. Слишком твёрдый. Мне нравится. А тебе? Нравится, как я сжимаю твои яйца и провожу большим пальцем от основания члена кверху? А потом вниз. И так несколько раз. Вижу, ты выгибаешь спину, откидываешь в сторону одеяло и призывно раздвигаешь ноги, поджимая их в коленях. Распутный мальчишка. Порадуй дядюшку Брайана, зря что ли стараюсь. Хочу слышать стоны прежде, чем мои губы прикоснуться к твоему набухшему члену. Не смей его трогать, сейчас он — мой… — Блядь, — матерился и, кажется, застонал в ответ. — Молодец, послушный мальчик. Теперь рука добралась до твоих сосков. Поглаживает, мнёт, щиплет. Это больно и сладко. А вот и награда: мои губы уже завладели твоим членом. Толкайся, сейчас тебе можно всё, я приму все твои… восемь дюймов. Вот так, не торопись, я никуда не денусь. Тебе жарко, а в голове пульсирует лишь мысль: «Только бы не кончить быстро». Ты безнадёжен, Джейсон. Против моего отсоса ещё никто не смог устоять. Давай же, хочу выпить каждую твою каплю. Каков ты на вкус? Такой же ядовитый? — Я испорчу тебе простыни, — скулил в попытке вернуться на землю, цепляясь за реальность. — Да хуй с ними. Если сейчас же не кончишь, приду и в жопу тебе их засуну.       Хоть умом я и понимал, что прийти он никак не сможет, но почему-то верил, словно Кинни стоял уже под чёртовой дверью. Энергично помогая себе, я бурно кончил, не стыдясь издаваемых звуков. — А теперь спать, встретимся в твоих грёзах, — продолжил командовать Кинни, наслаждаясь полученным результатом. — В душ — не разрешаю. Утром проснёшься, вспомнишь этот трах, повторишь урок и только потом — в душ.       И он отключился. «Не стану же я его слушать? Всё равно не узнает», — лениво размышлял, продолжая валяться в кровати, пока не уснул.