Сгоревшее солнце

      Идея написать письмо возникла еще пару дней назад, когда Ньют только осознал всю серьезность и шаткость своего положения. Его мозг может в любой момент перекособочить, так что времени на слезные прощания с друзьями не будет. Да и не хотелось бы этих долгих взглядов и глотания соленых слез. Парень и не подозревал, как морально сложно и горько окажется писать это письмо. Буквы ложились на бумагу под натиском дрожащей руки быстро, словно все слова были давно тщательно отобраны, и оставалось лишь облачить их в физическую форму. Хотя, на самом деле, Ньют просто выкладывал собственные мысли почти так же, как они выглядели в его голове, за исключением некоторых моментов. Да, на бумаге все выглядело шикарно и даже героически, но парню было страшно. Страх и боль отпечатались дрожащими штрихами букв в его письме, оставили мокрый след в нижнем правом углу первого листа, когда слезы все же затопили карие озера. Если бы это видел Томас, он сказал бы, что из озера выпала золотая рыбка, разбившись о недосказанность, пропитавшую каждое предложение в письме.       Ньют до дрожи боится уснуть и не проснуться. Смерть? Нет, она здесь совершенно не при чем. Его приводит в отчаяние и пробуждает страх мысль о том, что он может уснуть вечным сном в глубинах своего собственного сознания. Выпустить на волю сумасшедшего монстра, прямо сейчас бешено долбившего во все двери, ведущие к контролю, пытавшегося одержать верх в битве с Ньютом. Еще одна слеза проделала свой короткий жизненный путь. Сотканная из чешуек золотых рыбок, она родилась в глубине карего озера, покинула его, очертив мокрой линией щеку парня, и замерла на приоткрытых губах.       Пора возвращаться. Чтобы не отвлекать остальных от спасения Минхо, лучше бы постараться придать лицу более небрежный вид, что получается далеко не с первого раза. Все-таки Вспышка подточила самоконтроль не только, чтобы выпустить сумасшествие на волю. Ньют теперь и отчаяние не может контролировать, и боль тоже. Но есть еще кое-что в нем, что нужно держать внутри в первую очередь, потому что ничего кроме боли и непонимания это принести не может. И причина этого прямо сейчас решительным шагом вошла в кладовую, совершенно не подозревая, что делать этого ей не стоило. Ему. Томми.

***

      Томас нетерпеливо ерзает на стуле, пока Тереза очищает инструменты после манипуляций с отслеживающим устройством Ньюта. Следующим добровольцем вызвался Фрайпан, а за ним забил очередь Галли, так что Томасу ничего не остается кроме как сидеть и ждать. То, что всегда его убивало — ожидание. Проходит десять минут, девушка уже накладывает Фраю швы, а Ньют все не возвращается, хотя до кладовой отсюда рукой подать. Томас не хочет беспокоиться, но его сердцу это как-то до лампочки. Вдох. Выдох. Парень поднимается со стула и, бросив короткое «Я сейчас», выходит за дверь. Преодолеть расстояние в несколько десятков метров ему не стоит вообще никакого труда: бегали и на дистанции побольше, и вот он уже закрывает за собой дверь комнаты с хламом.       Светлые волосы заслоняют лицо друга, но по одной только позе Томас понимает, что он плачет. Ньюта редко можно было увидеть плачущим. По сути, таких моментов было всего два: когда погиб Чак и когда застрелился Уинстон. Но Томас на всю жизнь запомнил напряженные плечи друга, опустившуюся голову и то, как он неосознанно потирал свои плечи ладонями. Именно так сейчас и сидел Ньют, и это убивало Томаса. Видеть его таким — это невозможно было вынести, поэтому Томас делает шаг вперед. Еще. И еще один. Вот, кажется, и все, в три шага он преодолевает расстояние от двери до письменного стола, не успев, впрочем, разглядеть, как друг прячет медальон с письмом в карман. Собственно говоря, ему не до письма, когда Ньют произносит на удивление звонким голосом, дрожащим от злости: — У тебя, наверное, слишком много наглости, Томми, раз ты приперся сюда.

***

      Ньют слышит собственные слова, но не осознает, какого гривера они вылетают из его поганого рта. В порыве он поднимает руки, чтобы затолкать эту фразу обратно в собственную паршивую глотку, в прямом смысле фразы, но приходит в себя, обессиленно уронив руки на колени. Так дело не пойдет. — Мля, прости, Томми, — в голосе настолько явно слышатся слезы, что Ньют готов прямо сейчас убиться головой об стену за свою несдержанность.       Глядя на Томаса, уже ошарашенного вспышкой злобы и явно пребывающего в шоке от того, как мгновенно меняются его эмоции, Ньют пытается сконцентрироваться на чем-нибудь, что поможет затормозить и не сорваться. После написания письма Ньют ощущает себя выжатым лимоном. Пережитые только что эмоции всё еще здесь, на кончиках его пальцев, что держали пыльную ручку, облачавшую поток мыслей в слова. Кажется, если дотронуться до Томми, он тоже ощутит всё это. — Ньют, что происходит? То есть, я знаю, что происходит, но… Тебе хуже? — Томми, милый Томми. Мне не просто хуже, мне пиздец пришел, и сейчас катализатором являешься ты. — Да мне постоянно херово, Томми, как будто по башке стучат чем-то тяжелым, но не дрейфь. Нам бы Минхо вытащить, а там и со мной разберемся, — Ньют делает над собой усилие, чтобы улыбнуться и — о боги! — у него это получается. Даже не криво, а нормальная человеческая улыбка. Теперь остается только убедить Томаса в том, что Ньют действительно занимался здесь подбором одежды для вылазки и можно не переживать, что друг пристанет с расспросами.

***

— Об этом я и хотел поговорить… — начинает Томас и запинается, потому что теперь он уже совсем не уверен, что стоит начинать этот разговор. Но, как говорится, сказал «А», говори и «Б». Ньют выжидающе смотрит на друга, и тот все-таки выпаливает на одном дыхании. — Я хочу, чтобы ты остался здесь. Я отправлю Бренду к тебе, как только достанем сыворотку, а мы с Терезой и Галли втроем достанем Минхо.       Ещё не успев договорить, Томас видит, как Ньют медленно поднимает голову. Рыбки в его глазах мечутся из стороны в сторону в паническом припадке, понимая, что скоро озера, служащие им домом, закипят от огня в глубине карих глаз. — Томми… — ласковое обращение настолько резко контрастирует с тоном, которым оно сказано, что Томас отшатывается от Ньюта, но натыкается спиной на полуразвалившийся шкаф. Тем временем, Ньют продолжает хлестать словами по лицу, во всех смыслах: смысл хлещет морально, а горячее дыхание опаляет лицо Томаса физически. — С Терезой, значит… — шипит парень сквозь зубы, а затем, не дав Томасу добавить «и Галли», говорит тихо, но жёстко. — Решил предать нас вместе с ней? Увидел свою «любофь», и тут же захотелось влезть ей под юбку? А на Минхо тебе наплевать теперь, я все-таки был прав?

***

      Ньют не контролирует себя, он и хотел бы остановиться, но попросту не в силах, когда напротив стоит этот грёбаный Томми с его грёбаный обалдевшим и шокированным лицом и этими огромными испуганными глазами, излучающими всю вселенскую боль. Неужели? Ему больно это слышать? Ну и хер с ним, пусть у него болит так же, как у Ньюта, каждый раз, когда он видит переглядывания этой грёбаной сладкой парочки. — А знаешь что, Томми? Можешь валить к лысому гриверу вместе со своей принцессой П.О.Р.О.К.а, и пусть сука Пейдж и ублюдок Дженсен вас поженят под звуки моей блевоты, когда меня вырвет собственными внутренностями от этого чертового вируса! — даже не повышая голоса, Ньют причиняет боль. Он знает об этом и борется с собой, чтобы не продолжить этот разговор, не сказать то, что крутится на языке и уже готово сорваться. Стать звуками, которые разрушат к гриверовой матери все, что парню дорого. Но собственные крики внутри не помогают. Сделав паузу, Ньют облизывает пересохшие губы и продолжает говорить: — Почему ты так любишь ее, мля, Томми, за что? Неужели она лучше меня? Ведь не она была с тобой, когда Галли катил бочку с самого твоего появления в Лабиринте! Не она поддержала тебя даже тогда, когда все уже готовы были гривера в зад целовать, лишь бы убраться из пустыни! Разве это она готова была даже сдохнуть к чертовой матери, просто потому что ты достал гранату? Ведь это я был там, был с тобой, даже когда ты сам не знал, куда идёшь! И это из-за нее я сейчас окончательно съезжаю с катушек. Из-за нее, мля, и из-за тебя, Томми. Потому что когда ты смотришь на нее этими своими глазами, я хочу, чтобы ты смотрел не на нее, а на меня. И потому, что эти твои чёртовы губы, которые ты сейчас кусаешь, просто невыносимо… Они так и просят…       И до того как Томас или сам Ньют осознали то, что значат эти слова, Ньют хватает Томми за воротник (снова дежа вю) и в этот раз все-таки прижался к его губам своими. А в мыслях у него лишь одно слово: «Пиздец».