Сгоревшее солнце

      Пиздец. Пиздец. Пиздец — всё, что может выдать внутренний голос Ньюта, ощущая напряженно сжатые губы Томми, которые не сдаются под натиском его неожиданного поцелуя. Ньюти, ты идиот, поздравляю! Теперь тебя точно оставят с Лоренсом, посчитав, что твои мозги насквозь пропитались Вспышкой, и тебя нельзя выпускать в общество, чтобы не бросался на все, что движется, с поцелуями. Просто супер! Тем не менее, не проходит и нескольких секунд прежде чем Томми подается вперед, отвечая на поцелуй.       Теперь Ньюту снова страшно. Потому что стоит лишь отстраниться и придется что-то объяснять, о чем-то говорить и вообще, встретиться взглядом с человеком, которого он — стоило наконец признаться самому себе — любил с того самого момента, как увидел на дне чертового Ящика. Если Ньют не мог найти причину этих чувств даже в своих мыслях, то как он должен оправдываться перед Томми? Хотя, почему же оправдываться? Разве это не Томми сейчас издает такие звуки, словно ждал этого поцелуя едва ли не всю свою жизнь? Разве не его руки стремятся прижать Ньюта настолько близко, насколько вообще это реально. И Ньют тоже прижимает своего Томми к себе, понимая, что от этого поцелуя его крыша окончательно машет ручкой и уплывает в теплые края.

***

      Томас же, в отличие от Ньюта, вообще не может думать. Он может сначала только стоять, словно окаменев, и пытаться переварить происходящее. Его сердце быстро берет бразды правления в свои руки, наплевав на все возможные вопросы, и толкает парня вперед. Дает ему смелости разомкнуть уста и ответить на ослабевающий поцелуй с тихим стоном, который Ньют тут же подхватывает. Пробует на вкус, проводя языком горячую дорожку по верхней губе Томаса. Ни один из парней не замечает, каким образом руки Томаса оказываются в светлых волосах, а ловкие пальчики Ньюта, в свою очередь, под одеждой Томми.       Да, именно этого Томас и ждал, пусть он не признается себе в этом даже сейчас. Мозгом не признается. Но его сердцу на это наплевать, знаете ли. Сердце уже все давно поняло и старательно посылало парню подсказки. Вот только принять и осознать собственные более чем дружеские чувства к другому парню было слишком сложно для Томаса по разным причинам. Правда, сейчас они все полетели в Нору гриверов вместе с любыми рамками приличия и разумными доводами против происходящего в темном помещении. Когда и кто из них двоих успел дёрнуть шнур, выключающий свет, тоже вопрос, отправляющийся к гриверам, как только Ньют на мгновение отрывается от мягких и потрясающе заводящих губ Томми, чтобы попытаться прокомментировать свои действия. — Томми… Томми, я… — от того, насколько охрип от невыносимого желания голос Ньюта, Томас почти готов наброситься на него с поцелуями и сделать все то, что раньше могло лишь сниться в жарких снах. Да, Томасу снился Ньют, прекрасный в своей наготе, вытворяющий такие вещи, о которых не принято говорить с друзьями, даже самыми близкими. Поэтому парень лишь касается дрожащей ладонью губ друга (гриверы небесные, какого к черту теперь друга?!) и качает головой. Он не хочет, чтобы Солнце глэйда сейчас затмевали тучи сомнений. Наоборот, оно должно сиять ярким чистым светом, греть мягким теплом, как и всегда. Гореть, но не сгорать. И Томас помогает ему гореть, потому что по всему телу прокатывается обжигающая и почти болезненная волна страсти, стоит свободной руке Томаса найти дорогу к паху Ньюта.

***

      Ньют никогда раньше не ощущал ничего подобного. Для того, чтобы это понять, ему не нужно вспоминать свою жизнь до Глэйда. Он просто знает, что НИКТО в этом дрянном мире не способен вызывать в нем подобные эмоции, ощущения, чувства. И сейчас он отдается своим ощущениям, впрочем, стараясь оставаться в более-менее адекватном состоянии. Потому что огонь, горящий теперь по всему телу, разъедает самоконтроль серной кислотой, делает все выставленные против внутреннего монстра барьеры непозволительно тонкими. Одно неловкое движение, и Ньют окажется погребен под обломками этих тонких перегородок, не способный вырваться обратно. Нахлынувшие чувства слишком ударили по нему, но он принял этот удар с благодарностью. Эти головокружительные эмоции, искренние и способные выбить почву из-под ног, накатывают волнами. Ньют стоически принимает удары обжигающих волн, понимая, что он мечтал о Томми и теперь его мечты воплотились в реальность. Если бы не Вспышка, он мог бы полностью отдаться ощущениям, но умом Ньют понимает, что расслабиться полностью и забыться — непозволительная роскошь. Однако, это не мешает ему наслаждаться происходящим.

***

      Томас любопытный. Так ему говорил Алби, кажется, много жизней назад. И сейчас он не перестал быть любопытным. Любопытство движет им, когда парень медленно отводит Ньюта в дальний угол кладовой, скрытый старыми вешалками для одежды, готовыми развалиться от дуновения ветра. И там, прижав Ньюта к стене своим телом, он с любопытством наблюдает за его реакцией на то, что Томас вытворяет. Нарочито медленно, но чертовски чувственно, он проводит по члену парня слегка робкими движениями. Сначала вверх. Потом вниз. Затем снова вверх. И снова вниз. То, как закатываются от мучительного удовольствия карие озера, то, как золотые рыбки в них светятся изнутри, излучая просто невероятный свет, нравится Томасу до мурашек по всему телу.       Но когда губы Ньюта размыкаются, когда его горячее дыхание щекочет лицо Томаса, когда из глубины гортани в густой, раскалившийся от страсти, воздух вырывается стон… Это превыше сил Томаса. Это превыше его чертовых сил, которых не осталось совсем. Парень считает, что невыносимей быть не может, и тогда Ньют доказывает ему обратное, мягко, почти невесомо касаясь его губ и начиная при этом расстёгивать ширинку на джинсах Томаса, которые кажутся сейчас раздражающими и ненужными. Кто вообще придумал эту мешающую одежду, которая отвратительно медленно снимается, особенно, если пальцы дрожат? А у Ньюта они не просто дрожат, а ходят ходуном. Но ему удается справиться с дрожью и заодно с застёжкой надоедливых джинс.

***

      Опыта у Ньюта, скажем прямо, ноль. Зато полно энтузиазма и горячего желания, которое способно расплавить даже бетонные стены, которыми П.О.Р.О.К. отделил от остального мира свой штаб. Поэтому он отрывается от родных губ, затем хитро улыбается, видя томный взгляд Томми, наполненный бесконечным пламенем, быстро оставляет на губах ещё один поцелуй и тут же опаляет шею, жарко проведя по ней языком. Он не останавливается на этом и идёт дальше, к мочке уха, легонько прикусывает ее и удовлетворённо отмечает, что Томми при этом сквозь зубы прошептал его имя. Да, опыта у Ньюта ноль. Но он любит Томми. И одного этого достаточно, чтобы подсказать правильный путь.       Губы парня прокладывают дорожку по шее, через ключицы — ой, а куртки и футболки на Томми давно уже нет, собственно, как и на самом Ньюте — через твердые кнопочки-соски, которые так чувствительны, что Томас с шумом втягивает воздух, когда язык Ньюта дотрагивается до каждого по очереди, мягко обводя контур, играя. Когда Ньют становится на колени, скользнув языком в пупок Томаса, тот не может сдержать тихий стон, и это тоже Ньюту очень нравится. Но самая лучшая часть начинается тогда, когда Томми остаётся совсем без одежды. Холодный воздух кладовой пытается слизать тепло с разгоряченного тела, но ни черта у него не получится. Томас чувствует губы и язык Ньюта, ласкающие его член, и новая порция жара окутывает с головой. Ньют и сам почти задыхается от того, что творит, но ему нравится терпкий вкус на языке, тихие полустоны-полувсхлипы Томми, то, как он сжимает руки в кулаки, чтобы хоть как-то сдерживать рвущиеся наружу горячие звуки. И Ньют уже мечтает о том дне, когда Томми не придется сдерживаться. Когда они смогут открыто быть вместе, не таясь и не боясь ничьего осуждения.

***

      Какая, к гриверам, разница, осудят их другие или нет, если так хорошо… Это единственная членораздельная мысль в голове Томаса. Остальные выглядят наподобие: «О, да, Ньют!», «Как я мог жить без этого?» и так далее. Волна оргазма проносится от паха до макушки и до кончиков пальцев, Томас закусывает губу, но все равно не может заткнуться и стонет в свой сжатый до бела кулак. Он видит, что Ньют улыбается, вытирая тыльной стороной ладони уголок своих губ и от этой улыбки хочется одновременно жить всю жизнь рядом с ним и сдохнуть прямо сейчас, потому что она так восхитительна, его улыбка. — Томми, я хочу… — Ньюту неловко, Томас видит это, когда парень поворачивается к нему спиной и мягко трётся обнаженными ягодицами о член брюнета. Томас и не знал, что член может так быстро вернуться в боевую готовность. Но он вернулся. — Ньют… — хрипло бормочет Томас, но Ньют качает головой в полутьме и протягивает руку, чтобы коснуться его члена. Томас понимает, что разговоры здесь и сейчас не нужны, что Ньют хочет того, о чем просит, так же, как и сам он хочет выполнить его просьбу. Поэтому парень облизывает свои пальцы и нежно массирует Ньюта, поглаживая его анальный вход плавными неспешным движениями. Ньют глухо постанывает, и Томас вводит внутрь палец, вырывая у Ньюта более громкие звуки. Вторая рука Томаса начинает ласкать член Ньюта, а его губы кусают шею. И все это Ньюту тоже нравится, да и Томасу не меньше.       Время, пространство… Все это превратилось в тягучий кисель вокруг двоих парней, отдающихся друг другу и неистовому чувству, от которого бесполезно бежать, невозможно спастись, можно лишь принять его. И весь этот кисель воспламеняется после того, как Томас входит в Ньюта, не полностью, чтобы дать ему привыкнуть к новым ощущениям и расслабиться. Откуда они оба знают, что нужно делать? Интуиция? Горячие полуночные видения во снах? Да гривер его знает! Ньют до крови кусает свои губы, ощущая внутри такие невыносимо медленные и восхитительно нежные толчки Томми, а Томас распаляет парня ещё больше, лаская его член уверенными движениями руки. Много времени им обоим не понадобилось: они одновременно нырнули в кипящий оргазм прямо с головой.       Томас не спешил выходить из Ньюта, а тот и сам не торопился отстраняться. Оба тяжело и часто дышали и абсолютно не знали, что говорить. Признаваться в любви? А разве то, что сейчас произошло, не говорило обо всем гораздо точнее и красочнее слов? Наконец, Томми отстранился и протянул руку, чтобы прижать Ньюта к себе, но услышал резкое: — Не смей, Томми, сейчас ко мне прикасаться, иначе увидишь грёбаного хряска во всей красе.