Сгоревшее солнце

Волосы Ньюта пахли медовыми хлопьями с молоком. В карих глазах невообразимого цвета плескались золотые рыбки. Когда парень улыбался, казалось, что от него исходит солнечный свет, согревая окружающих мягким теплом. Томас считал его Солнцем.       Солнце — это звезда класса «желтый карлик», которая живет десятки миллиардов лет. Погибая, она сначала увеличивается, переходя в класс красных гигантов. «Красный гигант» выбрасывает внешние слои газа, а затем взрывается, становясь «белым карликом» — звездой того же размера, что и солнце, но тяжелее него.       Солнце Ньюта сейчас погибало. Сгорало, обжигаясь собственным пламенем. Когда-то теплые и мягкие, теперь его лучи превратились в отравленные стрелы, направленные внутрь себя, в самое сердце когда-то спокойного и рассудительного парня. Оставаться в сознании становится все сложнее. Тьма забытия кажется все более привлекательной. Уж лучше это, чем яростная боль, волнами прокатывающаяся по уставшему измученному телу. Кажется, самое время отдать Томми медальон... — Оставьте меня, бросьте. Я не дойду, — сквозь зубы шипит «Клей», объединявший группу А, собираясь снять с шеи письмо, спрятанное в металлическом контейнере. Черта с два! — думает Томас, заглядывая в родные глаза, где одна за одной сгорают золотые рыбки.       Друзья пытаются поднять Ньюта на ноги, но от резкой смены положения все тело взрывается, пробивает новым разрядом тока, отчего парень сворачивается пополам, извергая изо рта почерневшую кровь. Он не сможет дойти, он не хочет становиться обузой для остальных. Не хочет, чтобы они тащили его на себе, наблюдая, как медленно угасают последние угольки его разума. Как мучительно догорает его добрая душа. Ньют приваливается спиной к развалинам и отдается во власть желанной дреме, проваливаясь в беспамятство.       В его подсознании тихо, даже слишком. Напротив Ньюта стоит он сам. То же худощавое тело, те же непослушные светлые волосы, которые постоянно падают на лицо. Но на этом сходства заканчиваются и начинается кошмарный сон. Нет, теперь это не сон, а явь. Будущее, неумолимо приближающееся к парню. Черные, пустые глаза, в которых читается только животная жажда крови и больше ничего. Ничего, что напоминало бы веселого, всегда готового прийти на помощь Ньюта. Монстр кричит и бросается на Ньюта, пытаясь повалить его на землю.

***

— Минхо, бегом за сывороткой и возвращайся сюда. Я побуду с Ньютом, — то, что голос у Томаса срывается, слышат все. Но никто не слышит, как он мысленно воет от тупой боли в душе. Он должен бессильно наблюдать за мучениями человека, которого любит — да, наконец-то он это, черт возьми, признал. Просто наблюдать, не в силах ничем помочь. Затравленный отчаянный взгляд, глаза снова щипает, когда подступают слезы, но Томас не может позволить себе плакать. Нечего жалеть себя, когда нужно думать о Ньюте. Минхо и Галли понимающе смотрят. Пусть они не могут осознать всю глубину и крепость связи Томаса и Ньюта, но они оба хотят помочь, потому что Ньют и их друг.       Они бегут за сывороткой, а Томас пытается оценить окружающую обстановку. Вокруг продолжают громыхать взрывы и выстрелы, раздаются крики разъяренных людей, вступающих в смертельную схватку друг с другом. Обезумевшая толпа зараженных, движимая жаждой мести, жаждой разрушения и черт знает чем еще, похожа на лавину, стремительно сносящую все на своем пути. Оставаться на месте небезопасно, нужно попытаться подойти поближе, чтобы Ньют скорее получил помощь, чтобы ему стало легче.

***

      Ньют идет по тонкой корке льда, который трещит под ногами, облизываемый снизу языками безумного пламени. Он снова соскальзывает в бушующую воронку, понимая, что безумие накрывает его с головой, не давая сделать вдох. Попытки вернуться в сознание безуспешны. Ньют-хряск валит Ньюта-Солнце на землю, придавливает его шею тяжелым ботинком и уже готов избавиться от мешающей части себя, когда что-то сбивает его с ног и отбрасывает в сторону. Томми. Томми зовет свое Солнце. — Эй! Эй, Ньют! Ньют! — Томас боится не успеть — это видно по тому, как дрожат его руки, когда он трясет ускользающего Ньюта за плечо. Глаза парня закатываются, но Томас снова называет его имя и тогда взгляд болезненно потемневших зрачков фокусируется на нем. — Попробуем пойти, ладно? Пожалуйста… — Томас почти плачет, упрашивая Солнце не сгорать еще немного, дождаться Минхо с сывороткой, остаться с ним еще хотя бы на несколько минут.       Глупый милый Томми, ты ведь так ничего и не понял… Ньют больше не держится за жизнь, потому что даже сыворотка вряд ли поможет вылечить его разбитое, переломанное тело, которое не просто так горит. Он чувствует, что Вспышка действует не только на мозг. Она уже отравила его кровь, уже начала разрушать каждую клеточку организма. Он думал, что внутри заложена бомба? Так вот, это была бомба со смертельным ядом, распространяющимся по всему организму со скоростью солнечного света. — Вставай, Ньют, пойдем, — слезно просит Томми, но Ньют мотает головой, чувствуя, что сейчас подходящее время. Время, чтобы отдать письмо. — Возьми это, — хрипит Ньют, но упрямый Томас не хочет разжимать свои дурацкие руки, которые так раздражают. Почему он не может просто, мля, раскрыть свою гребаную ладонь, когда Ньют этого просит? — ВОЗЬМИ ЭТО! ВОЗЬМИ, МЛЯ! — Ньют, задыхаясь, срывается на крик и чувствует, как из глаз брызгают злые отчаянные слезы.       Карие озера стекленеют, когда Ньют начинает кричать. Золотые рыбки судорожно бьются о твердую ледяную гладь, не в силах пробиться сквозь этот лед и погибая в кипящем океане ярости, скрывающемся за ним. Томас задыхается не меньше Ньюта, потому что не может вынести того, что происходит. По щеке Ньюта течет слеза. — Пожалуйста... Пожалуйста, Томми, пожалуйста… — сдавленно умоляет он надломленным голосом, по сравнению с которым вся Вселенская боль кажется укусом комара. Обжигающим слезам удается растопить ледяную стену, и эти тоненькие горячие ручейки уносят вниз по щекам крошечные бездыханные тельца рыбок, не переживших приступ Вспышки.       Томас хватает маленький горячий кусочек металла из горячих ладоней Ньюта, на которых тоже проступили черные полосы зараженных вен. Он не хочет сейчас думать о том, что это за вещица, и почему Ньюту так важно отдать ее именно сейчас, наплевав на то, что нужно идти. Томас бережно вытирает слезы с родного лица и перебрасывает ослабевшую руку Ньюта на свое плечо, помогая ему подняться с земли. То, что у Ньюта жар ощущается даже сквозь плотную ткань. Ньют продолжает гореть, догорать, отдавать свое тепло. Как Солнце, которое горит, чтобы давать жизнь другим, но само при этом медленно умирает.       Руки, ноги, голова, да и все гребаное тело отказываются работать, отказываются жить и бороться, но хуже всего то, что сознание тоже сдается. Ньют настолько слаб, что не может заставить себя выгнать хряска из головы, не может сбросить его с себя, даже не сможет ослабить его хватку на собственном горле. В голове фейерверками сверкают чужие мысли, черно-белые с алыми пятнами, похожими на небрежные кляксы или на пятна свежей крови. Кровь. Это то, что ему нужно, то, чего он хочет. Нет! Он не должен сдаваться. Он должен… Должен…       Хряск внутри сознания заносит ногу над лежащим на земле Ньютом и делает точный удар в висок. Когда парень отключается, выскальзывая из сознания, никто, кроме него самого не может услышать победный хохот хряска, никто не может знать, что случится дальше.

***

      В один момент все рушится. Ньют обмякает, просто теряет сознание посреди дороги, и Томас с трудом не дает ему приложиться головой о холодную каменную плитку, которой устланы улицы умирающего города. Томас стряхивает в небытие мысль о том, что Ньют тоже умирает. НИЧЕРТА ОН НЕ УМИРАЕТ! Ньют может выжить, только Томасу нужно приложить для этого все возможные усилия. парень подхватывает лежащего на плитке друга под руки и пытается поднять. Он понимает, что этот день не прошел бесследно для его организма. Томас всегда был вынослив, но у каждого человека есть свой предел, а он, на удивление, в течение долгого времени старательно делал вид, что этого предела в его организме не существует. — Нет… Ньют… Нет… — Томас из последних сил старается тащить Ньюта, он ни за что не бросит его здесь одного, не оставит, дотащит — если понадобится — на себе. Томас собирается встать, чтобы просто взять Ньюта на руки и отнести его к бергу, даже если после его конечности отвалятся к лесным гриверам, когда свет гаснет и раздается голос Терезы. И то, что она говорит...       Он может спасти Ньюта.       Эта мысль как приличный глоток крепкого алкоголя, выпитого залпом в прокуренном клубе, который они с Брендой посетили в Жаровне. То, что Ньюта можно вылечить, спасти, что ему не придется каждый раз вкалывать новые и новые дозы сыворотки — это просто бесценно, самый лучший подарок судьбы, который Томас не мог себе и представить. Он готов целовать руки Терезы за то, что она каким-то образом взяла анализ его крови и обнаружила лекарство. Лекарство от Вспышки. Лекарство от смерти.

***

      В голове Ньюта продолжается борьба со Вспышкой. Болезнь предлагает простой выход — перестать сопротивляться и ощутить легкость, избавившись от боли. Вот только легкость эта обманчива и неправильна. Жизнь — это борьба, череда препятствий и преград, которые каждый человек преодолевает по-своему. Без жизненных трудностей невозможно по достоинству оценить тихие и безмятежные моменты счастья. Счастье Ньюта сейчас совсем рядом, нужно лишь прийти в себя и дотянуться до него. Приходя в себя, Ньют слышит речь Терезы о лекарстве. Ньюту срочно нужно подняться и остановить балбеса Томми, чтобы тот не побежал, слоя голову, сдавать кровь на сомнительное лекарство. Пусть Тереза и убеждала в точности своего открытия, пусть история с Брендой выглядела на удивление правдоподобно. Томасу нельзя, ни в коем случае, заходить в здание П.О.Р.О.К.а. Тело Ньюта отказывается двигаться, даже глаза не желают открываться. Нет, Томми, это ловушка. Это гребаная ловушка, и ты не посмеешь в нее угодить! — Ньют усилием заставляет себя разлепить глаза, он хочет встать и сказать Томми, чтобы тот не дурил, и что им нужно идти, догонять Минхо и Галли. Парень размыкает потрескавшиеся губы и… Темнота. Пустота. Он проваливается под лед, пытается зацепиться слабыми пальцами за край, но лишь разбивает руки в кровь, опаляет свежие раны морозным касанием бездонного омута, в который его засасывает. Вместо Ньюта теперь остается чертов хряск.

***

      У Томаса внутри все переворачивается, когда он видит, как Ньют слишком медленно поднимается с земли. По коже начинают в судорожном припадке бегать мурашки, когда взгляд парня цепляется за неестественно повернутую голову Ньюта. Но окончательно кровь застывает в жилах, стоит другу повернуться. Золотые рыбки, когда-то веселые и игривые, теперь лежат без движения, закованные в толщу темного льда. Изо рта капает черная кровь, заляпывая одежду. — Ньют?.. — еще до того, как губы произносят родное имя, Томас понимает, что смотрит в чужие глаза, каким-то образом оказавшиеся на любимом лице. Он хочет подойти, но Ньют — этот чужой, но все равно такой родной Ньют — бросается к нему первым, издавая сумасшедшие, дикие звуки. Нет, Солнце не может так звучать, не может и не должно. Томас уворачивается, отходит в сторону, зовет Ньюта, но тот лишь продолжает скалиться и кричать, продолжает бросаться на него. Неужели Томас потерял его?..

***

      Настоящий Ньют заперт в клетке внутри своей головы, как раненый, едва живой, зверь, оставленный медленно и мучительно погибать. Он видит все, что происходит, видит, как его собственные руки тянутся к Томми, чтобы вцепиться в его горло, ощущает, как собственные зубы остервенело клацают, собираясь вонзиться в чужую плоть. Он кричит, потому что болит его душа, безумно желающая спасти Томми уже не от Терезы, а от себя. Словно самые болезненные кошмары выскользнули из царства Морфея и сошли на гребаную землю, чтобы стать явью. Он кричит, потому что болит его тело. Воспаленное и медленно разрушаемое зараженными частичками крови, оно не выдерживает такой нагрузки. То, что он в состоянии нападать — заслуга Вспышки, которая впрыснула в кровь адреналин.       И он нападает, потому что ему нужно убить Томми, уничтожить, грызть-кусать-рвать его. Слепой и беспощадный инстинкт убийцы — вот и все, что осталось Ньюту. Неужели зря он прошел весь этот путь? Неужели его мантра больше не в силах выдернуть парня из водоворота, помочь ему справиться с приступом, чтобы не пришлось жалеть о непоправимом. Черт возьми, Томми просто обязан его вырубить. Нет, не вырубить. Простая отключка тут уже не поможет, потому что гребаный бегун Минхо всё ещё не вернулся со спасительной сывороткой. Ньюту нужно умереть. Он должен умереть. — Томми, УБЕЙ МЕНЯ! — Ньют выныривает из водоворота всего на мгновение, но успевает выкрикнуть то, о чем, наверное, должен был попросить как только они оказались вне досягаемости П.О.Р.О.К.а. Поздно жалеть о не сделанном, но вот исправить все еще можно. Если бы только не волны, которые тяжело бьют по голове, погребая рассудок под своей тяжестью. Ньют снова соскальзывает, не успевая предпринять ничего, чтобы избавить себя и Томми от необходимости драться.

***

      Томас не хочет причинить Ньюту боль. Даже если движениями управляет ненормальный хряск, внутри него все еще есть солнечный парень, просто он очень устал и не может бороться один. Поэтому Томас — его, черт возьми, Томми — должен постараться за двоих, должен побороться за них обоих, что он и делает, увиливая от нападающего, отталкивая его от себя. К сожалению, без рукоприкладства не получается и приходится ударить Ньюта. Однако, этот удар Томас словно нанес себе, потому что он испытывает физическую боль от того, что Ньют теперь лежит на земле, согнувшись. Однако, Томас совсем не ожидает того, что вдруг кричит хряск голосом Ньюта. Нет. Это кричит сам Ньют.       Убить. Нет, вот серьезно, он просит себя убить. Самая смешная шутка, которую когда-либо слышали от Ньюта, если не учитывать серьезность ситуации. Но Томас замирает на секунду, окаменев, потому что осознает: он ничерта не шутит. Томас пытается позвать Ньюта, сказать ему, что все будет в порядке, и они вместе справятся, но мощный удар выбивает почву из-под ног в прямом смысле. Ньют сбивает Томаса с ног с диким воплем, и они кубарем катятся по плитке. После непродолжительной борьбы Ньют нависает над Томасом, пытаясь достичь руками его шеи, приблизить свое болезненное лицо к нему, но отнюдь не для поцелуя. — Ньют, умоляю… Пожалуйста, Ньют… Пожалуйста… Очнись… — Томас смотрит на родное лицо, которое, словно трещинами, покрыто темными венами, с которого на него смотрят ужасные темные глаза-воронки, в которые он падает. Падает так стремительно, что задыхается то ли от этого падения, то ли от слез, которые встали тяжелым комком в горле.

***

      Когда волна оседает, Ньют моментально выныривает в реальный мир и не сразу понимает, где он находится. Он фокусирует взгляд на своих ладонях, которые пытается удержать Томми. Удержать от чего? Лицо парня, лежащего на камне, бьет под дых. Ньют понимает, что происходит, и от этого так отчаянно хочется сдохнуть прямо сейчас. — Прости… Томми… Прости, Томми… — произносит Ньют сдавленным хриплым голосом, задыхаясь от осознания того, что он пытался навредить Томми, он реально мог ему навредить и может снова попытаться это сделать, долго ждать не придется. Этого нельзя допустить.       Ответ Томми, его нежное Все в порядке не приводит ничего в порядок. Потому что Томми должен возненавидеть Ньюта, возненавидеть и убить, чтобы Ньют не убил его. Живым из этой схватки может выйти только один и это обязан быть Томми. Не только потому что он здоров, а жизнь Ньюта уже висит на тонкой паутинке, сотканной из последних ускользающих надежд на хороший исход. Какая-то часть Ньюта действительно продолжает надеяться на то, что сыворотка сможет его спасти, что Минхо и Галли успеют. Ха! Всего лишь бред больного разума! Спасти их обоих можно только одним способом. Дрожащей рукой Ньют нащупывает сзади пистолет, торопливо выдергивает его, перезаряжает и приставляет дуло к виску, одними губами произнося: «Прости, Томми».

***

— НЕТ! — Томас успевает выбить оружие из рук Ньюта, не понимая, какого вообще гривера он пытался с собой сделать? Парень знает, что ему нужно продержаться еще немного, ведь Минхо с Галли должны уже быть на подходе, вот только они все не появляются. Какого черта их так долго нет?! Томас видит борьбу Ньюта с самим собой и от этого зрелища душу просто разрывает на части, а сердце уже давно разбилось на тысячу осколков, раздирая грудную клетку болью, которую нельзя выразить словами. Томас понимает, что от него сейчас зависит очень многое. Он обещает себе выбивать любое оружие из рук Ньюта и все же попытаться вырубить его, как-то обезвредить до прихода остальных, чтобы отправиться к Терезе и получить гребаное лекарство. Не временное решение в виде сыворотки, а полноценное лечение.

***

      Почему этот гребаный идиот не дал Ньюту застрелиться? Неужели Томми нравится наблюдать за его душевными терзаниями? Неужели Томми хочет наблюдать за его верной гибелью, отвратительной и мерзкой? Попытки спасти Ньюта приведут только к тому, что Томми не спасет никого: он погибнет сам, а Ньют не сможет жить, если убьет того, кого любит всей своей оставшейся в порядке душонкой. Нож! У него еще есть нож! Парень тянется к заднему карману за оружием, но когда пальцы касаются рукояти, он с ужасом ощущает, как новая подкатывающая к нему волна бьет в лицо, заставляя отключиться.       Ньют ранит Томаса кинжалом в предплечье и снова сбивает с ног, пытаясь вонзить острие ему в грудь. Хряск внутри понял: единственное, что держит его надоедливого соседа в этом мире, что помогает ему бороться и постоянно пробиваться на поверхность, лежит сейчас на земле, пытаясь отодвинуть руки самого близкого человека от себя, пытаясь не причинить ему боль. Хряск вдавливает лезвие в плоть Томаса, вырывая с из его горла крик боли.       Томас сбивает с себя Ньюта, охваченного безумием, но через миг парень уже готов снова броситься на него. Ньют не может прочесть мыслей Томми, но ему и не надо. Тереза выложила все, что Томми хотел от нее услышать, он не сможет поступить иначе, он обязательно пойдет к ней и даст этой пиявке высосать из него хоть всю кровь до последней капли, только чтобы получить спасительные капли сыворотки. Ньют даже готов согласиться на это, только бы Томми не шел туда один, иначе обязательно попадет в какое-то дерьмо. Но хряску на это плевать, он бросается вперед.       Монстр набрался сил, он забрал их у Ньюта, питаясь его эмоциями и страхами, его болью. Нож в руках не дрожит, потому что хряск уверен в своих действиях, он готов убивать. Ньют снова думает о том, что должен искалечить или даже убить себя. Для него уже все потеряно, но в жизни Томми еще должно быть много счастливых страниц, наполненных радостью и смехом, прожитых в прекрасном месте, далеком от вируса и свихнувшегося придурка с медовыми волосами.       Ньют вырывает контроль из рук монстра, уже готового всадить нож в Томми, и резко разворачивает острие в свою сторону, снова проваливаясь в беспамятство. Нет, он не может сейчас вырубиться, он должен сказать Томми, должен объяснить ему, быть с ним сейчас. И парню удается отбросить хряска в сторону, вернуть себе контроль. Он судорожно цепляется за куртку Томми. Только боль в сердце мешает говорить, и почему-то очень тяжело устоять на ногах. Ньют отклоняется чуть назад и удивленно смотрит на Томми, а затем осознает, что от удара тел кинжал, наверняка, попал прямо в сердце, до упора. Но Томми жив. Томми жив. — Томми… — его якорь, его мантра, его молитва. Его любовь. Его последнее слово приятно щекочет губы. Ньют вкладывает все угасающие силы в то, чтобы улыбнуться, потому что он абсолютно счастлив сейчас, видя живого Томми и умирая с его именем на улыбающихся губах. Умирая в объятиях того, без кого он не смог бы жить.

Тьма поглощает его. Последняя золотая рыбка скатывается слезой по виску и безмолвно падает на равнодушную каменную плитку погибающего города. Сгорающего города. Сгорающего, как Солнце Глэйда, раздавшее свое тепло всем и этим уничтожившего себя.