Часть 14
19 апреля 2018 г., 15:43
В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума. И даже мне, расположенному к жизни, кажется, что мотыльки и мыльные пузыри и те, кто похож на них среди людей, больше всех знают о счастье. — Ф. Ницше.
Ногти впиваются в бетон, сдираются в кровь, в голове плотный шум, но даже сквозь него он слышит голос, прорывавшийся уже искажёнными уродливыми звуками. От крови тошнит, этот омерзительный запах забивает сознание, задвигая всё остальное на задний план, одним сильным ударом доходит до мозгов. Но кровь не его. Джин тяжело дышит, но чувствует, будто задыхается, судорожно пытается избавиться от крови на одежде, но лишь сильнее размазывает большие пятна. Юнги убил девушку прямо у него на глазах — эта картина выжжена на веках — он видел, как жизнь покидает тело, окрашивая всю комнату в красный. Джин сходит с ума от вида кровавых потёков. Шаги за спиной раздаются оглушительно громко и так близко, но сердце бьётся куда громче. Юнги одним резким движением хватает Джина за лодыжку и тащит обратно в комнату, как мешок волочит по полу, ему только остаётся брыкаться и скрести ногтями. Его бросают рядом со столом, и Джин чётко видит струящуюся с него кровь — она стекает прямо на пол, капли попадают на его руку. Ощущение жути накрывает его до оцепенения, цепляется невидимыми скользкими руками за всё тело. В один момент Джин отворачивается и смотрит на шкаф рядом со стеклянными дверцами, лишь бы не на труп в шаге от него. И приходит в ужас, хочет кричать, но не выходит: изо рта исходит лишь хрип вместе с воздухом. Смотрит на своё отражение там, дрожащими руками касается волос. Волосы Джина угольно-чёрного цвета. — Тебе идёт, правда? — морща лицо, снимает мокрые от крови красные перчатки и бросает в урну. Ходит по комнате, надевает новые хирургические перчатки, в чём-то роется, достаёт новые инструменты, подкатывает чистый операционный стол. Звук колёс действует на Джина, как рычаг. Рождается осознание действительности — он косится на мёртвое тело девушки и думает, что повторит её судьбу. Наблюдает, как Юнги набирает какую-то жидкость в шприц, два раза щёлкает по нему. — Я много набросал эскизов к твоему окончательному варианту. Это будет поистине прекрасная композиция. Ты будешь смотреться так красиво в окружении белых роз… сначала думал о красных болгарских, но остановился на этом варианте. Что скажешь? У меня дух захватывает, — продолжает вести монолог, занимаясь своими делами. Окончив все приготовления, поворачивается к Джину, чтобы вколоть препарат. — Сучёныш… Сокджин со страхом в широко раскрытых глазах наблюдает за гримасой боли на чужом лице. В дрожащих руках сжимает ампутационный нож. Острое лезвие вонзилось в живот, прорезало кожные ткани как масло, но Джин не останавливается, вонзает глубже, слыша стон боли. Испугавшись, резко отпрыгивает назад и со всех ног бежит к двери, собственные конечности путаются, он их и не ощущает, падает, но быстро встаёт и продолжает бежать что есть силы. Захлопывает дверь, не оборачивается, но слышит позади громкий смех, от которого бежит только быстрее, лишь бы подальше и не слышать этот голос. — Прости, что ошибся в тебе. Ты оказался достойным своей матери, — одним движением вынимает нож и бросает на пол. Юнги никуда не спешит: подходит к столу, обеззараживает рану, останавливает кровь и начинает зашивать, повседневно и профессионально, сводит брови, но не издаёт ни звука. — Беги… беги, малыш, пока можешь. Но выхода отсюда нет. Я подожду, когда ты будешь валиться от усталости и отчаяния, когда ты сам отдашься мне в руки. — перебинтовывает так же не спеша, запивая две таблетки обезболивающего. Юнги знает, куда Джин воткнул нож. Ему стоило быть смелее и вонзить глубже, если хотел убить. Джин продолжает бежать, во рту уже ощущается привкус крови, лёгкие нещадно жжёт огнём, а ноги несут его автоматически — он уже не чувствует истёртых ступней. Натыкается на двери, одну за другой, но все закрыты; запутанные коридоры сводят с ума, он начинает думать, что бегает кругами и отсюда не выбраться. Новая дверь такая же, как предыдущая, а коридоры ещё запутаннее и длиннее, от них кружится голова, темнеет в глазах. Сокджин начинает опускать руки, надежды исчерпываются, но от мысли вернуться в то помещение у него внутри всё стынет, а к горлу подкатывает дикий страх. Он будет бежать как можно дальше от той кровавой комнаты.***
— «Ариэль» тебе ни о чём не говорит? Намджун ненадолго впал в ступор. Это имя вновь и вновь продолжает всплывать. Но… это была всего лишь городская легенда, не более того. По крайней мере, Намджун так думал. И сейчас кто-то решил подшутить над ним. Возможно, этот кто-то один из кланов, но выбрал нелепое прикрытие. Это было глупо, как не посмотри, и не имеет смысла. — Кто бы это не был, тебе лучше прекратить так шутить. — Шутить? Прости, но в шутки я давно не играю, — Намджун вслушивается в мягкий голос, говорящий с ним с некой снисходительностью, и его это раздражает. Она говорила странно, не так, в своей манере, если бы он знал её, то запомнил бы прослеживающийся лёгкий акцент. — Сомневаешься во мне? Загляни в бардачок своей машины, уверена, ты найдёшь там кое-что интересное. — У меня нет времени на дурацкие игры, — хотел было сразу скинуть вызов, но не решался. Что-то подсказывало, что не зря. Намджун слышит, как она усмехнулась и всё ждала его действий. — Посмотри. Намджун в два шага оказывается у машины, ничего не понимающий Джиён удивлённо смотрит на него и продолжает что-то говорить. Но он не реагирует, вслушивается в тишину на линии и открывает бардачок. — Что случилось? — взволнованно спрашивает Джи и наблюдает за оцепеневшим Намджуном. — Убедился? Ким Намджун, у меня глаза и уши есть везде. Считай это небольшим подарком, но я помогаю вовсе не тебе, — после чего звонок резко сбрасывают. В бардачке лежал красный конверт с печатью. Намджун водил пальцами по гравировке — русалка, сидящая на водном драконе. Недолго думая, он раскрыл его, там была карта дома. По планировке и фасаду он сразу понял, чей это особняк. На нижнем уровне был этаж, площадью почти с половину всего особняка с множеством коридоров и помещений. Красным крестом была отмечена одна дверь с заднего двора, ведущая вниз. — Планы меняются, оставь здесь нескольких парней, как ничего и не было. Берём всех остальных с собой. К главному особняку Минов. По пути в особняк Намджун всё думал, как им удалось оставить конверт, это была его личная машина, где за рулём сидел он сам. В остальное время она была у коттеджа или у офиса, где постоянное видеонаблюдение, а взломать их серверы не так просто, без пропуска сотрудника, которых тщательно и жёстко проверяют. Кем бы не были «Ариэль», у них много влияния и наглости, чтобы провернуть это у него под носом. К тому же, это не могли сделать заранее, похищение было только сегодня, а значит это сделали именно в эти несколько часов, когда он был в больнице или в офисе. Но есть вероятность, что это ловушка Юнги, но он так не играет, тогда все его условия не имеют смысла.***
Юнги сидел в комнате видеонаблюдение и смотрел на метания Сокджина. Когда ему это надоело, он послал за ним двух своих людей. — Ты можешь порхать сколько угодно в моей клетке, мотылёчек. Но я жажду поотрубать тебе крылышки как можно скорей. Тебе отсюда не выбраться, мой милый родственничек. Пора вернуться домой. А твоя мама… присоединится к нам немного позже, — через экраны он видел, как двое его подчинённых всё ближе к нему. Юнги с удивлением смотрит на экран телефона, с высвечивающимся «Хосок». — В чём дело? — в следующую секунду он вскакивает с места. — Сейчас буду. Хосок ожидал, что рано или поздно они в открытую пойдут на них, но не так скоро. Идти войной на главный дом — это было самоуверенно и рисково, это значит, что нападающий рассчитывает убить хозяина или остаться самому стынуть на пороге. Вторгнуться с оружием на другую территорию — значит начать бесконечные кровопролитные войны, пути назад нет, это будет продолжаться, пока одна из семей полностью не истребит другую. Армия картеля Фениксов прибыла незаметно, когда часть их сил была сконцентрирована на других объектах, где до сих пор шли перестрелки. Сейчас в особняке находиться было небезопасно, они могли дать бреши в обороне в любую секунду, и они проберутся внутрь. В кабинет врывается Юнги, выглядя хуже некуда. Сейчас он мог сорваться. — Что значит они напали на нас, а мы плохо подготовлены? — негодует Мин и нервно ходит по кабинету. — Мы разбросали половину своих людей по всем нашим объектам, а другая часть полностью здесь. Они отвлекли нас, оставив, как мне казалось, большую часть там, в эпицентре. Откуда у них столько людей, чёрт возьми, — Хосок сам был на взводе, это его оплошность. Он должен был быть подготовлен лучше. — Пусть все силы едут сюда и немедленно! Мы не можем им дать ворваться в дом, — с этими словами Юнги достал свой пистолет из выдвижного ящика. Перестрелка продолжалась ещё долго, никто не хотел уступать. Минам удавалось держать оборону, Хосок играл здесь важную роль. Он был лучшим стрелком и чётко попадал в цель, убирая одного за другим, те стопкой ложились у его ног. Юнги самолично руководил процессом. Главный сад сегодня окрасился в красный и усыпан мириадами пуль двух кланов. Сокджин вздрогнул, когда услышал стрельбу сверху. Значило ли это, что Намджун пришёл за ним? Ему хотелось в это верить. Ему лишь оставалось надеяться на спасение, иных вариантов у него не было. Но он снова натыкался на ту же дверь, ходит кругами по запутанным коридорам, все двери одинаковы, сколько не долбись — закрыты. Кажется, что он так и умрёт здесь в лабиринте, так и не найдя выхода. Но ему на пути встала преграда в виде двух недружелюбно настроенных шкафов. Сокджин проглотив свой язык, так и замер столбом, испуганно смотря на них во все глаза. Как только они сделали шаг к нему, он со всех ног побежал назад, краем уха слыша громкие шаги за собой совсем близко, они его быстро нагоняли, один его шаг ровнялся двум их. Но он продолжал бежать изо всех сил, в ушах гулко стучала кровь, Джин готовился выхаркать все органы наружу, поворачивал из стороны в сторону, путаясь в направлении, но они всё не отставали, уже дыша в затылок. В конце слабо освещённого коридора показался яркий свет из открытой двери, Джин ускорился, надеясь, что он наконец настиг выхода из этого ада. Не оборачиваясь, быстро забежал за неё, закрывая за собой на ключ, оставшимся в замочной скважине. Его погоня врезалась прямо в дверь, Сокджин еле успел захлопнуть её. Он облегчённо сполз вниз перевести дыхание и успокоить рвущееся наружу сердце. Открыв глаза, он не смог сдержать отчаянного воя, жмурясь с такой силы, что становилось больно. Джин уткнулся в свои собранные к груди колени и тихо завыл, к горлу начинала подкатывать истерика, застряла там огромным каменным комом, вместе со слезами бессилия. Сокджин вернулся к той же комнате. Здесь ничего не изменилось. На хирургическом столе всё также лежала расчленённая девушка, её глаза были широко открыты и смотрели в его сторону пустыми стеклянными зрачками. Он был просто не в силах перенести всё это, сколько бы он не пытался быть сильным, Джин не может, это не его роль, она совершенно ему не подходит. Сокджин слабый, он просто хочет побыстрее прекратить бороться, даже если это означает смерть. Джин опустил руки, у него больше нет сил, которые он каким-то чудом брал до настоящего момента. Верно, тогда он думал о Намджуне. Но сейчас не видит просвета в этом мраке. — Прости… я не могу больше… — если бы он был сильным, то сам бы распилил себе руки или горло, лишь бы закончить это всё побыстрей. Но даже на это у него нет смелости. Громкие стуки за дверью пугают и заставляют вздрагивать всем телом каждый раз. Джин вскинул голову, когда услышал щелчок спускового крючка пистолета. Они сейчас будут палить по двери. Он тут же отполз подальше, заползая на четвереньках к углу, все его колени и руки окрасились в красный от луж крови на полу. Замочная скважина теперь как решето. Джин обхватил себя руками и крупно дрожал от оглушительных выстрелов. Он себе сейчас напоминал жалкий свернувшийся комок, которому некуда бежать и спрятаться, хотелось провалиться внутрь себя, исчезнуть. Совсем не вовремя в голову забрались воспоминания о том, как он издевался над учениками в школе, также, забивая их в угол, смотрел с высока, как сейчас на него смотрят эти двое убийц, наставивших на него дуло пистолета. Сейчас он оказался на месте тех школьников, которые по каким-то причинам были ему неугодны, сейчас он эти причины и не помнит. Вот как чувствуют себя жертвы сильных; здесь и сейчас Джин никто, пустое место, сила и власть не на его стороне. «Это моё наказание?». — Пожалуйста… — из его губ исходил лишь жалобный скулёж. Щёки обжигало слезами отчаяния, он дрожал так, будто находился в морозильной камере сорок минут. Джин до смерти боялся посмотреть на двоих мужчин, боясь того, что стоит бросить взгляд и словит пулю в лоб. Сокджин любил жизнь, до безумия сильно, не хотел умирать, даже если позже жизнь будет похожа на ад, он отчаянно хотел жить, любыми способами, он мог убить другого, чтобы выжить, так он любил её. Но в голову закрадываются мысли, что он больше до безумия боится смерти, трусость даёт ему цепляться за жизнь. — Смотри какой он миленький, — раздался громкий бас одного из них. Он скользил по дрожащему от страха парню сальным взглядом, широко ухмыляясь. Второй неодобрительно на него смотрит и, пихнув локтем, сказал: — Прекрати, нам нельзя к нему прикасаться. Мы должны скорее отвезти его в другую лабораторию. Приказ господина Юнги, — оглядываясь, говорил второй, будто в любой момент мог зайти их босс, а его он боялся до жути. Первый раздражённо вздохнул. — Да брось, не будь занудой. Слышишь выстрелы? Боссу сейчас глубоко посрать на него, у него куда важные дела идут в саду особняка. Они закончат нескоро, мы успеем поразвлечься, босс ничего и не заметит. — Чтобы он ничего не заметил?! Господин Юнги всегда всё знает и замечает. Но больше я боюсь кары Хосока… если мы сейчас облажаемся, как бы босс не поручил нас ему. — Эй, крошка, куда ты собрался? — замечая медленно отползающего в сторону Джина, который хотел незаметно сбежать. Его схватили за руку и потащили обратно к углу. Он начал биться, пытаясь вырваться, но бесполезно — хватка стальная, у него и шанса нет против крепкого мужчины массой втрое больше. — Хватит нудеть и постой на стрёме, — бросает через плечо второму, тот недовольно пыхтит, но всё же отходит к двери. Сокджин в ужасе смотрит на неприятное лицо перед собой, облизывавшее свои тонкие губы. Его тошнило и трясло так сильно, что у него с трудом получалось оказывать хоть какое-либо сопротивление. Когда мужчина облизал его щёку, тело окутал озноб, током впиваясь в кожу кольями. Руки всё ещё сильно сжимали одной рукой, что не вырвать, другой рукой шарил под его хлопковой больничной рубашкой, каждое прикосновение было омерзительным, потные холодные руки напоминали слизняков, ползущих по его коже, хотевших впиться и под неё. Он кричит истошно, будто его на этом полу распяли, оставив истекать кровью на солнцепёке, кричит так, как горящий заживо человек. Страшно. Когда к нему наклонились, Джин сильно укусил за плечо в последних попытках спасти себя. — Блять! Маленькая тварь! — крикнул мужчина, резко выпрямившись и держась за кровоточащее место укуса. Он замахнулся и влепил сильную пощёчину, что Сокджин едва не потерял сознание, в глазах потемнело на несколько секунд. Его руки сцепили в замок и завели за голову крепким захватом. — Эй, ты чего?! Аккуратней с ним! — всполошился один из них у двери, смотря на почти отключившегося парня под напарником. — Эта сучка меня вынудила! Но зато посмотри какой он… у него не кожа, а шёлк, такого я ни у одной шлюхи не видел. Что ты там шепчешь, сладкий? Джин смотрел на выбеленный потолок и считал. Кажется, отшибло все мозги, ему сейчас так хотелось увидеть звёзды. Возможно, будь он под звёздным небом ему было бы проще. А сейчас Джин просто считает несуществующие звёзды на потолке, в действительности — цветные пятна от удара, понемногу отключаясь от всего, что окружает. Он уже и почти не реагирует на мерзкие прикосновения, даже не сопротивляется, когда с него срывают рубашку и мокро облизывают языком грудь, трогая грязными руками все его тело. «Тринадцатая звезда… четырнадцатая звезда… пятн…». В один момент обзор на «звёзды» становится лучше, и Джин тянет руки кверху, пытаясь достать до миража, хватая воздух пальцами. Чувствует, как моросит дождь, и прикрывает глаза. Но это совсем не дождь. По его ладоням бьют мелкие капли крови, стекая вниз по рукам, на грудь и лицо. Краем сознания слышит громкие звуки, но не хочет воспринимать, всё до него долетает замедленно и искажено. Выстрелы, крики, глухие стуки, дождь. Намджун шёл лишь с одной мыслью — успеть. Он предполагал, что Юнги спрячет его в своём особняке, но не был уверен, в каком из них: в личном, где он постоянно проживал, или же в семейном. По началу он отбросил эту затею с хранением заложника у себя дома. Главный особняк посещался лишь при важных мероприятиях, собраниях кланов, праздниках и похоронах. Кто бы мог подумать, что он организует здесь подвал в масштабах целой лаборатории, хотя скорей мастерской для своих больных творений. Они вошли в дом со входа, указанного в плане дома, дверь ведущая в подвал с заднего сада была заперта лишь на один замок. Пока большая их часть отвлекала и брала на себя всех, Намджун с группой из нескольких человек прокрались сзади, расчистив себе проход. С той двери они спустились и прошли по длинному коридору, но, как оказалось, впереди было ещё множество таких же. Он взглянул ещё раз на план и решительно пошёл вперёд. — Проверяйте каждую дверь по пути. И без лишнего шума. Раздался громкий крик, и Намджун, до этого быстро идущий впереди всех, застыл на месте. Этот голос он узнает среди тысячи других голосов, шума и помех. Этот истошный крик током прошибает по всему телу, и он ощущает на себе все те эмоции: страх, бессилие и обречённость. В голове будто звенит так громко, этот крик разноситься по стенкам сознания, воспроизводится на повторе, рождает панику, переворачивая всё внутри, как тайфун. Намджун не слышит своих подчинённых, пытавшихся пойти вперёд, образумить, но он не реагирует, бежит вперёд, ориентируется на слух. И чем ближе он к заветной двери, тем больше в нём страха, что сейчас перельётся через края, каждый вдох не ощутим, но будто каждая его частица и клеточка в напряжении. Намджун боится, что не успеет. Боится заходить за дверь и узнать, что он его потерял, но все его нутро тянется туда, ноги сами его ведут. Он даже ничего не разбирает перед собой, в висках стучит громко кровь и перед глазами лишь крупными буквами высвечивается одно имя, ему некогда размениваться любезностями, осторожничать. Ворвавшись в помещение, сразу метит в лоб у вышибала перед ним, тот и не успел среагировать, падает намертво, Намджун готов таких ещё двадцать и больше положить, чтобы добраться до него. В следующую секунду он застыл, глаза бегали по кровавому полу, облегчённо за миллисекунду выдыхает, потому что изуродованное тело на столе чужое. Затем он чувствует, как в нём просыпается нечто, что он и сам не знал о его существовании, позволяет этому захватить себя с кончиков дрожащих от напряжения пальцев до самого сердца, будто пуская адреналин, заставляя загоняться в бешеном темпе. Глаза словно застилает красным, такой злобой, что он не может это контролировать, спектр эмоций жжёт в груди, распаляет его феникса, чувствует, как он загорается яростным пламенем, восстаёт, стряхивая пепел, сжигая остатки его разума и самообладания. В мгновении ока оказывается рядом, мужчина, нависающий над Джином, не успевает достать свой пистолет, как в следующую секунду получает пулю в грудь, рана не смертельна, вот он уже почти наставил на главу клана Ким дуло, как его осыпают пуля за пулей. Намджун сжимает пистолет до боли в руке и пускает всю обойму, его грудь уже продырявлена множество раз, но он не успокаивается, стреляет в голову несколько раз, пока от его лица не остаются одни кровавые ошмётки, разваливающиеся на пол. От тела не осталось и живого места, оно покачивается в сторону, затем грузно падает на пол. Только тогда Намджун сажает в клетку своего феникса, глубоко дышит и успокаивается, убирая дрожащими руками пистолет за пазуху. Его люди стоящие за ним не смеют и шевельнуться, сливаются с белыми стенами, бояться поднимать взгляд после такого. Ким вмиг подлетает к лежащему парню и замирает, забывая как дышать. Сокджин, всё это время хватавший руками брызги крови, весь в ней, она стекает по всему лицу и остальному телу, совершенно безжизненно смотрит на потолок, всё протягивая куда-то руки, не сразу замечая его. — Джин… — слова с трудом покидают горло, он падает перед ним на колени, аккуратно, словно боясь повредить, берёт его руки в свои. — Прости… прости, что так поздно… — младший реагирует на его голос, словно медленно выплывая из своего забвения и заторможено оборачивает на него, рвано выдыхает, начинает думать, что это всё мираж, Намджуна здесь нет, он плод воображения. Но продолжает всматриваться в удивительно реального Джуна и ощущает его горячие руки на своих, слышит родной голос, который так хотел услышать всё это время здесь. Сокджин так хотел, чтобы он нашёл его, забрал домой и защитил от пережитого кошмара, вытащил из пучины тьмы здесь. Его глаза увлажняются, быстро наполняются слезами, крепко сжимает руки Намджуна, будто он мог раствориться в воздухе в любую секунду. — Намджун… Намджун! — не контролирует поток бесконечных слёз, задыхается от них и рыдает навзрыд, тянет к нему руки ближе. — Обними меня… — старший не заставляет ждать, окутывает в крепкие объятия, боится отпускать, сильней прижимает к себе, пытаясь забрать себе всю его боль и страхи, теперь ему нечего боятся. Намджун никогда теперь его не отпустит, не позволит страдать и плакать. С каждым всхлипом у него больно сжимается сердце, ему так жаль, так жаль, что его так долго не было рядом, жаль, что позволил ему увидеть весь этот ужас, испытать на себе. Он подхватывает его на руки и несёт к выходу, хочет быстрей вывести из этого кровавого логова монстра. Джин ближе жмётся к нему, обнимая за шею так крепко и утыкаясь ему в ворот, прячется от всего внешнего, держится за него, как за спасительный последний канат. Не может прекратить поток слёз, выплёскивает всё своё нервное напряжение, ведь теперь можно, теперь Джин может не строить из себя сильного, пытаться выдержать всё, потому что в этих руках он чувствует себя самым защищённым, слабым и маленьким. Намджун только сейчас осознаёт насколько ценен груз на руках, когда смотрит на сжавшегося подростка, так крепко хватавшегося за него и его топит в нежности, он не знает, откуда она зародилась и что с ней делать. Смотрит на него и хочет отгородить от всего, что пугает его, разорвать пасть любой собаке, что прикоснётся к нему, в груди пожар, выносить своё сердце нет смысла, оно уже в огне, покрывается чёрной корочкой. Намджун готов стать Дьяволом, чтобы для него быть Архангелом.***
Юнги сидит на полу своего кабинета, опираясь на свой рабочий стол. Пьёт джин прямо с горла и не морщится, бесцельно буравит взглядом стену. Это чувство опустошения ему знакомо и близко к сердцу, он сроднился с ним и живёт бок о бок. Ему казалось, что это чувство пустоты пройдёт, но оно всосалось как язва на ещё несколько лет. Юнги не знал, что это будет мучительно. Все эти годы вовсе и не жить, с приклеенной к лицу кривой ухмылкой, медленно разлагаться внутри каждую ночь. Кнопка самоуничтожения была нажата давно, тогда, когда он вышел за ту дверь, она за ним захлопнулась наглухо и исчезла, оставив во мраке и адском холоде. Юнги не знал, что так сильно любил. Убивал это чувство в чужой крови, разливал её вокруг себя сотнями литрами, но словно насмешка его любовь становилась ещё озлобленной и одержимой. Юнги не знал, что любить это так больно. Болезненней всего было отпустить её, чего он не смог, но пытался и продолжает до сих пор. Он хотел удержать её, был до безумия жадным, хотел, чтобы глаза его любимой сестрёнки смотрели только на него, её улыбка грела только его, а её мягкие пальцы прикасались только к нему. Это переросло в манию, и после её смерти он не смог отпустить Джису, его самого любимого и родного человека, единственного, кто понимал и принимал его. Юнги посвятил ей коллекцию. Отбирал девушек в чьих лицах отражался хоть немного её драгоценный мираж, тень её улыбки, мерцание её глаз. Он настолько боялся отпускать сестру, что создал свой мир, где она не могла уйти от него во всех смыслах этого слова. Юнги видел в этих девушках свою любимую и хотел стать для них всем, источником жизни и их смыслом. Они все нуждались в нём, он чувствовал себя нужным и единственным. Нужным и единственным для Джису. А потом появился он. С такими манящими глазами, с искрящейся игривостью и такой же ребяческой улыбкой. Юнги пообещал себе, что своими руками заберёт жизнь у этого ребёнка ещё до его рождения. Но, едва посмотрев на него в первый раз, не смог отвести глаз, он видел в нём её. И Юнги захотел себе этот драгоценный прототип, выстроить башню, хранить там, как самое ценное сокровище, держать далеко от света и тепла, чтобы сохранить первозданную тонкую красоту. И пусть сегодня он проиграл и его драгоценность украли из башни — Юнги вернёт. Подкрепление Минов подоспело вовремя с остальных объектов, усилило оборону дома. Юнги был так зациклен на защите своей крепости, не давал бреши в слаженной работе во дворе сада, как сам не заметил врага, подкравшегося с тыла и уже забравшего то, за чем пришёл. Юнги уничтожил армию Фениксов, но самое главное упустил. Намджун ушёл, оставив ему трупы своих же людей, отвлекавших внимание от него. Его убийство не было первостепенной задачей, этим было спасение Джина. Всё было слишком подозрительно, Намджун зашёл с заднего двора, там была одна дверь, ведущая в подвал, и он зашёл сразу туда, начни он обыскивать дом в поисках мелкого, Юнги бы заметил, а тут он нацеленно шёл вниз, тихо и незаметно, а главное быстро, значит он знал, куда идёт. Откуда Намджун всё это просёк, он подумает на досуге. Юнги усмехается и думает, что тот родился не в той семье, ему стоило носить на груди змея.***
С момента, когда Джин вернулся домой, прошёл месяц. Болезненные воспоминания были ещё свежи, но так добродушно смыты успокоительными, антидепрессантами и его психологом, которого он хочет придушить его собственным уродливым зелёным галстуком. Эти беседы выживают из него все силы, а не «вдыхают» новую жизнь, предварительно всё пережевав и положив в рот. Сокджину было тошно. Всю жизнь его воспринимали за дурака, вели за нос и крутили, как хотели, его жизнь была прописана ещё задолго до рождения. Которого в принципе не должно было быть и вовсе. Но если бы даже ему промотали всю его жизнь спойлером, Джин не выбрал бы другую. Пусть он всегда ошибается в людях, будет наивным ребёнком, жестоким и слабым, Джин никогда бы не променял эту жизнь. Одно слово — Намджун. За всеми лживыми масками он видел лишь это лицо, пусть даже на нём такая же маска, Сокджин готов порезаться об её осколки, он не боится, если это Намджун. Сокджин сам прорежет себе всё тело и скажет мазохисткое спасибо, попросит двойной порции боли, если этой болью ложечкой будет кормить Намджун, Джин с радостью и жадностью будет поглощать всё это. Его жизнь — это Намджун, его единственный якорь, за который он держится, но чувства, будто ты в вечной очереди, ни первый, ни последний, а где-то посередине, болтается над пропастью. Его жизнь — мама. Но это слово ему так незнакомо и чуждо. Он даже никогда не знал её и не знает, каково это «мама», но она преследует его, будто ходит рядом нога в ногу, слышит её дыхание рядом, чувствует присутствие, и он мог бы сказать — мама жива. Ведь она жила в хаосе, который породила в нём самом, в своём брате, Намджуне, во всех, кого она знала, оставила след своей короткой жизни. Его жизнь — папа. По которому он в тайне скучает, задаёт вопросы в пустоту, но никогда не получит ответы. Воспоминания о котором хранит так бережно, боится забыть их. Папа, что оставил его так неожиданно, папа, за которого он так боялся, что тот одним утром исчезнет на рассвете, стоя прямо напротив окна. Он и правда исчез, как утренний туман, оставив после себя лёгкий мороз и сырость. Его жизнь — любимый-нелюбимый хён, которого он и совсем не знал, а может его не было? Ведь личность, которую он знал с детства, брат и кумир — её попросту не было никогда. Лучезарного, тёплого Чон Чонгука, тренера по тхэквондо, никогда не существовало. Только Чон Чонгук, превосходный актёр в его мрачном и не смешном театре криминального триллера, психологической Санте-Барбаре. Настоящее лицо Чонгука было совсем другим, и он не готов его принять. В груди чувства, будто он на похоронах, осыпает горстку земли вниз на гроб, хочет зачитать пафосную речь о том, как ему жаль, что оказался обманутым и как ему не хватает улыбчивого хёна. Но потом траур проходит, и в нём кипит лишь злоба. И в душе радуется, что Чонгук больше не мельтешит перед глазами, хоть и страшно хотелось узнать, всё ли с ним в порядке. Но теперь многое вставало на места, о том, какие у него могли быть «важные дела» с Намджуном. Ещё с недавних пор его жизнь — дядя-психопат, который, очевидно, хочет его смерти. Неожиданный родственник, встречи с которым всегда запоминаются до коры мозга, с сопутствующими ночными кошмарами и пошатанной психикой. Когда увидел впервые истинное лицо Мин Юнги, он боялся его, как вспышки оспы с миксом чумы, этот человек переворачивал вверх дном его крышу и ломал восприятие мира. И знание прямого родства с ним, не делает ситуацию лучше. Но Сокджин вроде как справляется, он просто проглатывает с усилием воли эти все составляющие его жизни, иначе он свихнётся. Сокджин всеми силами старается не зацикливаться на деталях его жизненных пунктиков. Странные взаимоотношения с Намджуном, как перетяни канат, с Чонгуком он и вовсе ещё не придумал, что чувствовать и думать, а Мин Юнги он хочет просто забыть или если нет, то никогда в этой бренной жизни не встречать — со всем этим он смирился, закрывает глаза, пихает в глотку, заставляет себя прожевать и жить дальше. Просто дышать, пусть даже в пакетик, опустить ситуацию, отрастить себе дзен тибетского монаха. Но иногда тяжело и запутано настолько, что хочется прошибить себе лоб, но эту мелочь он также пропускает сквозь себя. Сокджин сидит в саду, даже не курит, смотрит на блики бассейна в нескольких метрах от него, как свет ночного освещения перекатывается на водной глади, создавая ощущения бирюзоватого свечения. Ему проще думать о таких вещах, потому если начнёт копать глубже — окажется двумя метрами в яме, которую сам же и выкопал. Он слышит, как подъезжает машина и как загорается свет в больших окнах в пол на всю стену. Слишком много пробелов и ям в его жизни, один он не сможет их заполнить. Через некоторое время он слышит шелест шагов сзади и рядом на большую подушку опускается Намджун. Сокджин смотрит на него вскользь и ему уже не так холодно. Это всё ещё непривычно — Намджун в светлом большом свитере крупной вязки и свободных бежевых брюках, уютный, тёплый, пусть даже лицо остаётся со своей извечной непробиваемой бронёй, но Джин готов протянуть руки и прогреть их этим чувством. Старший выглядит уставшим, после той заварушки, что они устроили у Минов, Намджун погряз в работе, практически жил там, ведь риск облавы от Юнги был крайне высок, Белая ворона подозрительно затаилась, не предпринимая никаких действий и не подавая признаков жизни, но было чувство, что это затишье перед бурей. И Намджун тщательно готовился к этой войне, все ждал следующего хода от Юнги. В тот день они потеряли многих людей и Фениксам нужно время для восстановления. — Почему ты не рассказал мне? — прерывает эту мимолётную идиллию и смотрит на старшего, в его взгляде нет осуждения, он просто хочет знать. И они оба знают о чём. Намджун застревает на этом расслабленном взгляде и думает. Почему? Причин слишком много, разгребать не хотелось, а Джин был слишком маленьким тогда, потом он и забыл, как тот вырос. — Это куда сложней, чем ты сможешь понять и принять. Ты ведь совсем ещё не разбираешься в жизни, ничего не видел дальше своего носа и такую правду тебе не принять никогда. По крайней мере, сейчас. Это разрушит твоё понятие о всей своей предыдущей жизни, у тебя не будет почвы под ногами. — Всё ещё смотришь на меня как на маленького? — Ты и есть маленький. И Джин даже не спорит, пододвигается ближе, перекатываясь к нему на колени. Уютно утыкается ему в плечо и обнимает за шею. Они молчат ещё долго, но эта тишина не обременяет, кажется чем-то правильным. Этот жест всегда успокаивал Джина ещё с детства, он знает, что так он сможет получить защиту и тепло. Намджун поглаживает по спине и вздыхает, его дыхание путается в его волосах — снова обесцвеченных, с выженными кончиками, но с прежним нежным оттенком весенней вишни. — С тех пор ты стал слишком большим, уже еле помещаешься и весишь — не пушинка, — фырчит Намджун и поднимается руками выше, зарывается в копну волос. Джин сейчас как большой кот, ищущий ласки, сонный и сам ластится на руки. — Я всё ещё симпотяжка, — лепечет приглушённо, словно уже проваливаясь в сон. Тело разомлело и атмосфера сейчас такая ленивая и родная, что губы трогает лёгкая улыбка. — Раньше ты был миленьким и маленьким, как игрушечный. — А сейчас нет? — щурится Джин и вглядывается в глаза, ловит в них такие же смешинки и хмыкает. Но едва заметная улыбка сползает с лица Намджуна, в нём теперь мешается странные чувства, которые он не может опознать. — Джису была моей невестой, — неожиданно заявляет, и Джин был к этому никак не готов, как вытолкали под зимнюю стужу обнажённого из душного помещения. Смотрит сначала неверящее, проверяя по выражению лица, не шутит ли он, но оно всё такое же серьёзное, взрослое, с толикой тоски по чему-то. Джин так и продолжает смотреть, не зная, что ему с этой информацией делать, как переварить и тушить. В один момент у него расширяются глаза и он выдыхает, говоря шокировано: — Не хочешь ли ты сказать… что та правда, которую я не смогу принять… — смотрит вопросительно, весь напрягается, словно перед выстрелом в затылок, дышит едва и боится услышать ответ, хотя думает, что он уже никак не повлияет. Слишком поздно, и он увяз в этом по уши. Намджун сканирует его выражение лица, поджимает губы, смотрит так странно, что младший едва не поверил. Но Намджун сжимает плотнее губы, чтобы банально не засмеяться с того, как перекосило Джина. И, мать его, держит драматичную протяжную паузу, от которой младший сходит с ума. — Успокойся, я не твой отец и никакого родства у нас с тобой нет, — не удержавшись, расплывается в широкой улыбке, правда, контролировать треснущее вот-вот лицо было сложно. Джин облегчённо выдыхает, всё-таки, хотеть генетического отца было бы странно, даже для него. — Тэхён твой отец. У нас с твоей матерью планировался брак по расчёту. — Расскажи мне об этом… о ней и о папе, — неуверенно говорит Сокджин, вновь кутаясь куда-то в складки приятной на ощупь кофте и изгибе шеи. Намджун невзначай похлопывает по спине и продолжает: — Джису должна была быть гарантией о ненападении с двух сторон враждующих кланов, винтиком в системе, как мирный договор. Я знал её ещё с детства, когда мне пятилетнему представили её, она была в ханбоке, именно тогда наши родители заключили договор о нашей свадьбе. Тогда эта малявка толкнула меня в фонтан, она ещё была выше меня на голову и довольно высокомерной для ребёнка. Но она всегда была такой: самоуверенной, сильной, красивой и своевольной, — Джин слышит улыбку в его словах. Намджун и правда улыбался, вспоминая сейчас об этом. В голове у Сокджина строился образ его матери, она больше не была безликим незнакомцем. Но внезапно Намджун замолкает на пару минут, будто задумался. — Теперь, мне кажется, что от неё мне что-то передалось, — посмеивается Сокджин, пытается разбавить нависнувшие тучи над ними, но нагнетает ещё больше неловкости. Разговор о родителях с Намджуном был странным, они впервые говорили об этом открыто. — Пожалуй… она была невероятной… — тихо добавляет Намджун, почти шёпотом, будто боясь, что его услышат. Ведь даже самому себе было сложно это признать, он завидовал ей, оттого и ненавидел. Сейчас чувствовал себя лишь жалко, оборачиваясь на себя прошлого. Она была слишком гордой, а он не смог перешагнуть через свой эгоизм и помочь ей. Возможно, эта история сложилась бы совершенно по-другому и эти двое были бы живы. Но эти влюблённые создали себе утопию и в ней же утонули, ведь конец был ясен с самого начала. И всё это сильно смахивает на историю Ромео и Джульетты, правда, с более жестокой к ним концовкой. — Намджун? — зовёт замолчавшего на время старшего, не давая погрязнуть глубоко в болото воспоминаний. — Тэхён всю жизнь чувствовал вину передо мной. Но вины его не было вовсе, ведь я не смог ему признаться в том, что… — он снова замолкает, слова застревают и оседают на языке, так и не вырвавшись. Джин поднимает на него взгляд, обнимая его лицо прохладными ладонями. — Ты любил папу, — не спрашивает, а просто знает. Даже если бы Юнги ему не сказал, он догадывался об этом уже давно. Это невозможно не заметить. Но сколько бы он не отбрасывал эти мысли, в груди оседает налётом противное чувство, очерняя изнутри и не давая свободно дышать. Сокджин не хотел признавать, что он всего лишь обязательство перед Тэхёном и уж тем более его замена, но противный голосок сомнения всё твердил об этом. — Любил, — не отрицает, ядовито ухмыляется со своего «любил». Его любовь была юношески эгоистичной, которая не дала никаких плодов, так и не развившись. Он любил яростно и безмолвно, это пожирало его и меняло в худшую сторону. Но сейчас он чувствует себя жалким трусом, потому что он отвернулся от него из-за собственной гордыни и эгоизма. Порой он говорил Тэхёну ужасные вещи от своей никем непонятой и неуслышанной любви. — Он не знал об этом, — Сокджин удивлённо распахивает глаза, приоткрывая губы. — Но… — Мы были друзьями очень долго, Джин. Я не хотел потерять хотя бы это, сейчас это кажется глупым решением. Но тогда… он ничего не знал и оттого чувствовал вину передо мной из-за Джису. Тэхён всегда считал, что моя озлобленность направлена на него от моей ревности к Джису, он ошибочно думал, что отбирает её у меня. Но на самом деле я ревновал его к ней. И я так и не смог сказать ему. Я был трусом. — Я думаю, папа знал обо всём, — пальцы Джина едва поглаживают по щеке, Намджун перехватывает их и чуть сжимает в своей руке, всматриваясь в тёмные глаза напротив, чем дольше он смотрел, тем сильней он тонул в них. Глаза Джина — растопленный тёмный шоколад, и он, смотря на них, уже увяз в этом слишком сильно, что с трудом отводит взгляд. — Жалеешь меня? — ухмыляется Намджун и притягивает к себе ближе, прижимая к своей груди. Но больше похоже на то, что он и правда искал сочувствия, как бы это жалко не звучало. Теперь он чувствует облегчение, словно маленькими дозами откачивая от себя гнилую воду, которая раньше называлась любовью. Но сейчас от этого светлого чувства не осталось ничего, кроме болезненных воспоминаний, несказанные слова тухнут внутри него, покрываются плесенью и источают страшный смрад. Это был запах его вины. — Почему… Юнги так ненавидит маму?.. — спрашивает Джин, едва заметная дрожь покрывает его голос, при произнесении этого имени до сих пор не по себе. Намджун это замечает и сильней сжимает руки на его плече. — Он её не ненавидит. Он её любит, — в этом «любит» младший чувствует горечь, поджимает губы и чувствует на языке. — У Юнги и Джису была особая связь. Крепче, чем у брата и сестры, глубже, чем у мужчины и женщины, — наверно, Сокджин чувствовал это всё время, поэтому не удивился, услышав это. — Джису было нелегко уйти из клана, оставив Юнги, но… любовь к Тэхёну оказалась сильней. — Как… умерла мама? — эти слова наконец находят своего выхода, и после них Джин чувствует холодную пустоту, ведь этот вопрос мучил его много лет, и теперь вот так истратить его было страшно. Он чувствует, как каменеет Намджун, от него резко дует промозглым ветром, даже сквозь его одежду Джин чувствует тонкий иней на коже. Сокджин выдыхает медленно и смотрит в лицо, глаза в глаза, ища в этих родных ему чертогах ответы, пытается разгадать эмоции, найти им решение, но в них одни неизвестные. — Я убил её и самолично опустил в землю, — от этих слов озноб бьёт по телу, снежной лавиной окатывает спонтанно. Сокджин сильней сжимает плечи и впервые видит в глазах нечто чужое и такое холодное. Он всегда придумывал вариации, злился, ненавидел, ждал и надеялся. Но в детстве ещё понял, что мама не придёт, но было глупое: «А может быть?». Сокджин закрывает глаза и видит страдания отца, он всегда ждал её, каждый день и каждую секунду своей жизни, всегда. И в глазах Джина застыло это наивное «почему?». — Ради тебя, малыш.***
Брюки липнут к коленям, быстро намокая под сырой землёй, расползаясь некрасивыми пятнами по дорогой ткани. Намджун смотрит вниз, на свои руки, перемазанные в земле, истёртые в мозолях. Воздуха резко не хватает именно сейчас, когда он сидит у выкопанной им большой ямы, с лопатой в одной руке, он держался за неё крепко, боясь отпустить, словно это был единственный ориентир. Он боится поднимать взгляд вверх, боясь столкнуться с ним. Внутри паршиво так же, как и эта мерзкая погода, пожалуй, он был бы не прочь намокнуть под ливнем, смыть с себя это. Но Намджун так боится, сердце схватили в тиски, оно бьётся в них бешено, мечется. Но страх не за себя. Слышит хруст сухой листвы рядом и глухой удар об землю. Тэхён сидит на коленях у ямы, скребёт по земле, сжимает в кулак клочки травы. Намджуну впервые так страшно, страшно видеть Тэхёна таким. Его разрывает на части прямо на том месте, Тэхёна рвёт изнутри, Намджун чувствует, как ломается всё внутри него, слышит хруст его костей, как выворачивает наизнанку. Тэхён умирает на глазах, бьётся в агонии и лучше бы он кричал, потому что невозможно смотреть на молчаливую боль на искажённом красивом лице. Он бьёт кулаками по земле, из стиснутых зубов вырываются нечеловеческие звуки, похожие на скулёж и рык животного, переходящие в тихий, глухой вой. Тэхен издыхает, разлагается на части у могилы своей любимой женщины, не может дышать и задыхается без неё, не хочет дышать ни минуты, хочет лечь с ней в эту же холодную землю, лишь бы вместе и рядом. Слёзы размазываются грязными следами земли от рук, которыми он схватился за голову и с силой трёт лицо, ощущает своё живое тело, горячее, с бурлящей в ней кровью и отрицает это. Ведь так быть не должно. Тэхен не должен жить без Джису, это сердце должно остановиться вместе с ней, ведь оно принадлежит ей. По крови течёт смертельный яд, расползается по всему телу невыносимой болью, этот яд его любовь. Любовь, умирая, забирает с собой и часть любящего. Но Тэхен отдал ей всё и умирает. Тэхён спотыкается взглядом на друга, и Намджуна убивают эти глаза, что он в ужасе от того, что Тэхен ещё жив, ведь его глаза мёртвые и источают смерть, обещая адские муки, вечную боль. Намджуна впервые так кроет от чужой боли, она нахлынула на него огромным цунами, но в Тэхёне она больше, больше целого океана, если бы даже Намджун хотел бы поглотить это всё, в него бы не вместилось. Он видел на земле осколки души Тэхена, она медленно осыпается с него и чем больше, тем быстрей теряет цвет его лицо, становясь совершенно чуждым, от которого веет подвальным холодом и дуновением ветра, от этого ветра ощущаешь смерть за своей спиной. Именно так выглядят люди на грани двух миров, перешедшие одной ногой в могилу. — Как ты можешь смотреть мне в глаза? — сипит так по-чужому, это не Тэхен, он умер, когда видел, как умирает его любовь. — Почему же? Почему? Ответь мне. Убей меня, прошу тебя… Я не оставлю её одну, — подползает на четвереньках, хватается за его руки, крепко сжимая в своих. А в глазах тонет такая острая боль, отчаяние граничит с безумием и мольбой. Тэхен не может это выносить, ему нужно избавиться от этого чувства побыстрее, потому что нет ничего хуже, чем медленная смерть. — Убей меня! — кричит и ещё, и ещё, пока не надрывает горло, от голоса остались лишь бессильные хрипы. Эта просьба будет продолжать преследовать Намджуна долгими ночными кошмарами. Тэхён резко хватает пистолет Намджуна и метит себе в висок. Он не боится смерти, ведь самое страшное, что могло случиться, уже произошло. По лесу раздаётся громкий выстрел, разметая по серому небу сотню птиц.
