Бумажное сердце

      

5. 03.16 Пекин. Резиденция Фэн.

      Прошёл месяц заточения — именно так зовёт Сокджин своё время здесь. А иначе назвать было невозможно. Он словно жил в закрытом городе, будучи последним принцем, но может он и был последним принцем, но заточен совсем не ради защиты своим же народом, а в качестве заложника вражеской стороны. Поместье Фэн было гораздо больше их дома, эта была внушающего размера изысканная крепость. С южной стороны открывался безупречный вид на зеркальное озеро, а со всех остальных сторон был плотно укреплен каменными стенами. У главного входа всегда располагалась жесточайшая охрана, мимо них не могло пройти ничего из вне без прямого разрешения хозяйки. Как и по всему периметру поместья было множество камер с датчиком движения, от них не могло укрыться ничего, что движется.       Роскошный особняк был выполнен в традиционном китайском стиле, с внутренним двором с прудом, покрывающимся туманом, с прекраснейшими живописными садами, бассейном на заднем дворе у озера. Это было похоже на китайскую сказку, где можно действительно почувствовать себя в закрытом имперском замке. Но всё было далеко не так великолепно, учитывая, кому принадлежат эта роскошь. Джина выпускали на свежий воздух только в сопровождении охраны из трёх-четырёх человек, в случае побега или других своевольных действий. Ему было запрещено оставаться в одиночестве, находясь под постоянным пристальным присмотром, даже в ванной. Но он словно вовсе и не замечал всего, что происходило. Он сейчас напоминал безжизненную ветвь дерева, жестоко отрубленной, что усыхала с каждым днём. Его выводили на улицу силой, усаживая на кресло-каталку, как и заставляли есть, его кормили внутривенно, поддерживали витаминами, делали всё, чтобы он оставался живым и здоровым. За ним следили две няньки, сидевшие с ним сутками. Джин стал овощем, неспособным даже пошевелить рукой. Если до этого он устраивал истерики каждый день, требуя выпустить из комнаты, его приходилось усмирять с помощью успокоительного, а когда проходило их действие, то всё по новой. Сокджин огрызался, кусался, пытался избить охранника, разбивал вдребезги всю комнату. Но хотел жить, всеми силами пытаясь выбраться, предпринимал несколько безуспешных попыток бегства, но он тогда не знал, что ни одному человеку не удавалось сбежать отсюда. От него они не услышали ни одного слова после того дня.       

День спустя после смерти. Пекин. Главный офис «FNChina».

      Шаги останавливаются у большой двери кабинета президента компании. Эта дверь была необычной, она была колумбийкой, являя собой настоящую броню, куда невозможно проникнуть нежелательным гостям. Такие двери есть практически во всех головных офисах крупных кланов, управляемых непосредственно главой. Сюда невозможно попасть, если нет отпечатка пальцев в биометрической системе замка: сначала проверяется отпечаток пальца на специальном небольшом сенсоре, затем берется анализ крови, чтобы проверить, что палец принадлежит живому человеку. Такой метод особенно хорош в их сфере деятельности, при частых печальных случаях отрубания пальцев с трупов. Эта дверь пуленепробиваемая, огнеупорная, взрывоустойчивая, имея штыри замков по три четверти дюйма. Также, если по каким-то причинам биометрическая система была взломана, то дверь можно закрыть специальным аварийным замком, действующим по коду, который знал лишь хозяин кабинета. В таком случае, дверь никак невозможно открыть извне и изнутри, не используя кода. А прорезать дверь не получится — она защищена от металлореза.       Хосок прикладывает палец к сенсору, после чего толстая дверь раздвигается перед ним и он беспрепятственно проходит внутрь. Шаги раздаются эхом в полупустом кабинете. Здесь был только один рабочий стол в конце кабинета, хорошо освещаемый солнечным светом большими окнами в пол, и один красный кожаный диван, что так выделялся среди полностью белого помещения. Это была единственная мебель на внушительные квадраты для рабочего кабинета. Любой пришедший сюда, чувствовал себя уязвимым, чем где бы то ни было. Было негде прятаться, как одинокая газель на поле, а впереди зверь, готовый напасть в любую минуту. Но разница была в том, что газель могла отступить назад, а здесь отступать некуда, если только «зверь» сам не разрешит тебе, открыв дверь.       Сестра даже не взглянула на него, сосредоточенно наблюдая за монитором, в этот кабинет свободный доступ имели лишь три человека: она сама, Чонгук и Хосок. Но даже эти двое не могли попасть сюда, если кабинет пустовал изнутри. А по шагам она с лёгкостью определила кто перед ним. Она слишком давно его знает, что может узнать его по вздохам, но у Хосока была своя особенная отличительная черта — когда он заходил в помещение, волей не волей, ощущаешь сгущающееся вокруг него напряжение. Он никогда не бывает расслаблен, натянутый до предела как струна, готовый в любую секунду броситься в бой, в этом его обязывает профессия.       — Пенгфей…       Слышать своё собственное имя непривычно, как было тогда, когда он привыкал ко второму своему имени, которое прилипло к коже слишком прочно — отдирать было неприятно. Теперь чувствуется странное чувство пустоты, как пропажа вазы, стоявшей на самом видном месте. Примирение с её отсутствием привело его к различным размышлениям, своего рода самоанализом, чем он отродясь не занимался. Всё, что было в его жизни — следования чужим приказам, себя же он никак не воспринимал, что было странно. Словно для себя он был лишь сосудом, который он игнорировал. Пенгфея растили исполнителем, а не мечтателем. У мечтателей есть одна особенность — желания. Они идут нескончаемым потоком, его невозможно остановить, но у него никогда их не было, ему и не позволено было их иметь. В его голове есть место только выстроенной системе чужих желаний, ввинченные в сам мозг, проходя постоянные поправки. Он был как чистый лист с заводскими установками, какими бывают дети, просто его так настроили.       Сестра наконец смотрит на него и улыбается. Он может только по глазам прочесть, что у неё на уме. Она зла. Очень зла. Когда он ехал сюда, крепко сжимая руль, уже знал, зачем она его вызвала. Пожалуй, сестра единственный человек, способный заморозить одной своей улыбкой, от которой застывала кровь в жилах. Потому что Пенг знает её слишком хорошо и знает, как легко милость Фэн Ро может отвернуться от тебя. После одного промаха ты можешь забыть о доверии с её стороны, если не смерть. Ведь только так она может поддерживать огромную китайскую империю на своих хрупких, но крепких плечах. Железная леди — даже это не может описать её жёсткость. Она привыкла совмещать в себе мужскую силу и хитрость женщины. Пенг не мог даже предположить, что может сломить этого человека, скрывающегося в этой тонкой фигурке, напоминающей нежные лепестки лилий.       Фэн плавно встаёт, поправляя за ухо длинные волосы, обнажая серьги с рубиновыми камнями. От этого движения повеяло совсем легко жасмином, этот тонкий аромат становился всё отчётливей, пока он не почувствовал нежные поглаживания по затылку и её дыхание на выемке своих ключиц. Она словно гладит большого кота, у которого от напряжения вся шерсть встала дыбом. Тонкие руки спускаются вниз по шее и замыкаются в объятия, чуть раскачиваясь на месте, плавно вальсируя. Следит за её ресницами, каждой черточкой на лице, она поднимает на него глаза и расплывается в прекрасной улыбке. Он не знает каких действий сейчас ждать от сестры, но ему и не нужно думать об этом.       — Ты расстроил меня, Пенгфей… Или больше всё же Хосок? — не отрывая взгляда, опускает руку ему на грудь, чувствуя стабильное сердцебиение, но чуть повышенная температура тела выдавала в нём волнение, хоть лицо и оставалось непроницаемым. — Ты стал хуже контролировать себя… Скажи, мой милый, как тебя зовут?       — Фэн Пенгфей из дома Фэн.       — Не забывай своё имя и род. Это самое важное в нашем нестабильном мире, Пенг Пенг. Ведь всё, что останется у тебя в конце — семья. Ты должен быть верен ей до самого конца, ведь тогда она будет верна тебе.       — Да, сестра.       Розали улыбается, но Пенг чувствует укол холода в груди. Опускает взгляд с её улыбки вниз и видит прильнувшее дуло собственного пистолета. Когда он посмотрел на сестру вновь, лицо не выражало больше той мягкой улыбки, только отталкивающий металл.       — Мой милый братишка, ты совершил оплошность. Засомневался в ценности своей семьи. А это самое страшное. То, чего я не прощаю.       Молчит, чувствуя себя теперь и вправду несчастной газелью, которой некуда бежать, остаётся только ждать своей участи. Здесь газелью может оказаться каждый, стоит только ошибиться раз.              

День смерти. Сеул. Резиденция Мин.

      — Стреляй, — Фэн Ро посмотрела на Хосока, который так и застыл с пистолетом в руке, широко раскрыв глаза, не в силах пошевелиться. Нужно было лишь чуть надавить, всего лишь одним пальцем. Он давал команду «стрелять» себе несколько раз, но тело отказывалось подчиняться. Хосок так и стоял, смотря прямо на него, на чьём лице исказилась ухмылка.       Юнги впервые видел на этом лице такие живые эмоции, где за ними шла внутренняя борьба. Но ему никто не дал развить эту мысль. Короткий выстрел и застрявшая в виске пуля, на лице Юнги так и осталась эта ухмылка. Его тело медленно сдвинулось в сторону и прислонилось на рояль, чьи белые клавиши окрасились в красный. Хосок так и остался стоять с вытянутой рукой.       — Убери здесь, Чонгук, — Розали оставила долгий взгляд на брате и ушла, оставив в воздухе пугающее чувство, какое бывает в ожидании лезвия гильотины. Хосок остался в этой комнате на коленях с опущенной головой перед казнью.       Чонгук не спеша подходит и опускает его руку, Хосок даже не смотря, ощущал, как горит правая часть лица. Сверлит взглядом свою руку с пистолетом, так и оставшимся с полным магазином. Она едва заметно дрожала, он испуганно разжал пальцы и оружие глухо приземлилось на ковёр. Такое произошло с ним впервые и он медленно перевёл взгляд на Чонгука, словно ответы могли быть у него, потому что у него их нет. Но видит лишь усмешку и то, как он прикладывает два пальца к виску на манер пистолета, одними лишь губами озвучив «бах!». Только Хосок и без него знал, что его ждёт.       Чонгук начинает убирать мёртвое тело, когда-то хозяина дома, под завывания Сокджина. И он почти уверен, как слышит взрывы внутри черепной коробки брата. Что-то пошло не так и система дала сбой, он бы хотел ему сочувствовать, осталось только подождать, когда всё перегорит. У Чонгука сгорело дотла.       Напевает под нос жизнерадостную «God save the Queen» Sex pistols, поднимая на руки тело, от чего кровь течёт сильней, из скважины в голове рояль пачкается тёмной кровью, похожей на свекольный густой бульон. Белоснежные волосы мерзко прилипли кровавыми комками. Чонгук кидает тело на ковёр, беспощадно уже пропитанного красными пятнами, напоминавшими разлитую бутылку вина. Смотрит на лицо Юнги, что теперь ничего не выражало и хмыкает. Мертвецы одинаковые. Ему внезапно стало мерзко на душе, до того сыро, что хотелось поджечь язык зажигалкой. Поэтому он быстро идёт с ним к подвалу, чтобы больше не думать. Внезапно, захотелось под холодный душ, где его мысли будут смыты в сток.       Интересно, понравилось бы Юнги, привинти он его в выставочный зал вместе с собственными изделиями?       — Куда? — раздаётся за спиной голос старшего брата. Чонгук останавливается и вздыхает, оборачиваясь на него через плечо.       — Не будь как маленький, братец. Было приказано подчистить и я чищу.       — Я знаю о чём ты думаешь, Чонган.       Поудобней подхватывает остывающее тело и разворачивается к Хосоку. Да, он хотел именно этого. Видеть тёмную, вязкую желчь в этих глазах, хотел заставить биться это чёртово сердце, пустить в его кровь ненависть. Ведь именно это он будет чувствовать? Потому что завидует, завидует сильно и злобно, что хочется сжимать челюсти до боли и искажаться в уродливом оскале. Завидовал ему всегда, ведь ему доставалось больше на чуть-чуть. Первый сын и во всём первый. Сестра Ро всегда давала поблажки, каких не давала ему, хотя он был усердным и жадным на всё. Пенгфей был талантлив с рождения, а он лишь тень, следующая за ним и пытавшаяся блистать так же. Но тень всегда безлика и черна. Розалия изначально в этом плане облегчила задачу старшего, направив Пенга в «академию» воронов, а он же добился всего сам, выброшенный в это море опасных обстоятельств. Что бы он не делал, он всегда второй во всём.       

Почему сестра позволила уклониться от долга Пенгу? Почему снова Пенгфей? Почему снова не я?

      После того выстрела его охватила ярость. Это заставило открыть глаза и проснуться от забвения бездну внутри него. Ему захотелось убивать. Заставить кого-то страдать так же, как и он. А Чон страдал. Когда пришлось наблюдать за пустынным обрывом, чувствуя режущий холодный ветер, он резал мелко, но часто. На душе было мерзкое давящее ощущение, словно внутри было хрупкое перепелиное яйцо, но всего лишь одним касанием он раздавил его всмятку, растоптал скорлупу и теперь осколки больно режутся, скребутся изнутри. Ему пришлось это сделать. Пришлось кричать за шлемом и давить на газ как сумасшедший. Словно тогда в пропасть упал не Намджун, а он сам. Чонган никогда не выберется из неё, туда, куда сбросил себя сам. Ведь он убил Чонгука, жестоко и насильно, выдрав с мясом, остался только израненный Чонган. Вот только он не уверен, что Чонган остался прежним. Теперь он по осколкам будет воссоздавать прежнего Чонгана. В Чонгане не должно быть сострадания, милосердия, сомнений и… любви.       

Но смог бы он выстрелить, если бы смотрел ему в глаза?

      — Я сам позабочусь о теле. Займись этим ребёнком, уверен, вам есть о чём поговорить. И какие главные новости ему рассказать, не так ли?       

5. 03.16 Пекин. Резиденция Фэн.

             Чон останавливается у беседки в саду, сегодня выдалось туманное утро, очертания сада еле различимы в этой белой дымке. Прикрывает глаза и вдыхает полные лёгкие сырого воздуха, он здесь другой, кажется, что чище во всем Китае. Отсюда можно увидеть горизонт кристального озера, исчезающего в тумане, можно ошибочно поверить в бесконечность водной глади. Наверно, люди так же думают, что счастливый момент жизни вечен, не зная, что тот берег может оказаться куда ближе. Но потом лодка застревает о пески и счастливый момент исчезает, сталкиваясь с жестокой реалией и всё исчезает вместе с утренним туманом. Чон зачастую является для людей проводником в этой лодке, медленно ведя к берегу, заговаривая и заслоняя горизонт. Это его работа. Но ведь можно научиться получать удовольствие от своей работы?       Прохлада берёт своё и он расслабленным шагом направляется в дом. Он всё ещё в своей тренировочной одежде, но к себе не спешит, расхаживает по просторам особняка, разглядывая каждую деталь. Ничего не поменялось, всё абсолютно так же, как и тогда, когда он покидал дом. И это привносило некое стойкое чувство чего-то стабильного, как гора Фудзияма — даже издалека ты смотришь на гору, а она всё такая же неизменная. Это кажется чем-то вечным, но ведь гора также может быть и берегом. Возможно, отплыви от неё слишком далеко и ты потеряешься в тумане.       Некогда в этой большой гостиной собиралось всё семейство Фэн. Родители Фэн и все семь детей, их с братом не считали тогда частью семьи, лишь «капризом» младшей дочери, до кого не было дела всем, ведь она была девочкой. Отец семейства гордился своими генетическими данными за то, что шестеро из семерых родились мальчиками. Это действительно был повод для гордости и радости. Но постепенно в гостиной становилось всё меньше и меньше членов семьи, первой ушла из жизни мать, её нашли мёртвой в собственной ванной — поскользнулась. Отец умер в спальне от удушения, так и не написав завещания. Позже братья начали умирать один за другим и все подозревали друг друга, начав целые войны, пока Роза спокойно убирала их с игры. Самого старшего застрелил Пенгфей, второго и третьего Чонган, остальные подумали, что эти двое поубивали друг друга. Четвёртого отравила сама Розалия, пятый заказал её, уже догадавшись обо всём, но она его опередила и схватила, позже раскатав по всему их семейному конному двору, привязав к его любимой лошади. Последний ушёл в бега, но найдя его спустя месяц в Америке, что было крайне глупо с его стороны, учитывая, что там их вторая по влиянию дочерняя ветка клана. Она посадила брата в частный самолёт на место второго пилота и приказала командиру самолёта разбить лайнер о скалы Гранд-каньона. Приказ был выполнен безупречно, об этом ещё долго обсуждали в мировых СМИ.       Чонган проходит дальше цепляя пальцами застоявшийся воздух в доме, проводя кончиками вдоль стен, дверей. И чем дальше он шёл по коридору, тем прозрачней становился туман, чем ближе он пробирался к разбитой о скалы лодке. Шаги останавливаются у одной из спален. За деревянной дверью была абсолютная тишина, но он чувствовал присутствие. Он специально убрал всю охрану с этой части дома. Щелчок двери и она бесшумно поддаётся напору.       В спальне так темно, что можно сбиться с светового дня, спутав с кромешной тьмой. Его крупный силуэт тени расползается по комнате, обрамлённый светом с окон коридора. Сперва можно подумать, что комната пуста, но Чонган чует его, это присутствие слишком знакомо. Сокджин в абсолютной темноте, даже не шевелясь, лежал на полу в углу у кресла. Он больше не напоминал себя прежнего, став лишь подобием человека: тело неестественно вывернуто под странным углом, ему было плевать от неудобного положения, лицо сильно осунулось, на нём больше не было никаких эмоций. Он больше был не в состоянии выражать что-либо, устал, слишком устал чувствовать. Его психика настолько измотана, что решила впасть в апатию, потеряв интерес ко всему. Сокджин больше не ел самостоятельно, не ходил, даже не старался пошевелить хоть какой-то частью тела. Видимо во сне, в приступе очередного ночного кошмара, он упал с кровати, так и остался лежать безвольной куклой в такой же позе. Единственное на что он был способен сейчас — дышать и моргать.       Чонган долго смотрит, изучает каждую чёрточку на этом выцветшем лице, не видя в нём абсолютно ничего. И думает, что пожалуй от него толку меньше, чем был бы он частью знаменитой коллекции своего больного папаши. Смотрит и думает, что у этого вялого подобия лужи нет ничего общего от своих биологических родителей. Сокджин раздражал. Раздражал тем, что ему всегда всё подавали на блюдечке, стоило ему испугаться или чуточку пораниться об жизнь, то все его лелеяли, выхаживали, а он был словно сахарный человечек, который рассыпался от малейшего прикосновения. Но в мире муравьёв ему лучше не жить. Всё смотрит и давится своей нарастающей в ярость раздражением. Чем этот мальчишка лучше него?       — Притворяешься, что не здесь? Опять плачешь и закрываешься в «ванной». Как на тебя похоже.       Чон только сейчас прилетел в родной дом после всего случившегося. У него в последнее время много дел в Корее, сестра доверила ему расчистить всех прошлых самых долгих бизнес-партнеров двух кланов и налаживать новые связи. Клан Мин и Ким попросту исчезли, их смели с родной земли и оккупировали всё, что только можно. Остальным семьям держаться осталось недолго, но и те от страха не высовываются и не делают резких движений. Так и избавляются от конкурентов «Ариэль». Чону же поручили принимать непосредственное участие в обосновании там их дочерней компании, которая будет под его подчинением. Но что странно, Пенгу сестра ничего не поручала. Чонган уже догадывается о причинах, она больше не может ему доверять, вполне вероятно, Пенгфей заслужил смерть за провинность. Чёрствый смешок, исказивший его левый уголок губ.       Он до сих пор помнит выражение лица Джина месяц назад, когда сказал, что убил Намджуна. Ему захотелось увидеть его вновь, это лицо с застывшей гримасой боли, глаза с такой горечью и задыхающиеся слёзы. Этот вид агонии Сокджина действовал на него как успокоительное, сразу расслабляя, так он чувствовал облегчение. Хотелось напоминать о смерти Намджуна ему каждый день жизни, пока его сердце не перестанет биться, терзать его раз за разом, расплёскивать эту боль по всему дому, пропитать кислым запахом душевных мук свою кожу, использовать вместо парфюма. Так он хотел сломать, растоптать его, заставить чувствовать каждой своей частицей чистый сорт боли, чтобы он захлёбывался ей и задыхался. Чону так легче. Легче тогда, когда кто-то чувствует то же, что и он. Словно он вкачивал всю свою боль в это тонкое подростковое тело, чтобы видеть, как разрывает человека от двойной порции. Чонган хотел, чтобы Сокджин чувствовал вместо него, он был готов отдать ему всё до последней капли. Ему не нужно это, он так хочет избавиться от ноющей дыры в груди. Джин же наоборот, он всасывает как водоворот всю негативную энергию, поглощая с жадностью. Он сам превращается в огромный шар из этой черни, и кто знает, как скоро он лопнет.       Чон подходит к нему, склоняет голову набок прежде, чем наступить со всей силы ему на живот. У Джина резко выбит воздух и он начинает хрипеть, но ногу убирать не спешат, эта реакция только подтрунивает и разгоняет аппетит, что боль в животе становится острей. Чонган давит всё сильней, со стороны казалось, что он продавит органы насквозь. Сокджин вскрикивает и уже стонет от боли, глаза начинает щипать. Только сейчас он чётко видит перед собой лицо Чонгука.       — Больно? Чувствуешь боль?! — поднимает за грудки и вглядывается в глаза, они блестят в безумном блеске, зрачки бегают по этому лицу, ища то, что искал, то чем питается, свою драгоценную дозу, чтобы наконец насытиться. И находит. В этих глазах, что казались от боли вновь живыми, в складке между бровей, сухих приоткрытых губах, судорожно хватавших воздух, в этом сбитом дыхании. Но Чонган всегда был ненасытен, ему всего было мало, он хотел еще и больше.       Из горла вырываются нервные смешки, прерывные и с нестабильной громкостью, Чон и сам испугался этих звуков, больше похожих на хрипы. Смеётся, но брови сведены до предела, словно от боли. Сокджин не понимает он рыдает или смеётся во всю силу. Это нестабильное поведение заставило его сжаться от страха, впервые за это время его тело и мысли реагируют. Широко раскрытыми глазами наблюдает за его разведенными в стороны губам, за его плотно сжатыми зубами, сквозь них вырывался странный и пугающий смех. Выражение лица не напоминало то, которое могло бы быть во время смеха. Джин боится такого Чонгука. А Чонгук ли это? Возможно, это образы его измученного сознания. Теперь он ни в чём не уверен.       Чон Чонгук которого он знал, есть ли он сейчас? Существовал ли он когда-либо? Тот ли это человек, который был для него защитой, примером подражания, его семьей? Перед ним не может быть человек, который смотрел на него с такой заботой, кто помогал ему справиться со всем, кто дарил ему самые крепкие объятия. Чонгук не может быть тем, кто убивает людей не моргнув ни разу, с беспечной улыбкой убирая усеянные трупами особняки, умножая кости под ногами. Перед глазами он не видит даже человека, лишь нечто демоническое, что натянуло человеческую шкуру. Люди не могут иметь такие глаза от которых застывает кровь, у Сокджина на лице ужас, чувство жути даёт бешеные импульсы по телу, пробивая на дрожь всё нутро. Тело ледяное от пальцев до кончика носа, ему страшно. Ему сейчас страшней, чем когда-либо. Мин Юнги, считавшегося его личным кошмаром, чудовищем, но больше его страх подчинялся той мысли, что он и есть сын этого чудовища. Но истинным монстром с лицом человека оказался его близкий человек, что был с ним с самого детства и тот, кто убил любовь всей жизни, не дрогнув. Чон Чонгук убил Намджуна, вместе с ним и часть его. А теперь он пришёл доесть всё, что осталось от него теперь. Он хочет больше, жадно проглотить все огрызки, что оставил, не оставив и косточки, он и их прогрызёт в пыль.       Сокджин смотрит ему в глаза с диким, не поддающимся контролю ужасом, покрывшим его всего до каждого миллиметра тела, сознание заполнил страх, от чего он сбросил все мысли, в попытках отчаянного самосохранения. Этот инстинкт выживания, словно пробудил от забвения, жестоко вытаскивая за шкирку в горящим огнём ад. Он отражался прямо в этих глазах напротив, где горели заживо тысяча тел, и среди них Сокджин видел Намджуна и своё же обгоревшее до черна тело. Но самое страшное то, что этот монстр сорвавшийся с цепи, не остановится ни перед чем, чтобы обглодать его. Это больше не Чонгук. У этого монстра нет ничего человеческого.       У Джина выбивает дыхание, от руки стремительно схватившей его за шею. Он даже не успел уследить за резким движением, эти руки давят и душат, а глаза словно высасывают саму жизнь, от этого они ещё злее.       Чонган морщится в презрении, продавливая сильней кадык, пока Джин под ним не начал задыхаться, когда начало катастрофически не хватать воздуха, он царапает и бьёт его руки, в попытках отодрать. Эти попытки безуспешны против его железной хватки, Чон может легко сломать ему шею, если захочет. Ему нравилось наблюдать за тем, как мутнеет взгляд жертвы, как постепенно жизнь покидает их вместе с кислородом. Но это слишком щедро с его стороны.       — Знаешь, Джин… — убирает руку, после чего младший судорожно и жадно глотает воздух, пытаясь откашляться, лёгкие жжёт кровью. Но тут же замирает намертво, чувствуя лёгкие касания к своей щеке, почти бережно поглаживавшие. — Я ненавижу тебя. Нет, я презираю тебя всей душой. Когда ты спал так беззащитно будучи ребёнком, как много раз… как я почти решался испачкать твою милую мордашку кровью. Ты хоть знаешь, сколько у меня было возможностей убить тебя? Я так хотел, безумно хотел твоей смерти… Слышать твои предсмертные крики, мечтал о них каждый раз, когда Намджун задерживал на тебе взгляд, касался вскользь, говорил о тебе. Но мне приходилось улыбаться, греть тебя своей заботой и утешать твоё самолюбие. Ты стал моей маленькой опухолью, от которой я не в силах избавиться. Твои мать и отец получили своё возмездие, так почему же ты?.. Почему опять ты?! Почему ты?! Почему ты здесь, в моём родном доме, ходишь по саду, где я играл в детстве с братом, смотришь на вид из моего дома? Почему ты добрался даже сюда, скажи мне, маленькая опухоль, почему тебя выбирает даже сестра?       Сокджин дышит через раз и с испугом смотрит на него, не знает куда спрятаться, ему хотелось скрыться от него, сбежать как можно дальше отсюда, бежать не оборачиваясь.       — Чонгук…       — Не зови меня так! — срывается на крик и бьёт по лицу слишком сильно, не рассчитав сил. Джин откидывается на полу, в глазах темнеет и он молится, чтобы сознание отдалилось от него, позволяя уйти отсюда в темноту. Но ему не дают потерять сознание, поднимая за руку кверху, насильно поднимая на ноги и прижимая к стене. — Чонгук мёртв… умер… Чонгук сдох! Его больше нет… умёр… Слышишь, Чонгук мёртв? Верно? Это ведь так, Джин? Чонгук умер, верно?! — Джин панически бегает глазами по его лицу, которое металось от одной эмоции к другой, словно в нём боролись две личности. Сумасшедшие огромные глаза смотрели на него, будто ожидая подтверждения. Чон продолжал шептать «мёртв» ещё сотню раз, напоминая безумца. — Я убил его… Убил Чонгука! — смотрит так, словно только осознал эту смерть. Изумлённо моргает и хмурится, начиная смеяться в голос, этот смех пропитанный безумием пробирался так глубоко в сознание Джина, что слёзы начали течь неконтролируемым потоком и он лишь с силой жмурил глаза, в попытках отгородиться.       Чонган смеялся и смеялся пока у него не закончился голос, а Сокджин рыдал от страха и шептал «помогите». Чон ударяет кулаком по стене, совсем рядом с лицом Джина, от чего тот вздрагивает и прекращает издавать хоть какие-то звуки, даже прекратив дышать.       — Знаешь, какая у меня хорошая мысль, малыш? — смех резко прекращается, как и любые намёки на это, а взгляд пугающе осмысленный. — Смотри на меня, ублюдок, когда я говорю, — крепко держит за подбородок, не давая шанса увернуться от зрительного контакта. Джин наблюдает, как губы медленно расползаются в пугающей улыбке и как голова неестественно наклоняется в бок.       Чонган хмурится, трясёт головой, словно пытается отмахнуться от надоедливой мухи. Не выдержав кричит, но это больше похоже на звериный рык.       — Заткнись, блять! Я знаю, знаю… Прекрати это… Прекрати говорить со мной! — опускают голову книзу и хватается за волосы. После чего резко замирает, не подавая признаков жизни минуту. Сокджин с глубочайшим поражением и страхом наблюдает за всем, что происходит перед ним, не смея издать и звука. Это больше не похоже ни на что. Затем Чон очень медленно поднимает голову и вцепляется потемневшими в миг глазами, они смотрят неотрывно, пуская леденящую жуть. — Нам нужно искупаться, Сокджин. В детстве мы часто играли с Пенгом, кто дольше задержит дыхание. Весело?       Сокджин в ужасе раскрывает рот, его ноги в его воображении уходили под землю, их тянули туда огромными цепями, в самое пекло, но почему-то он чувствует осколки льдин.