Бумажное сердце

      — Намджун?..       Джин изо всех сил хочет верить, что ему не послышалось, хочет верить этому голосу. Он не мог ошибиться, никогда бы не смог. Это именно тот самый голос. Голос снившийся ему каждую ночь, который воспроизводил в голове постоянно, что начинал действительно чувствовать его присутствие. Джин так боялся забыть голос Намджуна и повторял у себя в голове случайные реплики из памяти, ведь это всё, что оставалось у него. Самый сильный страх оказался не страх смерти, а страх забыть его голос, лицо, звук его сердцебиения, дыхание, касания. Это был Намджун.       В нём столько чувств одновременно, он не может прочувствовать их все разом, они бьются об него, но находят выход лишь в слезах, текущих безостановочно. Джин плачет настолько сильно, до невозможности вдохнуть воздух, немоты и трясущихся от волнения колен. Он хочет сказать, произнести что-либо, но не может, лишь плачет навзрыд за всё то время. Выплёскивает наружу всё, что копилось с последней их встречи, в груди тепло, этот голос, словно растопил всю бесконечную зиму в нём, теперь там жарче с каждой минутой и он готов снова сгореть. Жить, но гореть заживо.       Еле находит в себе силы, чтобы подползти ближе, приложив ладони к двери, словно бы это был бы Намджун.       — Намджун! — вновь плачет, не жалея голос, лишь хочет увидеть его, настолько сильно, что становится невозможно больно. Старается дышать, не получается. — Намджун, ответь мне… Намджун, я тебя не вижу! Забери меня отсюда… — с трудом смог выговорить эти слова, не сумев остановить поток слёз, который не прекращался.       — Я здесь, Джин.       Голос раздаётся совсем не за дверью, а гораздо ближе, звучит такой громкий в этой комнате. Сокджин вздрагивает и на пять секунд перестаёт дышать, ресницы дрожат и пускают задержавшуюся плотную влагу, те падают и разбиваются об пол, кажется, что их звук даже громче, голоса за спиной. Джин боится повернуться теперь, даже, когда так хотел увидеть его лицом к лицу — боится. Шумно сглатывает и снова учится дышать, пальцы до сих пор мелко дрожат, по спине холодный пот, но кожа горит. Чувствует взгляд на затылке, он прожигает насквозь, каждый волос на голове чувствует этот взгляд. Сокджин медленно оборачивается и теряет дар речи, сердце издаёт один громкий стук, казалось, последний. Он не может ничего произнести, бледные губы дрожат, глаза широко открыты и вновь стремительно наполняются влагой. Это был он.       — Джин… — всего лишь слово, но так больно режет грудь, слишком больно. Невыносимо. Сокджин готов умереть в эту минуту, порезаться ещё сильней, больше и глубже, проткнёт грудину насквозь, доходя до рукоятки. Он не хочет, чтобы он переставал, хочет слышать своё имя тысячу раз из этих уст без остановки. Всегда.       Не веря своим глазам, смотрит на его улыбку, по которой безмерно скучал, такой нежной и предназначенной только ему одному. Больно… так невозможно больно. Глаза Намджуна смотрят на него с такой любовью, что младший мог ощутить её всем телом и чем-то внутри, в груди всё разорвано в рваные куски, но всё ещё так приятно. Намджун лишь смотрит на него, Джин боится к нему подойти, ведь это слишком для него. Намджун жив, дышит, стоит прямо перед ним, произносит его имя и смотрит прямо в глаза, он здесь и рядом, в двух шагах. Его образ перед глазами расплывается на смытые очертания от слёз, так больно, но так хорошо.       — Ты жив… — произносит на придыхании и бросается к нему, чтобы наконец ощутить его тепло, те самые объятия, по которым так сильно скучал. Он до болезненного хотел его видеть, чтобы он нашёл его и просто обнял, защитил и сказал, что всё закончилось и ему не нужно бороться за себя, выносить этот ужас. Только в этих горячих руках все его страдания, страхи и боль могли исчезнуть, они ему больше не нужны, когда рядом он и Джин слышит его биение сердца под ухом. Сокджин больше не в силах жить без него.       Намджун такой, каким остался в его последних воспоминаниях. Совсем не изменился, в этой пустой комнате выглядел таким живым и настоящим, слишком ярким и светлее, чем освещение. Джин тянул к нему руки, словно в поисках просвета в темноте, эта комната была темнее ночи для него, даже если свет с ламп сожжёт глаза — здесь темно. Намджун был единственным, кто излучал свет, словно единственный маяк посреди морской пустыни и как огонь на вершинах Альп. Сокджину физически холодно, кончики пальцев рук и ног ледяные, как и нос, кожа так холодна, но внутри неё так жарко до рвущегося крика.       Джин чувствует, так реально чувствует его тело, обнимая его так крепко и близко. Руки Намджуна плотным кольцом на его спине, слышит его дыхание над головой, прижимается ближе, желая услышать его сердцебиение, но…       — Я так скучал по тебе, Джин…       Сокджин застывает, каменея и судорожно вобрав воздух. Что-то не так… Происходящее сейчас… Джин не чувствует тепла от тела, что обнимает, стуков сердца и его запаха. Он путается в ощущениях внезапно накрывшей эйфории и смятения, не может разобрать, что он сейчас чувствует. Ведь Намджун прямо перед ним и обнимает его, но…       — Но знаешь, птенчик, я очень жадный и получаю то, что хочу…       Сокджин никогда не забудет этих слов, они высечены у него в памяти кровью. Ему стало до невыносимого страшно дышать, страх взял над ним волю, вцепился в горло и не даёт пройти кислороду, блокирует сигналы, парализуя на месте. В голове одна мысль: «Почему он?». Джин уже ничего не может понять, это за гранью, изъедает, пробирается в самую голову, травмирует и разрушает. Наступает громкая тишина, от неё слышно дуновением смерти и отравленных цветов, которые любезно вложили ему в рот и протолкали в глотку — шипы стеблей ранят гортань, лепестки всё забивают и он задыхается, одновременно в угрозе захлебнуться собственной кровью.

«Ты будешь смотреться так красиво в окружении белых роз…».

      Джин не хочет смотреть, но должен знать это. Убедиться, что… Он медленно отодвигается и смотрит на лицо человека перед собой с замиранием сердца, но лучше бы не смотрел. Это ненавистное лицо, снившееся ему так долго, это голос пробиравшийся в самые потайные уголки души и замораживавший кровь в жилах, от одного вида этого лица готов биться в истерике. Ему хочется кричать, разрывая горло так, чтобы стебли прокололи его насквозь, чтобы шея изросла цветами, покрыть целым букетом. Сокджин не верит, не хочет верить своим глазам, они предали его. Этого не могло происходить здесь и сейчас, ведь это всё похоже на ночной кошмар. Бьёт себя кулаком в ногу, надеется, что проснётся, но, как и ожидалось, сон не растворился перед глазами. Но он не мог поверить в эту реальность, такая реальность излишне жестока.       Мин Юнги следит за ним своими чёрными глазами, они даже не отбрасывают отблеск при свете, как чёрные дыры на белом пятне его фигуры, что в этой комнате ещё белее. Смотрит прямо в глаза Джину, словно пожирал душу и чем дольше смотрел, тем темней они становились.       — Если ты умрёшь раньше, чем я тебя своими руками убью — меня ничто не остановит украсить ещё пятьсот «цветов», чтобы утолить твою потерю, последний идеальный штрих моей коллекции…       Джин кричит, от собственного крика закладывает уши, жмурит глаза и отползает к двери. Кричит так истошно и в панике бьётся в железную дверь.       — Выпустите меня! Пожалуйста! Выпустите!       Всё снова повторяется, когда он только поверил, когда только почувствовал это… Жестоко. В голове шум, мешанина из множества голосов, которые он знает, слов, которые уже слышал, чувств, которые уже испытывал. Невыносимый гул бьёт по черепу, в висках сильно стучит кровь, пробуждая все забытые страхи и внося в кровь. Джину нестерпимо раздирает кожу, ему хочется порвать её ногтями, выдрать заживо с скрипучим звуком, потому что он хочет выбраться из собственного тела. Хочет забыть себя, эту жизнь, эти муки. Сокджин не хочет быть собой, в своём теле и разуме он пленник, заточен кандалами из воспоминаний, они изъедают коррозией насквозь, разрушают хрупкие остатки жизни в нём. Они рассыпаются перед глазами сигаретным пеплом с искрами из боли, потухают и чернеют. Раздирает от криков, вновь испытанного прежде ужасом и желанием покончить со всем. Он на короткое мгновение смог снять цепи, они мягко его отпустили, чтобы замкнуться только сильней прежнего.       — Не подходи ко мне! Пожалуйста… Умоляю, выпустите меня отсюда! — кулаки разодраны в кровь ещё до этого, полопавшаяся кожа на них обнажает алый. На секунду он оборачивается назад, хоть и поклялся себе этого не делать, но каков же его ужас, когда он видит, как лицо Белой вороны распадается на кровавые части, течёт чёрной смолой. Жуткий крик переполняет комнату до краев, ударяется о белые стены и пропитывается обратно в него, крики покрывают тело, оседая кислым налётом. Раздаётся громкий выстрел. Голова Юнги резко наклоняется в сторону, как от выстрела в висок. И он падает замертво на пол, смотря прямо ему в глаза.       Сокджин не понимает, что происходит, уже теряя грань между реальностью и жуткими образами. Стены обрызганы кровью, как живописный брызг кистью из ударника пистолета. Тяжело дышит и наблюдает ужасающую картину, как нечто, даже не похожее на человека, встаёт вновь, обретая другую форму и черты, собирая все те капли крови со стен вновь, выбитые куски мозгов возвращаются на место, как и раскрошенная дыра в черепе.       Он не в силах вздохнуть и издать звука, наблюдает, как это человек встаёт на босые ноги. «Почему… именно он?». Этот мутный взгляд с тусклой пеленой на карих глазах, глаза смотрящие сквозь и насквозь, желавшие потопить его в своей скорби и желании умереть. Его лицо из прозрачного стекла, с невидимыми трещинами. Нежный образ отца, почти исчезающий на глазах и растворяющийся постепенно в тумане, но такой чёткий.       — Джин… Когда вернётся мама?.. Она сказала, что вернётся ко мне, Джин… Где она? — голос дрожит и на грани сломаться сейчас же, трещины на лице сильней расползаются блёклыми линиями. Сокджин смотрит и не в силах сдержать своего воя от нещадной хватки, сковавшей сердце в тиски, оно готово лопнуть прямо сейчас при виде слёз на глазах своего отца. — Мама вернётся, малыш… Я буду её ждать.       — Пожалуйста хватит… Я не могу больше так… Папа… — закрывает уши, раздирая в кровь ногтями кожу головы и со всех сил жмуря глаза. Он не может больше слышать этого, эти голоса людей, их глаза и слова. — Хватит! — почему из всех людей именно этот человек. Только не он.       — Мама любит тебя. Мама придёт… Мама…       Голос Тэхёна продолжал звучать в голове так громко и чётко, медленно сводя с ума разум. И наступает темнота.

***

      Джин приходит в сознание от громкого шума незнакомых голосов. Ничего не понимает и не может воспринимать, здравый рассудок собирается по крупицам очень медленно. Во рту так же сухо, как и прежде, головная боль достигает своего пика и голова тяжелее, чем обычно. Тело ломит, мышцы сокращаются и тянут, ощущения не самые приятные. Жжение в руках он замечает не сразу, шипит и с трудом открывает глаза, они жгли так, будто он смотрел непрерывно на солнце целый час. Не понимающе моргает, приподнимая голову, но тут же опускает обратно от пульсации в ней. Стонет и переворачивается набок. Теперь он понимал, что лежит в другом помещении, здесь нет яркого света и белых стен, только приятный полумрак, освещаемый светом из полуоткрытой двери. Он начинает разбирать голоса, они ему не знакомы, разговаривали на японском и, кажется, о чём-то спорили на повышенных тонах.       Шаги всё громче, цокот каблуков ближе по направлению двери комнаты и Джин с трудом привстаёт, чтобы видеть. Дверь резко открывается, впуская ещё немного света, так он может различить лицо человека. Незнакомая женщина не обращает на него никакого внимания и проходит в комнату, хмурое лицо с морщинами ищет что-то, роется в коробках, заполнявших половину пространства. Сокджину остаётся только наблюдать за ней, не предпринимая никаких действий. Он всё ещё не понимает где он и что с ним произошло. Женщина внезапно кидает на него одежду, от чего Джин подпрыгнул от испуга.       — Надевай это и пошли, — раздражённый голос с неприятным сварливым тоном. Она встала перед ним, скрестив руки на груди, ожидая, когда он выполнит просьбу. — Я что тебе сказала? Одевайся и вставай! — Джин вздрагивает от громкого тона, но так и сидит, испуганно смотря на незнакомку. Она бросила в него футболку и тренировочные штаны, от вещей пахло пылью, и он только заметил, что своя одежда вся в засохшей крови.       Ей надоело ждать и она сердито идёт к нему, когда она попыталась снять с него одежду, Джин отталкивает её и вскрикивает. И она явно недовольна таким поведением.       — Ты понимаешь японский? Снимай свою грязную одежду! — Джин сопротивляется, женщина держит его запястья, чтобы он не ударил её. Когда Джин всё-таки делает это, она сразу же влепляет сильную пощечину. — Засранец! Не хочешь по хорошему значит? Эй, Тору! Запихни его в машину и уходим.       Джина силой уводят из комнаты, его тело слишком ослабло и обезвожено, чтобы оказывать серьёзные сопротивления двоим людям и его силком тащат в сторону машины, толкают в салон и хлопают дверцей. Двое плотных мужчин сели по обе стороны от него, так, что он мог с трудом сдвинуться. Женщина позже садится на переднее сиденье и они тронулись с места. Голова кружится и начинает сильно укачивать, страшно до безумия, он совершенно ничего не понимает, не знает, кто эти люди и куда его везут и что произошло в той комнате.       — Дай ему воды, он должно быть обезвожен.       Ему дают бутылку воды и он жадно пьёт до последней капли, но жажда никуда не проходила. Напившись, становится чуть лучше и он аккуратно поглядывает на людей в машине, сталкивается глазами с этой женщиной. И всё же заговорил.       — Куда вы меня везёте? — голос окончательно сел и он издавал лишь тихие хрипы, похожий на ржавый шёпот. Женщина чуть удивлена, услышав от него японскую речь, но позже снова нахмурила брови.       — В другое место.        Они остановились у дворов с служебного входа, Джина выталкивают из машины и толкают к непримечательному зданию. От происходящего живот стягивает тревогой, начинается паника. Незнакомцы агрессивно настроены и ему остаётся только гадать, что могут с ним сделать там, поэтому он начинает брыкаться изо всех сил. В один момент ему удаётся ускользнуть от крепкой хватки и он, что есть силы бежит. Но к несчастью его быстро нагоняют, схватив за ворот, ткань врезалась в шею, его сильней потянули, порвав одежду. Вновь схватили и нагнув, скрутили руки.       Женщина подходит к нему и сильно бьёт по лицу, крупные перстни на коротких пальцах оцарапали щёку. Словно она хотела на нём выпустить весь пар за тяжёлый день и уже входит в раж, начинает бить его ногами, от последнего удара коленом в живот Джин скрючивается и падает на землю. Двое тянут наверх в прежнее положение, продолжают держать за обе руки и выставляют перед ней, когда она продолжает избивать. Остановилась только тогда, когда она совсем выдохлась — поправляет волосы и съехавший ворот блузы.       — Достаточно, ведите внутрь.       Сокджин сплёвывает кровь и морщится от боли во всём теле, у него нет ни на что сил. Его так и волокут ко входу, ноги с трудом переставлялись и при каждом движении отдавалась боль импульсом по каждому участку тела. Он хотел бы заплакать, но ему просто нечем — самое ужасное чувство, когда ты хочешь выпустить всё, но не можешь, внутри пустота, громкая и молчаливая пустота. Только огромная глыба сдавливает грудь, опустошение нагнетает лавиной и он тонет в нём, даже не тянет руки кверху. Уже знает, убедился на себе, испытал и пропитался этим горьким вкусом, что ничто и никто не поможет ему, кроме него самого. Краем подсознания думает, что вот здесь может и закончится его жизнь, в этом сером здании, между грязными переулками. Он не знает, кто эти люди и что от него хотят, могут и продать на органы, убить, на что только хватит их извращённой фантазии. Могут и сдать обратно триадам, от этих мыслей бросает в холодный пот, при упоминании сразу всплывает лицо Чонгука, вновь ноет колено.       Его через подсобные помещения приводят в цокольный этаж и швыряют на пол, Джин падает, больно ударяясь бедром и с трудом садится. Женщина встала перед ним в своей привычной манере, скрестив руки перед собой, смотрит на него сверху вниз.       — Я Иоши, управляющая здесь.Тебя напоил мускарином один псих. Ты остановился в его мотеле и пристрелил его брата сегодня днём. Всё это время он держал тебя в подвале своего обгаженного мотеля. Как удачно я заглянула к нему и нашла такое сокровище, ты очень миленький, вот и приглянулся, на тебя будет большой спрос. И как ты оказался в том районе? Сейчас ты в «Тобита-юкаку», теперь ты работаешь на меня и делаешь, что я говорю. Будешь послушной куколкой и переберёшься в условия получше.       Джин понимает каждое слово, но не может добраться до их сути. Мозг переваривает настолько тяжело, до головной боли и вновь начавшегося приступа тошноты, вполне возможно, действие галлюциногенов. Он так потерян сейчас, своя жизнь ему больше неподвластна, Джин не может с ней справиться и контролировать ход событий. На пути встаёт одно испытание за другим, кто-то серьёзно решил поиздеваться над ним и сломать посильней, чтобы наверняка. До него начинают закрадываться подозрения.       — С-спрос?       Иоши наклоняется к нему и снисходительно улыбается.       — Ты в борделе, детка. И забудь про свою прежнюю жизнь, у тебя её больше нет. Своё имя, родину и язык. Ты никто, милое ничтожество. От тебя будет требоваться только выполнять приказы, а их не много: раздвигать ноги и открывать рот, когда надо, но вовсе не для того, чтобы говорить.       Его словно поразило ударом молнии в голову, кажется, что насмерть, но нет. Уж лучше бы насмерть. Он и в самом страшном сне не мог представить такого исхода событий. Прирастает к полу и широко распахнутыми глазами смотрит в пустоту, когда он думал, что есть предел этому безумию, то крайне ошибался. Дрожь накатывает от осознания своего дерьмового положения, он влип в такое дерьмо, оно возвышается над его головой на пять метров и он не видел просвета уже очень давно. «Почему это происходит со мной?». Прикрывает глаза и с усилием воли глотает порцию кислорода, по спине холодок. Джин застрянет здесь. На руках гири по пять тонн на каждой, эти руки просто проваливаются сквозь землю вместе с плечами. Полгода назад ему бы и в голову не пришло, что его жизнь скатиться до этого момента. И эта та точка невозврата, но он уверен, что не последняя. Сколько раз он думал, что будет лучше, не так больно, не так жестоко и ужасно до растоптанной души, но каждый раз он падает лицом в землю и ему плюют прямо в душу.       Джина настолько обескуражили эти слова, что он впал в ступор, ноги пришиты к полу, если отодрать, то только с мясом. Взгляд до невыносимого пустой, как и всё внутри, он исчерпал свой лимит, ему больше нечего отдавать, каждый приходит и забирал своё слишком много раз. Его поднимают за шкирку как щенка, тащат из комнаты куда-то ещё, ему уже и плевать сейчас.       Он приходит в себя только на рассвете, пролежав в выделенной ему кровати, точней туда, куда бросили, так и остался лежать, смотря в потолок пока не взошло солнце. Организм настолько истощён, что нет сил совершенно, двигаться нет никакого рвения, как и о чём-либо думать. Но копошение со стороны вызывает в нём хоть какую-то реакцию. Поворачивает голову на шорохи справа, мокрые волосы в которых он так и лёг разметались по подушке, и наверняка, так же и причудливо высохли. Вчера его отвели в ванную и промыли прежде, чем затолкать сюда, тогда он совершенно и не заметил, что здесь ещё кто-то был, весь вчерашний день казалось был не с ним. Странное чувство, когда не спишь: прожитый день закончился, но ощущение, что он закончился настолько давно, что уже и нет смысла о нём помнить. В той стороне комнаты спал незнакомый юноша, худые плечи прикрывало тонкое одеяло, вентилятор работавший всю ночь колыхал его чёлку. Он выглядел совсем ребёнком, младше него точно. Сокджин лежал и смотрел на него, это в какой-то степени успокаивало — наблюдать за чужим умиротворённым лицом, слышать тихое посапывание и мерное жужжание вентилятора. Успокаивало, как наблюдение за журчащей речкой на берегу со свежей травой после дождя. Намного проще думать о таких вещах, внушать себе мнимую безопасность, островок в сознании, где всё хорошо и жизни нет. Джину невыносимо хотелось потеряться в этих вымышленных образах. Цепочка на шее запуталась и теперь сдавливала горло, а феникс остриём хвоста впивался в кожу. Сокджин поздно понимает, что вся подушка под щекой мокрая, когда он увидел лиловые синяки на запястьях мальчика.