Бумажное сердце

      Я хотел так же быть наполненным внутри. Когда я смотрел на него, то видел его в свечении, его внутренний мир сиял и чистота восприятия казалась мне нереальной. Для меня, испачканного тьмой, если вскрыть и отделить мясо от костей — то и другое не будет отличаться. Моя плоть, кости и душа — одна чернота. И для меня Тэхён был эфемерным созданием, до абсурдной мысли, что он был послан мне на пути, чтобы напомнить мне о собственной грязи и пристыдить. У меня никак не укладывался в голове его ход мыслей и чувства, сравнимые с хрупкостью пепла.       Когда он смотрел на меня, меня переполняла неуверенность моих действий, я не мог отделаться от мысли, что он всё видит, но молчит. В его глазах, отражался я сам со всеми моими отвратительными слабостями и грехами, мои недостатки были выставлены в них на показ. Глаза Тэхёна были похожи на глянцевое озеро, до того прозрачное и чистое, что в отражении ты видел собственную душу. Тэхён всегда смотрел на меня. Но его лишь взгляд выжигал и заставлял чертей прятаться глубже, скрести по стенкам сознания и бояться разоблачения.       Чонгук хотел быть таким как он, хотел разгадать его загадку, почему люди тянулись к нему. И почему он сам не протягивал им руку в ответ. Тэхён напоминал ему безучастный разум, всё понимающий, но наблюдавший молча и улыбавшийся милосердно. Он стал настолько одержим им, его образом, всем этим человеком. Чонгук хотел стать таким же, для него Ким Тэхён стал идолом, чей свет пронзил его тёмное сердце. И он желал его место и пьедестал в окружении света.       — Должно быть тяжело играть столько времени? Улыбаться, когда хочешь убить. Смеяться с тем, кому роешь яму.       Кончики пальцев проходятся по столу, чтобы прочувствовать холод стали. Когда он впервые встретился с Чонгуком он и не догадывался к какому исходу это принесёт. Намджун любезно привёл его в свою жизнь по юности, позволил стать его близким другом и познакомил с Тэхёном. Почему-то теперь неприятный осадок переплетён с этим слишком тесно. Осознание того, что он позволил кому-то вроде него, врагу, находиться рядом стало отвратительным. Отвратительной только то, что Чонгук был также близок и с Тэхёном, человеком, которого он так оберегал. Позволил ему улыбаться притворно и стать частью жизни Тэхёна. Джин считал его братом и наставником, членом семьи, он вырос на глазах у Чонгука, человека строившего козни за их спиной. Это заставляет подогревать гвозди внутри него и те с завидной охотой колят, впиваются глубже в плоть. Предательство всегда неприятно, оставаться в дураках — вдвойне. Бьёт по самолюбию молотком, что не он выбрал его, а он его.       Злит ещё больше противоречивость своих эмоций, когда он смотрит ему в лицо, такое же, каким он его помнит. Это был всё тот же Чон Чонгук, его друг, тренер тхэквондо, пытавшийся построить подобие обыденной жизни и… тот, кого он всегда толкал на кровь. Больно от предательства, как и того, что он и сам предал его, нет, скорей, что он думал и сожалел о собственном предательстве, когда оно уже было совершено вторым. Он настолько доверял ему, что потерял глаза где-то по пути.       — Знаешь… в первое время я не верил. Не хотел верить, ведь это было так абсурдно. Ведь это был ты, — язык прилипает к нёбу и он глотает тяжёлый ком, ведь ему придётся сделать это. — Были времена, когда мы с тобой были неразлучны, кажется, когда Джин был помладше и учился в младшей школе. Ты тренировал его и в шутку звал нас его родителями. Мы втроём тогда были действительно близки. Но теперь… — поджимает губы и хватает его за лицо, брови надломлены, выражение лица полно боли. — Как ты смеешь сейчас плакать, когда ты пытался убить этого ребёнка не один раз? Как ты смел тогда улыбаться и говорить так?       — Я хотел убить его ещё тогда, — это признание застывает вместе с тишиной здесь. Закрывает глаза, чтобы не смотреть на Намджуна. Закрывает не только глаза, но он не понимает почему слёзы продолжают течь. Даже если у него будут глаза холоднее льда, они будут таить от его горячей горечи. Горечи того, что он самый большой лжец. Проще доиграть эту роль блестяще до самого конца. — Я хотел убить тебя. Как жаль, что фениксы восстают из пепла, да? Отлично сыграно, мои аплодисменты, заставить поверить всех в твою смерть. Но… твоё сердце разве не разрывается от того, что ты заставил страдать Джина? — улыбается и хохочет приглушённо, смотря ему прямо в глаза. — Ты не знаешь, как сильно он страдал. Я знаю. Я видел его разбитым, на грани смерти. И какое же удовольствие доставляло напоминать ему о твоей смерти и видеть смятое сердце сквозь рёбра.       Затыкается и морщится от проникновения иглы, наблюдая за тем, как мутная жидкость вводится в вену. И он знает что это, как и то, что следует за этим, ведь сам не раз проводил такое.       — Как ты это называл? — отходит на пару шагов к столу, чтобы надеть перчатки. Вглядывается в идеально острый скальпель перед лицом. — Искуплением через боль? Боль — высшая степень возвышения. Так ты им говорил, проводя Линчи? — слышит, как за спиной Чонгук смеётся, запрокидывая голову и смотря на яркие прожекторы. Их искусственный свет слепит глаза, но он продолжает смотреть, ему кажется, что так теплей и свет вибрирует, от него исходил звук колоколов. Он знает, что началось действие опиатов. В голове продолжает звенеть звон, предметы перед глазами оставляют миражи.       Чонгук замедленно опускает глаза и видит перед собой Намджуна, ему хочется прикоснуться к нему, всего лишь лёгкое касание, почувствовать, что кожа под ним тёплая и живая. Он отчётливо помнит тот момент, как в упор смотрел вперёд, уверенно нажав на педаль газа со всей силой. И как распадался у обрыва и похоронил себя вместе с ним. Ему хотелось прыгнуть следом немедленно без раздумий.

Почему я не прыгнул?

      Потом задней мыслью понимает, что Чонган не позволил бы ему, как бы крепко не спал. Он никогда не позволял ему перейти эту грань к высокой опасности для жизни. У него эта функция крепко вбита, настроена слишком глубоко в системе. Ведь главной задачей была и остаётся выживание. Чонгуку только остаётся смириться и защищать их обоих, как бы неполноценно это не было. Чонгук проживал не свою жизнь, как и Чонган — они и не живут. Больше всего Чону хотелось убить их обоих.       — Ну, чего застыл? Ты разве не собирался начинать? — язык поддавался слабей и он не мог отделаться от чувства, что он плывёт на чём-то жидком. — Тебе озвучить подробную инструкцию по разделке? Ты ведь знаешь, я в этом большой знаток. Как бы я был не против провернуть это с малышом Джином… Мне кажется ему бы пришлось по вкусу. Скажи, Намджун, Джин ведь ещё не знает правду про своего любимого папу?       Лезвие вонзается в плоть и выбивает воздух, медленно опускает голову и видит торчащий из собственной плоти скальпель. Поднимает взгляд на Намджуна и качает головой.       — Придурок, я же так быстрей истеку кровью и умру, а тебе ведь это не нужно?       — Закрой свой рот. Эти знания уйдут вместе с твоими ошмётками под землю, — давит на скальпель и оставляет его в теле, чтобы избежать кровотечения.       — Может ли быть так, что в тот день Тэхёна видел не ты один? — видит, как Намджун застывает и заостряет слух, но не верит ему. — Возможно, он общался с кем-то ещё до этого? Бедный Джун-и, ты ведь не знаешь и части всего, что происходит вокруг тебя. Неприятно быть дураком? Как мило с твоей стороны было соврать Джину о смерти его матери, как и о его папуле. Вдруг всё, что ты видишь иллюзия? Ты не можешь в это поверить лишь потому, что это всё кажется слишком невероятным для твоего восприятия.       — Ты бредишь, на это жалко смотреть. Доигрываешь спектакль? Хватаешься за последние крупицы измазать мои глаза вазелином? Твои попытки даже не стоят жалости. Отвратительно.       — Можешь потешаться сколько влезет, но помяни мои предсмертные слова — когда всё произойдет, ты поймёшь о чём я. Хотя… твои остатки извилин вряд ли сложат пазл. Они закончат и с тобой, когда управлять станет сложней.       Намджун не воспринимает всерьёз ни один его бред, каждое слово из этих уст — ложь. По крайней мере, под действием опиума, чтобы он не скончался быстрей своего часа. Он знает, каким хорошим актёром был Фэн и больше не намерен попадать в его сети так безмозгло. Пусть плетёт сети вокруг него сколько хочет, Намджун видит его ложь насквозь. Эта ложь холодная как дно океана, лишённая человечности и чувств. Ложь жестока и сказана без капли сомнений.       Ким до последнего не хотел верить, ведь знал его, кажется, что вечность, но… кто же этот монстр перед ним, настолько легко меняющий свои маски? Этот монстр был готов действовать строго по плану и уничтожать людей, без сомнений покусился на его жизнь, того, с кем шутил и улыбался днями ранее. Его предают не раз и он сам предавал людей. Но… больно, когда это делают особенные люди. Сжимает руки и не хочет думать о том, что задумал ещё до того, как пришёл сюда.

Здесь и сейчас он убьёт Чон Чонгука, нет… Фэн Чонгана.

      — Твоя жизнь была лишь инструментом, какие ощущения по этому поводу? Какого это быть безжалостным ублюдком? — смотрит в глаза, в которые смотрел миллион раз и возникает желание выдавить их сейчас же. Намджун не видел в них абсолютно никаких изменений, они такие же, какими были всегда: не до конца уверенные, но твёрдые, в них всегда было непонятное сожаление и некая недосказанность. Такие глаза не могли быть у того, кого он должен сейчас убить.       — Ты разве не собирался линчевать меня? Советую поторопиться, иначе действие наркотиков закончится раньше и я умру от боли раньше времени, ты ведь хотел меня терзать вечность? По соображениям. Переборщишь и я умру от передозировки.       Чонгук говорит всё также, как бы он говорил это. Эта наставническая самодовольная манера и лицо, которое никак не воспринималось иначе, чем Чон Чонгук. Его роль казалась слишком реальной для Намджуна, даже то, как он подделывал едва заметный пусанский акцент, всё в нём было подстроено идеально. И Намджуна злит, злит до ужаса, что его одолевают сомнения и сильные эмоции. Злит то, что он слишком привязался к этому человеку, что не может сдвинуться с места и сделать то, что должен. Закрывает глаза и вспоминает голос отца: «не смей показывать свою слабость! Ты Ким Намджун, мой сын и один из наследников, ты не имеешь право на слабость, иначе ты не мой ребёнок».       Глава клана должен ставить семью в первостепенную очередь, даже выше себя. Традиции, долг, отречение от собственной свободы. Намджун чувствовал себя, скованным в толстые цепи. Но ему придётся, если понадобится, расшибётся, но должен выполнить, потопит свои чувства и выполнит свой долг, иначе всё потеряет, но в итоге он бы потерял себя.       Даже если ему придётся заплатить такую цену, в конечном итоге он давно не принадлежит себе. Смотря в зеркало, не узнаёт себя, возможно, это он провалился в зазеркалье. Поменялся местами с людоедом. Но откуда ему знать, что людоед — не он сам.       — Ох… — Чонгук надолго замолкает и начинает часто дышать, Намджун долго смотрит на выражение его лица, будто он терпит невыносимую боль, гораздо больше от небольшого ранения. — Я… чёрт, это из-за наркотиков… ты слишком расслабил мой контроль, — кажется, что он в отчаянии. Часто и глубоко дышит, грудь наливается потом и коротко, но быстро вздымается от судорожного дыхания. Намджун смотрел на его метания всё это время, казалось, что его кости ломаются изнутри — вот на что были похожи его отчаянные крики. Он видит, что Чонгук хочет что-то сказать, но не может, словно он лишился голоса, ему только оставалось открывать рот в попытках произнести что-либо. — Подойди ближе… — с трудом вырывается со рта, он не мог говорить громче положенного, его голос становился тише и тише, постепенно пропадая.       Намджун не может понять, что происходило. Вполне возможно он переборщил с дозировкой, но он уверен, что Чонгук не выглядел на эту дозу и говорил вполне ясно. Делает шаг вперёд, Чон начинает дышать чаще, тело начинает трясти и он бы упал, если бы не цепи. Его дрожащие губы шептали еле слышно, Ким смотрит на движение губ, пытаясь читать по губам, но не может разобрать. Подходит ближе и смотрит прямо в глаза, которые на мгновения показались слишком знакомыми, до абсурдной мысли, что он видел улыбку на них.       — Намджун… Я… — Чонгук шепчет, чтобы его могли слышать, но внезапно застывает и перестаёт дышать, широко раскрыв остекленевшие глаза.       Намджун вслушивается в тишину и находит своё отражение в этих пустых зрачках. Они действительно в мгновение ока внезапно опустели, из них исчезла некая духовная наполненность, там больше никого не было, по крайней мере, того, с кем он сейчас говорил. Пытается уловить дыхание, приближает и вслушивается, нащупывает пульс и… вскрикивает от острой боли, когда ему в лицо вцепились крепко зубы.       — Тварь! — пытается отцепить и рычит от боли, зубы продолжали вгрызаться. Нащупывает тот самый скальпель и вонзает ему в плечо и отскакивает назад, когда зубы разошлись от неожиданности.       Держится за мокрое место на лице и обезумев смотрит на то, как ему плюют его отгрызанную часть щеки. В этот момент в лабораторию заходит Джин вместе с Хосоком, который как раз удалялся за ним. Сокджин хмурится и наблюдает за окровавленными лицами обоих в помещении.       — Кто-то показал зубки? — подходит ближе и кивает Хосоку, чтобы тот помог с раной на лице. — Показал своё истинное лицо, с которого не сходит кровь. Как ты там говорил… — Чонган не успевает заметить, как он оказался перед ним. — Теперь ты чувствуешь боль? — вонзает глубже скальпель и ковыряет рану, смотря на широко раскрытые глаза напротив и улыбку с красными зубами. — Тебе ведь мало! Хочешь больше? Я очень щедрый сегодня, — если бы Чонган мог здраво соображать, то думал бы, что выражение лица Джина повторяет его собственное. Эта жажда в чёрных глазах, блеск ищет в нём пищу, как муки. Сокджин теперь чувствует себя живым только так, питаясь болью других.       Двое позади наблюдают болезненную картину, но не различают людей напротив. Джин обретший своё безумие и безумный Чонган, широко улыбавшийся в ответ на безумство. Чон клацает зубами и тянется к Джину, словно дразня и играясь, но не понимает, что теперь будут играть им. Хосок смотрит на брата, которому теперь нет никакого дела до него, если раньше он желал сожалений, то сейчас лишь жаждет поглощать. Чонган превратился в жестокое животное, сорвавшееся с цепи. Чонгук был его цепью и цепь сломалась после случая на обрыве. У Чонгана остались лишь вклиненные команды — убивать всех, чтобы выйти наружу. Хосок понимает его, как никто другой, ведь он такой же. Разница была лишь в том, что он прекрасно контролирует зверские инстинкты, ведь не прилагал к ним никаких эмоций с самого начала. Это всего лишь задание. Это выход.       — Помнится мне… ты хотел поиграть со мной? Сейчас самое время! — взгляд Джина не читаемый и каменный, уголки губ тянутся в маленькой улыбке. На нём сейчас была маска Кабуки.       — Так поиграем, малыш, — смеются и улыбаются шире, прищуренные глаза следят за эмоциями, пытаясь найти слабость в них, просочится сквозь трещины и забраться в голову. — Давай же! — нетерпеливо стучит зубами и кивает несколько раз головой. — Разбери меня как конструктор, я стану для тебя им! Отрывай мясо, можешь сожрать, если желаешь! Разрезай меня на кусочки, утоляй свои извращённые желания, но… Ты уверен, что хочешь зрителей? Твой папочка Намджун совсем не расстроится, что его любимый малыш Джин стал таким? А нравишься ли ты ему таким? — голос неравномерный и дрожит непонятно от чего, но проникает под кожу, пускает яд в воздух. Смеётся громко, почти кричит и резко застывает, улыбка слезает с него за секунду. Глаза мёртвые, как пластмасса. — Может убьёшь их всех?       — Ты слишком много болтаешь, ублюдок. Но ничего… это исправимо.       Сокджин берётся за скальпель и надрезает ему кожу, медленно срезая брови. Лицо Чонгана в разводах крови повсюду, падают на глаза, отчего белки красятся в красный. Рычит и прокусывает губы, чтобы потом брызнуть кровью в лицо Джину. Он закрывает глаза и проводит ладонью по лицу, размазывая с нечитаемым выражением лица. А Чонгану весело, улыбается кроваво и хохочет, чем сильней боль при движении мышц лица, тем громче смех.       Намджун придерживает повязку у лица и наблюдает за тем, как Джин медленно подходит к нему, почему-то он смотрит на его руки измазанные кровью, в глаза ему смотреть не хотелось. Джин смотрит, словно ждёт от него чего-то, его взгляд мог кусать, куда глубже и мысленно не оставлял после себя объедков. Намджун знает, скорей чувствует, что на месте Чонгана Джин хотел бы видеть его. Холодные пальцы касаются лица и оставляют красные отпечатки, словно желая запачкать сильней и сделать таким же, чтобы их лица были идентичны.       — Смотри и ощущай, Намджун, — шепчут в губы и поцелуй схож с отравой. Губы на вкус как подслащённая горечь, она токсична, въедается и отравляет постепенно, грозясь выжечь. Эта мягкость пронзает шипы до крови. Джин впивается пальцами ему в грудь, будто напоминая, что-то, что бьётся под ним — его. Как он желает это, как хочет вырезать и поглотить. Безумство поглощает с головой и оно заразительно, Намджун притягивает его ближе, желая получить больше этого странного чувства.       Их поцелуй становится с насыщенным вкусом ещё больше, когда они прокусывают губы до крови, она струится по подбородкам и размазывается по губам. Джин глотает их слюну вместе с кровью и поддаётся ближе, ещё ближе, чтобы знать. Знать то, что он принадлежит ему до сих пор. Дышать трудно, но он хотел задохнуться именно так, в этих руках и с этой кровью на языке. Джин настолько голоден до чувств, терзая мягкую плоть, абсурдность происходящего его не трогает, он привык к этим декорациям и сюжету. Болен неизлечимо и с каждым разом достигает новую глубину темноты дна. Не видит больше просвета, лишь тот оттенок чёрного, глубины который не существует в природе.       Намджун не отпускает его даже тогда, когда Джин рвёт его рубашку от нехватки кислорода. Их эмоции нечто иное. Это иной уровень, который они постигли. Близость, которую создали сами и дали ей название, нечто на уровне опасных инстинктов. То, о чём они никогда не будут говорить вслух и думать про себя. Они просто есть. Намджун заглядывает ему в глаза, в них читалось всё, как и то, что ему всегда будет недостаточно его, недостаточно владеть его душой, сердцем, разумом и телом. Сокджину нужно гораздо и гораздо больше. Он хочет саму жизнь и смерть, как и жизнь после. Безумная одержимость застелила глаза и проникла в вены, изменяя внутри многое. Это больше не…       Скальпель нагревается от тепла кожи. Сокджин накрывает руку Намджуна, от неё исходит холод. Хосок стоит в стороне в первом ряду зрительских мест и ему интересно. Интересно как развернется эта трагикомедия. Он видит в этом потенциал. Потенциал человеческой жестокости. Чем ещё бросят кормить публику. Сокджин занимательный юноша, юноша с бездной в глазах, которую он видел лишь у своего брата. В этом их схожесть и главное отличие, если у Чонгана она имела род вечного страха, то… У Джина она куда глубже и изощрённей.       — В первый раз мне выдаётся честь совершить этот ритуал, надеюсь, ты подскажешь мне верные шаги. Это не ниже ритуала, может, намного возвышенней. Я покажу тебе моё искусство боли. Принимай это с благословением и благодарностью, — слова вырываются из уст, словно оледеневший мёд — сладкий, но острый. Глаза с упоением смотрят на Чонгана и тот видит в них знакомую бездну, что когда-то овладела его разумом и телом.       Смеётся громко, смех этот отдаётся эхом по всем этажам и впитывается в кожу стоящих, как вода. Собственная кровь застилает глаза, иногда казалось, что у него кровавые слёзы.       — Давай же. Начинай меня разбирать на части и с каждым разом терять свои части, — голос на полтона ниже с хрипотцой от длительного смеха.       — Решил наговориться перед смертью? — подходит ближе и заглядывает в лицо, слишком близко и без капли страха.       — Ты будешь терять. Сколько бы ты не совершал убийств, ты каждый раз будешь терять части себя, даже тогда, когда можешь подумать, что тебе уже нечего терять. Кусок за кусочком лишишься себя и это будет продолжаться вечность. Думаешь настигнет пустота? Эта пустота пугает тебя? Ты ведь чувствуешь её сейчас? Она стоит прямо за твоей спиной с всегда радушными объятиями. Эта кровь никогда не наполнит тебя, сколько бы не испивал, ты только подкармливаешь пустоту. Наполняешь дырявый ковш и надеешься на успокоение? Ты просто мелкий выродок, который хочет выпустить свою боль, делая боль другим, не так ли? Утешаешь себя, любуешься и лелеешь свой нарциссизм. Нравится тебе твое новое личико? Ты ведь хочешь умереть, убивая себя таким образом. Тебе чертовски страшно. Но ты боишься не людей и не мира, ты боишься себя…       Звенящая тишина затянулась, она настигла того, что разрезала бумагу без капли шороха. Сокджин с нечитаемым выражением лица смотрит на него, на его мерзкую улыбку и выжигавшие зрачки.       — Я убью тебя. Как ещё овце выжить среди волков и лис? Остаётся лишь надеть шкуру. И этой шкурой станешь ты.