24 Августа

В этот же день мама заставила меня, хоть я и чувствовал себя прекрасно в этой мягкой больничной пижаме, переодеться в мою повседневную одежду: темно-синие джинсы и белую рубашку, застегнутую строго на все пуговицы. Я вообще очень люблю белый цвет. Он напоминает мне о чем-то далеком, о забытом, но таком родном… влияет на меня успокоительно. Мама, пока мы шли в другое отделение, постоянно спрашивала меня, все ли в порядке, как у меня самочувствие. Так как меня отсоединили от маски и аппарата искусственного снабжения кислородом, мои легкие вдруг значительно потяжелели, настроение испортилось еще сильнее. Ингалятор врач вручил мне сразу же, как мы вышли из палаты, но мама его забрала, держа наготове в кармане пальто. Видимо, хотела остро ощутить свою возможность как-то помочь мне, чего совсем не чувствовала последние годы. Больница показалась мне невероятно большим зданием, ведь я никогда раньше не был ни в одной из них. Когда, наконец, мы разобрались с очередью и справками, мы смогли пройти к психологу. На большом кресле, перед маленьким журнальным столиком сидел средних лет мужчина с видом бодрого человека, но его глаза говорили об обратном. Почему эти люди, врачи, такие одинаковые? Уже за такое короткое время, пока ходил в этих стенах, я увидел столько таких глаз, столько усталости под масками желания помочь. Но было тут и много молодых, только что окончивших институты людей. На их лицах отражалась смесь нетерпения, энергичности и много разнообразия эмоций и чувств. Мужчина кротко улыбнулся мне. Хотя бы этот мимический жест не сквозил усталостью. Он движением руки пригласил меня сесть напротив него, а маме указал на место рядом с собой. — И так, — он принял от мамы справки и направление. — Август Айнзам. С этого вступления он начал расспрашивать меня и мою маму про наши с ней отношения, про ее отношения с моим отцом, о моем взаимодействии с общественностью, но, когда дело дошло до лично моих переживаний, доктор попросил маму оставить нас наедине, чтобы, как он выразился, меня не сковывало ее присутствие. Мама нехотя, через силу, но все же вышла. На его вопросы я отвечал очень кратко и без особого удовольствия. Не привык. Постепенно этот человек удалялся все дальше от поверхности моей истории, моей замкнутости, затрагивая все больше тем, которые заставляли меня молчать. Я не знал, как все это объяснить. Как объяснить всю эту кашу и мешанину моего восприятия, моих мыслей, моего мнения, моих страхов… ведь я сам не знал ничего из этого. Все это было просто во мне, и я не умею это вытаскивать наружу и показывать людям с мертвыми глазами. — Может, есть какие-то особенно тяжелые воспоминания из твоего детства? — все пытался пробиться мужчина, но я прекрасно видел, что ему это порядком надоело. Я видел, что вместо заметок он водит бессмысленные символы, кружки на бумаге. — Нет. Такого я не помню. — коротко ответил я. Почему он не пытается помочь мне? Не то, чтобы я ждал от него этого. Но это же его работа, а он водит кружочки на бумаге, совершенно перестав задавать нужные вопросы, которые могли бы раскрепостить меня. Или это в порядке вещей? Психолог вздохнул и посмотрел на время. — Август, если ты не будешь стараться взаимодействовать со мной, то я не смогу помочь тебе. — он уставился на меня своими холодными глазами, выжидая. В ответ я лишь промолчал. Я ничего не могу с собой поделать. Не могу сказать, что я не хотел. У меня развилась болезнь, поэтому, конечно, я хочу и стараюсь сделать все возможное, чтобы вылечиться или хотя бы узнать причину ее возникновения. Но я просто не могу. Или этот человек задает не те вопросы, или мои внутренности слишком плотно закрыты. Мужчина встал, вышел из кабинета, вернулся с моей мамой. Бросив на журнальный столик свои записи с сеанса, он заговорил с мамой. Я был прав. Взглянув на конспект психолога, я увидел лишь совсем немного размашистого наклонного почерка, а всем остальным оказались чистого рода каракули. — Я ничем не могу помочь, он не поддается. — донеслись до меня слова мужчины. Мама одарила меня укоризненным взглядом. — Могу только дать направление к более глубоко копающему специалисту… — Спасибо большое. — перебила его мама, взяла из его рук направление и вместе со мной вышла из кабинета. — Никак? — только лишь спросила она, обеспокоено глядя на меня. Все то же находилось в глубине ее глаз. Я ничего не могу поделать. Я прекрасно знаю, что она любит меня, но этот холодок в глазах не давал мне покоя. — Никак. Направление указывала проконсультироваться с психодиагностом, который будет уже рассматривать способы не только выявления причины астмы, но и ее лечения. — - А какая дата? — поинтересовался я, пытаясь перевести этот врачебный почерк. — Ммм, — для мамы это тоже оказалось сложным. — у нас есть два дня. Но на этом наше путешествие по больнице не закончилось. Мама решила наведаться к главному врачу и узнать, чем еще можно мне помочь. Она настолько упрямо и настойчиво давила на женщину в летах, что той пришлось переменить дату сеанса с психодиагностом на завтра. Мама всегда умела плодотворно и мощно пользоваться своим напором. Домой мы приехали усталыми. С моего пробуждения прошло совсем немного времени, а я уже совсем вымотался. Казалось, что с первого приступа утекли недели, а то и месяцы. И за эти «месяцы» я впервые увидел собственное лицо, когда перед сном чистил зубы перед зеркалом: иссиня-черная копна волос, с почти закрывающей глаза челкой, синие бездонные глаза, худое лицо, бледно-лиловые синяки под глазами, тонкое тело, которое напоминало отцу богомола палочника. Я долго смотрел на себя. Точнее, в свои глаза. В голове моей в этот момент никаких мыслей не имелось, я тупо уставился в свои собственные глаза, пиля отражение широко раскрытым взглядом. Я не понимаю, почему мои собственные глаза так сильно отличаются от глаз других людей. Или мне только кажется… Словно Нарцисс, я простоял какое-то время, пока меня не позвал отец. — Август, все в порядке? — раздался его низкий голос. Даже тогда, когда он хотел говорить ласково, его голос звучал низко и грубо. Но это был просто мой отец, он по-другому не умеет, а я уже привык к этому и ценил его старания. Отец мой человек открытый и простой, сильный морально и физически. Крупный мужчина, глава семьи, любящий муж и отец. Своим телосложением и глазами я пошел в мать, а цвет волос мне передался от отца. У матери же были русые волосы. Я вышел из ванной. На кухне мама уже приготовила ужин, отец помогал ей накрывать на стол, а мой ингалятор все лежал у мамы в кармане, только теперь уже в кармане ее домашнего свитера. Было бы лучше, если бы я привыкал к ингалятору, к его постоянному присутствию где-то рядом на случай приступа, но я не мог забрать его у мамы. Для нее это было очень важно. Мы вместе сели за стол. Обычно мы делимся чем-то за едой, разговаривали, иногда папа слегка давился, а мама на всякий случай била его по спине, а потом они оба заливались детским смехом, а я вместе с ними. — Как на работе? — спросила мама у мужа. Видимо, от их ссоры не осталось и следа. Я был искренне рад этому. — Как обычно. — он пожал массивными плечами. — Я взял небольшой отпуск на неделю. — Правда? — эта новость обрадовала и меня и маму. В стенах нашего дома ее взгляд согрелся, я уже не видел там, в глубине ее темно-синих глаз холод. Может быть, это все из-за освещения… — А как у вас дела? — поинтересовался отец, намекая на дела в больнице. Это его качество характера, которое так мне нравилось-делать вид, будто что-то плохое, уже прошедшее, и вовсе не существовало. Он не возвращался к темноте, которая тонуло в прошлом, он не копал эту тему в голове и в разговоре. Мне всегда хотелось обладать этой чертой. Мама уже рассказала во всех подробностях мужу, как все прошло, но он хотел услышать сейчас именно меня. — После того, как я проснулся, нас отправили к психологу. — начал я, отложив вилку. — Но он копал в совсем ином направлении… хотя, казалось бы, задавал нужные вопросы. — Врач сказал, что Август сам не хотел ничего говорить. — добавила мама. В ее голосе звучала задумчивость. Я не понял, к чему именно направлены ее раздумья. — Я отвечал кратко. — пожал плечами. — По-другому не умею, поэтому меня направили к психодиагносту. — Даже такой врач есть? — удивился отец. Его тарелка оказалась уже пустой, и мама встала наложить ему добавки. — Оказывается. — я сам приступил к еде. Я мог ожидать самого худшего, что атмосфера здесь будет максимально подавленной, но все оказалось гораздо лучше. Лучше, чем могло быть. Мы разговаривали веселее обычного, хоть и случилось у нас… такое дело. Мы долго еще сидели за столом, переговариваясь обо все на свете и ни о чем вообще одновременно, так что, когда мы закончили семейный вечер, мне оставалось только уйти в свою комнату, пожелав родителям спокойной ночи, и поддаться крепкому сну.