24 Августа

Я не успел и уснуть толком-то, как меня разбудил отец, теребя по плечу. Нужно было ехать. Быстро поев, умывшись, одевшись, мы вышли и отправились на машине в путь. Интернат находился где-то далеко за городом, как объяснился отец. Мы ехали долго, я успел сто раз выспаться и проснуться от громких гудков автомобилей, застоявшихся в пробке. Салон машины медленно, будто щупальцами осьминога-убийцы, наполнялся выхлопными газами, из-за чего мне стало трудно дышать. Конечно, приступ тут как тут, но успел его предотвратить. Какая это пустяковая вещь, если так посмотреть… Пробка двинулась перед перекрестком шоссе, и мы вместе с ней. Машины начали быстро и оперативно разъезжаться вправо, влево, прямо. Мы отправились влево, где маленький, еле заметный, покрашенный в кислотно-зеленый дорожный указатель гласил: «Интернат-больница им. Шацсбергера». — А ведь фамилия у психодиагноста Гаст. — вслух поделился я, опустив окно, чтобы проветрить салон прохладным ветром и воздухом, избавленным от большого количества выхлопных газов. Отец пожал плечами. — Может, ее девичья фамилия и есть Шацсбергер. — Я не увидел на ее руках обручального кольца. — не то, чтобы меня волновало это, но мне было скучно, а читать в машине было невозможно. — Может, забыла дома, когда руки мыла или что-то подобное… Отец не знал, что ответить и промолчал, вновь пожав большими плечами. Я отвернулся к окну. Что заставляет людей идти на такую работу? Зная, что придется сталкиваться не с обыкновенными больными, например, гриппом или простудой… Здесь приходится вникать в проблему каждого человека, копать глубоко-глубоко. Так что же в этом привлекательного? Возиться со взрослыми людьми, ведущими себя, как малые недоразвитые дети. Или это я такой черствый? Минуя километра еще четыре-пять по пустой прямой дороге, между высохшими желтыми полосками полей, мы остановились у ворот большой огороженной территории, в центре которой красовался статный и старинный то ли особняк, то ли обычный дом былого времени. Я не мог его разглядеть из-за спустившихся на землю сумерек. В темноте между неясными очертаниями здания сияли огни окон теплым желтоватым светом. Меня пробивала зевота и сонливость. Пока отец вышел из машины и обратился к домофону, прикрепленному к одной из колонн, я осматривал окна в темноте, пытаясь понять, что в них происходит. Я ожидал, что хоть на некоторых окнах будут видны вертикальные полоски решеток или чего подобного. Но я видел лишь в пятнашках света силуэты занавесок, растений, поставленных на подоконник. Особого доверия эта махина мне не внушала, хоть я и ожидал увидеть совсем унылую картину. Отец постучал по окну, я вздрогнул и отвлекся от изучения дома. Отец жестом пригласил меня выйти. Снаружи было прохладно, по телу рассыпались мурашки, я поёжился. Воздух быстрым потоком забился в мои легкие оставляя после себя свободную свежесть и прохладу. Я слышал только шелест листвы, звук мотора и голос отца. — Ну, что? — спросил он у меня, похлопав по плечу. Его уставшие темные глаза смотрели на меня в упор, как отец всегда делал. Цеплялся за меня взглядом, будто боялся потерять. — Пойдем? Его слова сопроводились тихим лязганьем металлических ворот, которые с толчком распахнулись. Прежде, чем мы успели использовать звонок у парадного входа, дверь отворилась перед нашими носами. Серьезного вида мужчина с острыми чертами лица, с огненно-рыжими волосами и с непроницаемыми щёлочками изумрудных глаз предстал пред нами, одетый в строгий черный костюм. Он быстро оглядел нас взглядом и жестом пригласил войти в светлую гостиную в шоколадных тонах. Обстановка была далеко не самой новой, мебель выглядела потертой и старинной. Темно зеленые обои на стенах в некоторых места чуть вздулись, а под ногами тихо скрипел дощатый пол. Мужчина не представился и молча повел нас за собой по мягко освещенным коридорам, со стен которых на нас смотрели серьезные лица каких-то фрау и господ далекого времени. Поднялись по узкой винтовой лестнице из дерева, которая стояла перед небольшим коридором с тремя дверями, на которой висели таблички с разными именами. Мы прошли через еще один коридор, который был оснащен только голубыми обоями на стенах, оставляя узкий проход пустым. По бокам этого коридора, напротив больших и широких окон располагалось три двери, но мы остановились в самом конце, когда подошли к окончанию коридора, к тупику с дверью. На табличке висела надпись: «Август Айнзайм». Это, должно быть, моя комната. Сопровождающий нас отпер дверь ключом и отворил ее перед нами. Но прежде чем мы вошли, мужчина жестом показал нам снять обувь. Мои «хоромы» являли собой небольшую комнатку размером девять на девять, где умещалось только односпальная кровать у большого окна, заправленная белым пастельным бельем, да письменный стол с лампой в углу, стул к нему. На полу по всей площади расстилался бордовый ковер, будто поле цветов, усеянное кровью, а голые стены были выкрашены в темно-зеленый цвет. Я же ожидал вид больницы или поликлиники с белоснежными стенами и подавляюще пустынными холодными коридорами. Мое приятное удивление усилилось, когда я коснулся босыми ногами (носки тоже нужно было снять) самой мягчайшей поверхности, с которой я когда-либо встречался. Захотелось упасть на это бордовое поле цветов и заснуть. Мужчина указал рукой на комод за со стороны двери, который я не заметил, и удалился. На комоде лежала записка. — Неплохо у тебя тут. — удовлетворенно закивал отец, хлопая по кровати, проверяя на мягкость. Я кивнул, читая записку, на которой торопливым наклонным почерком врача было написано: «Мне нужно закончить кое-какую работу в городе. Мистер Даменг, тот молчаливый мужчина, который вас встретил, поможет вам. Распакуйте вещи. К вам должна будет зайти медсестра мисс Кларэнс, она поможет вам разобраться с некоторыми бумажными делами. Я приеду к утру.» Подпись: Доктор Гаст. — Что там? — отец встал у меня за спиной, читая через плечо записку. — Вот и хорошо. — еще один удовлетворенный кивок. — Тебе нравится комната? — Да. — я еще раз ее оглядел. — Очень. Как и писала в своей записке доктор Гаст, через несколько минут в комнату постучалась низенькая с округленными формами женщина в светло-голубом платье. Ее маленькие черные глаза выглядели простодушно добрыми, чем-то даже напоминали глаза отца. Лет ей, по моим меркам, около тридцати пяти или семи, о чем говорили ее четкие линии мимических морщин в уголках глаз и на лбу. Мисс Кларэнс громким звучным голосом говорила с отцом насчет документов, пока я прильнул лицом к стеклу окна, вглядываясь в темноту. Наверное, мы окружены лесом… Ощущение, будто эта лесная крепость обступала меня со всех сторон, нагоняя тоску. Я почувствовал себя пленным зверем в клетке зоопарка. Мисс Кларэнс показала мне где находится туалет с ванной, находившиеся как раз в этом же коридоре, через дверь от меня. — У нас уже был отбой, поэтому, Август, прими душ и ложись спать, а мы с твоим отцом обсудим твое дальнейшее пребывание здесь. Подъем в половину девятого. — она разговаривала со мной, будто я ребенок десяти лет. Это очень раздражающий факт, поэтому я остался в гордом молчании, пока не пришло время прощаться с отцом. — Август, — его лицо представляло выражения человека, который выполнил свою миссию и готов уже уйти в отставку. Он ободряюще положил свою ручищу мне на плечо. — подстригись. — и довольно заулыбался. Я тоже не сдержался, и мои губы растянулись сами собой. Это было легким прощание на долгое время, которое не тяготило нас обоих. Я был благодарен, что отец выбрал именно этот путь. Он и мисс Кларэнс вышли. Некоторое время я, вернувшись к окну, у которого отсутствовали шторы, простоял, пытаясь разглядеть хоть какие-то очертания, но ночная темень накрыла все своим плотным пледом, через который пробивался лишь смутный контур плотной листвы высоких деревьев. Помывшись в маленькой душевой кабинке, я, как мне и было сказано, улегся на жесткую кровать и провалился в сон.