24 Августа

ГЛАВА 7 Мы поднялись на третий этаж, где располагалась комната, в которой нас уже ждала доктор Гаст. Комната оказал небольшого размера, в ней умещались только круглый стол с семью стульями и доской для мела на деревянной стене. Доктор Гаст сидела за столом спиной к доске, раскладывая перед собой канцелярию: простые карандаши, ручки, ластики и линейки. Она улыбнулась нам. Я подождал, пока остальные займут свои места во избежание конфликтных ситуаций. Марк и Вибек оставили мне место между друг другом, куда я и был приглашен сесть. Пока доктор Гаст раздавала нам канцелярские принадлежности, я рассматривал своих одногрупников: Вибек, Марк, девушка с повязкой на глазу, одетая во все черное, блондин в синем свитере без особых внешних особенностей, Альбертина и ее собеседник в смирительной рубашке. Сам урок ничего особенного собой не представляет. Единственное, что меня удивило, так это то, что, например, Вибек и парень в синем свитере кажутся младше, чем остальные в группе, но изучаем мы один и тот же материал. Когда по окончанию занятия мы вышли из комнаты, я задал этот вопрос Марку. — Так получается, что здесь материал проходится быстрее, чем в обычных школах. — принялся рассказывать тот, когда мы направлялись к следующему пункту назначения: второй этаж, красный коридор, малая гостиная. — Вибек и Аарон, — он указал на идущего впереди нас парня в синем свитере. — уже довольно долго здесь, поэтому они успели дойти до нашего уровня. — Неплохо. — просто ответил я. Хорошая новость. — Кстати, — раздался голос рядом идущей Вибек. — Альбертина здесь дольше всех. Она здесь уже четыре или даже пять лет. Я удивился. Почему они находятся здесь так долго? Я думал, что этот санаторий на несколько месяцев, максимум — на год. Это же оздоровительное учреждение, а не интернат или больница… Это как раз именно и интернат! Надеюсь, меня не оставят здесь на столько… Но все-таки, почему Альбертина здесь так долго? Понятно, что у нее болезнь и, видимо, достаточно тяжелая, но почему ее не положат в больницу для более интенсивного лечения? В моей голове промелькнул дорожный указатель кислотно-зеленого цвета и то, что на нем было написано. «Интернат-БОЛЬНИЦА им. Шацсбергера»! Мне стало страшно. Если у Вибек психологический нервоз, из-за чего она разрушает саму себя… (Я кинул взгляд на ее губы и руки: красное месиво. Трудно представить, какими они были бы, если бы не Марк.)…настолько сильно, а она здесь давно, тогда, что твориться с Альбертиной? Насколько с ней все плохо, если ее держат здесь уже более четырех лет? Я размышлял над этим всю литературу и физику. Нужно будет задать этот вопрос доктору Гаст. Жутко. Следующим уроком у нас арт-терапия. На втором этаже мы пришли к большому залу, как его назвала Вибек. В ней стояли один письменный стол у окна, семь стульев с мольбертами. За столом сидела худощавая женщина с тугим пучком седых волос на затылке, одетая в докторский белый халат. Она говорила громко и резко, отчего у меня в ушах звенело. В глазах, спрятанных за квадратными очками таился арктический холод, прикрытый профессиональным взглядом. — Дети, — с места начала она, постучав по столу ручкой, дабы наш гул затих. — сегодня вы будете рисовать не то, что вам придет в голову. Я поставлю вам определенные рамки. Вы должны нарисовать то, чего боитесь. Свои страхи. Всем ясно? Дети закивали и сразу же приступили к заданию. А я сидел и тупо сверлил свой пустой лист взглядом. Нужно изобразить фобию или просто страх? Поразмышляв над этим еще минуту, я уверенно взял в руки кисть, окунул ее в черную краску и принялся рисовать, хотя этим делом я никогда раньше не занимался. Мне нужно выбирать средство выражения именно так, чтобы его могли понять? Или что? Рисовать именно так, как мне лучше? Я выбрал второй вариант. — Ты боишься темноты, Август? — сзади стояла, как мне поведал перед арт-терапией Марк, миссис Мэрлисс и рассматривала мое творение. Я только сейчас заметил в ее речи еле заметный грубый акцент. На моем листе не было ничего. Я полностью закрасил его в черный. — Нет. — я медленно покачал головой. — Тогда, что это? — холодный голос преподавателя прозвучал слегка раздражительно. Я замялся. Если бы я попытался объяснить, получилось бы тоже самое, что и на приеме у доктора Гаст, поэтому я промолчал. — Это внутренняя тьма, да? — раздался голос сзади. Я повернул голову. Прямо сзади меня сидела Альбертина. Кисть в ее руках была измазана черной краской. Миссис Мэрлисс тоже повернулась, но старательно смотрела на ноги Альбертины. Но я забыл, что делать этого не стоит, и снова посмотрел ей в глаза. Внутри как будто все скрутилось. Совсем не больно, скорее щекотно. — Не твоя собственная, а чужая. — кивнул я, смотря ей в глаза. Мне было интересно, что у нее на холсте, но даже после окончания арт-терапии, когда мы сдали свои рисунки и выходили из зала, я не мог заставить себя повернуться. С этого урока и во все последующие дни я мельком наблюдал за ней. Понятия не имею, зачем именно и для чего, но я просто изучал ее движения, ее поведение, если можно так выразиться. За тем, как она следит за действиями одногруппников, ожидая, когда ее выполненное задание проверят, как она разговаривает с тем парнем азиатской внешности, имя которого Чон, смотрящий в глаза Альбертины без всякого страха. Я старался не делать этого открыто, чтобы люди чего дурного не подумали… Странное ощущение, но мне было интересно. Прошла ровно неделя с моего приезда, и я успел многое узнать об этом месте и его обитателях. Этот дом действительно старый и, как я прикинул ранее, ему лет семьдесят. В старых стенах провели электричество и газ для более комфортного жития. Комнат здесь было очень много, около двадцати, может и больше. Целых четыре этажа и пять основных коридоров: зеленый, в котором было четыре комнаты, где жили Вибек, Аарон и еще два человека, с которыми мне пока не довелось познакомится; синий коридор с тремя комнатами (не считая ванной), где жил только я; красный коридор, в котором находились малая гостиная, где проходили уроки литературы и истории, две комнаты, где жили дети, с которыми у меня не было пока возможности познакомится лично; главный коридор на четвертом этаже, где размещались комнаты и кабинеты некоторых преподавателей, а за ним следовал белый коридор, где за тяжелой дверью жили все остальные ученики. В последнем селят детей, как рассказывал Марк, тяжело больных, которые, например, могут в состоянии сна навредить либо себе, либо окружающим. Там же жил он сам. Наружность дома я смог рассмотреть на второй день своего пребывания, когда нас отправили на часовую прогулку. Как и внутри, дом был старым и источал некую древность, создавая впечатление пыльной, но живой коробки. Территория больницы была огорожена помимо забора, стеной соснового леса, который в некоторых места слегка вторгался через ограду на территорию, отведенную для часовых прогулок. Природа в этом месте дышала легкостью и расслаблением, действуя на меня убаюкивающим эффектом, из-за чего я один раз уснул, сидя под особенно толстой сосной с книгой в руках. Тогда меня разбудила Альбертина. Это, кстати, первый раз, когда нас не разделяло расстояние меньше метра. Вблизи ее глаза были еще пронзительнее, но в них я заметил еще что-то, чего не видел на большем расстоянии, и чего я пока не могу расшифровать. Сама же Альбертина во время прогулок всегда была только в сопровождении кого-либо из сиделок, как и все те, кто наблюдались под клеймом «тяжело больной». Персонал больницы имени Шецсбергера был довольно разнообразным, нежели в моем первоначальном представлении. Кроме мисс Кларэнс было еще две кухарки, помогающие по хозяйственным делам, а также три сиделки, няни, как вам угодно, которые в обязательном порядке присутствуют на прогулках и различных мероприятиях — совместный просмотр фильма в большой гостиной на первом этаже перед сном, время настольных игр и тому подобное. Так же мистер Даменг — тот человек, который встретил нас в день нашего приезда. Он немой, поэтому та шутка доктора Гаст, которая прозвучала на завтраке в мой первый учебный день, встретилась смешками. Он помогал всем сразу: на кухне, няням, учителям, оказывал медицинскую помощь. Так же здесь было два врача. Доктор Гаст, конечно же, и мистер Даминг. Последний являлся терапевтом, и в случае чего, нас отправляли к нему. Например, к нему часто ходила Вибек, об этом я знаю именно из ее же уст. За все это небольшое время я узнал о лечащихся здесь довольно немного. Точнее о том, чем они больны. Марк, например, страдает кошмарами. «Было бы слишком просто, — ухмыльнулся он тогда. — если бы они были только по ночам. Иногда кошмары появляются наяву и тогда начинается веселье!». В эти моменты Марк мог сделать все, что угодно. Вибек рассказывала, что однажды на уроке биологии он пытался выцарапать себе глаза. Именно из-за этого к рукавам и спине его синей рубашки прикреплены крючки смирительной рубашки, которых я не заметил ранее. Так же поэтому он живет в белом коридоре, где комнаты обшиты мягкой тканью, как и положено в банальных фильмах про психбольницы. Мои предположения на счет дел Вибек подтвердились. Из-за постоянного психологического напряжения это и происходит. Начиналось все с того, что она невольно дергала ногой, как часто делают и обычные люди. Тоже самое, например, что грызть ручку, только в намного более серьезной форме. Еще я узнал про Чона. Я заметил, что он напрямую смотрит в глаза Альбертины, хоть Марк и говорил, что этого никто не делает, на что Аарон, который сидел близко ко мне на арт-терапии, ответил: «У Чона нереальные глюки». Подробнее мне пришлось узнавать у доктора Гаст, когда перед отбоем я зашел к ней в кабинет в главном коридоре. Она сидела за большим письменным столом, усеянным множеством папок и листков. — Чон? — на мой вопрос она улыбнулась, взяв в руках одну из папок. — У него сильные визуальные галлюцинации. Настолько сильные, что он видит весь мир совершенно иначе. И они постоянные. Мы никак не смогли выявить причину их зарождения и способ излечения, поэтому лишь помогли ему окончательно принять это, позволить ему привыкнуть и перестать чувствовать дискомфорт. Я молчал. Хотя она и сделала акцент на последних словах, давая понять, что закончила речь, я молчал. Что-то мне подсказывало, что она все равно продолжит, стоит проявить хоть немного терпения. — Знаешь, — небольшая пауза. — это не просто галлюцинации. Чон видит нутро людей, что нередко помогало мне в работе. — она говорила с улыбкой. — Это то, что он рисует? — поинтересовался я. Я несколько раз видел его картины, получившиеся после арт-терапии. В них можно было различить человеческие фигуры, но я не мог осмелится спросить его разрешения на более подробное рассмотрение. — Он рисует свои галлюцинации? — продолжил я. — Да. — доктор Гаст что-то записала в своей папке. — Он очень хорош в рисовании. Чон нарисовал каждого из вас. Странно слышать, что я часть чего-то вроде «вас». — Ты видел? — спросила она. — Пару картин, но не смог рассмотреть их настолько хорошо, чтобы различить человека. — было моим ответом. Его работы представляли собой разнообразное месиво из множества узоров, линий, волн и так далее. Если вспоминать мои рисунки, то казалось, что мой мир пуст и однообразен. — Попроси его. Ему нравится делиться своими творениями с теми, кого он изобразил. — доктор посмотрела на наручные часы и велела мне идти спать. Нужно было еще расспросить про Альбертину, но я не смог преодолеть странное смущение, которым сопровождались попытки узнать у кого-либо об этом. Пока что на этом мои познания в здешних проблемах заканчивались, ибо пищи для ночных размышлений мне хватало уже с лихвой. Это место и эти люди в сумме производили странные смешанные впечатления. Мне было порой и жутко находится в своей комнате, когда я однажды услышал громкий пронзительный крик с четвертого этажа, и что-то подсказывало мне, что дела происходят в белом коридоре, в одной из обшитых тканью комнат. Страшно, когда-либо Аарон начинал бегать по комнате, и его укладывали на пол, пока он не переставал трястись и испускать пену, либо Марк, уставившись в одну точку сквозь материю этой реальности, погружаясь в свои кошмары, забивался в угол комнаты, неистово дрожа. Я чувствовал радость, видя, как остальные дети старательно пытаются помочь страдавшим. Иногда страдавшим оказывался я. Это было раза три, когда я судорожно ронял ингалятор во время приступа, и он куда-то укатывался, а я не мог найти его из-за обступавшей меня темноты. Тогда я слышал, что все повыскакивали со своих мест и принимались разбрасывать мебель и прочие предметы, чтобы найти ингалятор. Когда на приеме у доктора Гаст (эти приемы проходят каждое воскресенье) меня спросили, что я чувствую в конце своей первой недели в больнице-интернате им. Шацсбергера, я уверенно ответил, что это место, этот дом и эти люди не вызывают у меня желания уехать. Это все, что я мог бы и хотел бы сказать. После приема доктор Гаст отправила меня в свою комнату, готовиться ко сну. Уложившись в кровать, я внезапно вспомнил, что ни разу в моей памяти не возникло и мысли о родителях. А лишь каких-то семь дней назад именно эти два человека были для меня всем миром. «Нужно будет позвонить им завтра.» — с этой мыслью я, устроившись поудобнее в складках большого одеяла, погрузился в сон.