24 Августа

Я висел вверх ногами, а в глаза врезался резкий белый свет. Оглянувшись, я увидел вокруг бесконечное белое пространство, границы которого не было видно из-за падающих откуда-то сверху белоснежных перьев. Я посмотрел вниз, туда, где ожидал увидеть пол, куда меня тянула сила тяжести, но ничего, кроме белого снега я не увидел. Двигаться я не могу, мои конечности были связаны чем-то мягким, напоминавшем текстурой шелк. Посмотрев в сторону собственных ног, то есть туда, где должны быть потолок и небо, пред моими глазами предстала такая картина: одетые в бордово-кровавые одежды ангелы вырывали от собственных белоснежных крыльев перья и бросали их парящими горстками. Лица ангелов приняли отчетливые очертания, поэтому я смог точно отличить двенадцать кроваво-красные фигур. Надо мной, далеко в облаках парили люди, с которыми я провел свою первую недели в интернат-больнице имени Шацсбергера. Начиная с самых маленьких и невзрачных фигур людей, с которыми я еще не имел честь познакомится лично, шли по увеличению: Аарон в одеянии какого-нибудь персидского царя со звенящими на ветерке, создаваемом взмахом крыльев изысканными цепочками и длинными серьгами из благородного серебра; Ивонет в свободном шелковом платье, будто снятого с героинь картин времен Леонардо да Винчи, а ее левый глаз, в обычной реальности который прикрыт простой белой повязкой, здесь отсутствовала вообще, из-за чего я смог рассмотреть то, чего не видел (и не увидел бы) — черную дыру. За ними находились фигуры намного больше: Вибек в одеждах, напоминающих наряд греческой богини Афины, потом Марк, схожий с молодым Аполлоном… все здесь напоминало мир, живущий под небесами священного Олимпа… Самая большая фигура представляла собой Альбертину в образе царицы древних времен с лицом, выражающим смиренность и царскую снисходительность. Но, увы, ее глаза закрывали чьи-то руки. Позади Альбертины стоял Чон с повязкой на глазах. Скорее, он не стоял позади Альбертины, его голова являлась частью ее шеи. От последнего я содрогнулся, из-за чего колоссы наклонились ко мне, и я смог увидеть, что ту шелковую нить, что связывала меня по рукам и ногам, держала красная рука Марка. Двенадцать богов начали перешептываться между собой, но пристально и сурово глядя на меня. А тем временем я, висящий на веревке, словно копченая селёдка ничего не чувствовал. Совершенно ничего. На этот раз я ясно понимаю, что это лишь сон. Развитие событий меня сейчас мало волновало, ведь я подумал, мол, почему мне все это сниться. Почему мой мозг и мое воображение не могут отдохнуть хотя бы ночью? Во сне мои чувства усилились, отчего все вокруг почернело и принялось прожигаться, словно старая бумага, которую поднесли к пламени свечи. Но горело не все вокруг, как оказалось в следующий миг, а горел я. Но вместо боли и пламени на своем теле я чувствовал ледяной холод, который медленно пробирался под кожу, к костям, потом к внутренностям, к сердцу… Я проснулся, резко поменяв лежачее положения на сидячее. Меня колотила дрожь, в комнате было невероятно холодно. Отдышавшись, я заметил нараспашку открытое окно. Ветер заставлял оконную раму с тихим стуком ударяться о стену. Это начинает приобретать некую постоянность… Это не второй сон, который посещал меня ночью. Подобное этому и тому, что снилось мне в первую ночь моего здесь пребывания, происходило каждую ночь, но только их все я совершенно не помню. Но от чего-то я не горю желанием рассказывать об этом доктору Гаст. Пусть это будет моим небольшим секретом, схожим с маленьким заговором самим с собой. За окном чернела неприступная ночь. Худощавый месяц висел в небе, заглядывая своим светом в комнату, оставляя по стенам и полу бледные тени. Я решил не закрывать окно. Мне в голову пришла очень глупая мысль. Сейчас ведь глубокая ночь, могу ли я погулять по дому? Пока я не переубедил сам себя, я медленно вылез из кровати, мягко ступая по мягкому ковру. В коридоре меня предостерегал дощатый пол, издающий тихие поскрипывания, будто стоны старого дома. Но, как ни странно, я миновал его и все остальные коридоры, встречавшиеся на пути к большой гостиной, беззвучно. По моим планам я должен спуститься на первый этаж в большую гостиную и… а остальное мой сонный мозг решил оставить на произвол импровизации. Но меня ждала совершенно неожиданная картина: гостиная была залита слабым светом от небольшого ночника, стоящего на маленьком журнальном столике в середине комнаты. За столом сидело два человека в пижамах. Одна фигура сидела сгорбившись, другая с идеально прямой осанкой. Они играли в шахматы. Это Марк и Ивонет. В моей голове вспыхнул образ богини Ивонет из моего сна. — Эм, добрый вечер? — с сомнением прошептал я, ступая на темный ковер гостиной. Фигуры слегка вздрогнули от звука моего голоса. — А, Август, — Марк снова обратился к шахматной доске и переставил одну из черных фигур. — Привет. — Привет. — без особого энтузиазма поздоровалась Ивонет, погруженная в игру, отвечая на ход Марка нападением: черный слон был съеден. Я сел рядом с Марком. Парень был одет в светло-голубую пижаму, в свете теплого желтого ночника казавшаяся слегка зеленой. Недавно я узнал от Вибек, что Марк здесь полтора года. Его привезли сюда его родители, не понимающие, что происходит с их ребенком, и оставили, как позже оказалось, его на полное опекунство доктора Гаст. Марк долго горевал, но у него были и другие проблемы — бушевавшие кошмары. Вибек рассказывала, что, когда Марк узнал о предательстве своих родителей, он впал в странное состояние, которое доктор Гаст назвала «каким-то там сном» — слова Вибек. — Конечно, она подобрала самые простые для нашего понимания слова, но с Марком случилось что-то похуже, чем какой-то там сон. Он не выходил из белого коридора около двух недель. Ты не представляешь, как я волновалась. Как волновались мы все. Мы все здесь, словно одна семья, понимаешь? Поэтому, хоть он и пришел тогда совсем недавно, мы все очень волновались. — говорила Вибек в пятницу той минувшей недели, когда мы играли в настольные игры. — О, — ее взгляд привлек Марк, который играл с Ивонет в шахматы, как сейчас ночью. Парень обреченно воскликнул, когда ему был поставлен шах и мат. — А знаешь, они неплохо смотрятся вместе. Я ухмыльнулся. Они выглядели очень контрастно. Он — высокий, широкоплечий и крепко сложенный, а кожа у него цвета красного кирпича. Она же наоборот — невысокого роста, худая и с бледноватой кожей. Глаза Марка составляли сбор из множества теплых оттенков коричневого и оранжевого, глаза Ивонет — холодный, светлый и ясный ком бледно-голубого цвета с диадемой темных прожилок над зрачком. — Не знаю уж. — только и ответил я. Вибек — мой справочник по здешним делам. Я знаю, что ее можно спрашивать обо всем и не нужно будет потом вытаскивать информацию клещами. А главное это то, что рассказывает она не приукрашено, а все, как оно есть. — Почему она здесь? — Ну, — Вибек сделала ход, вытащив карточку с дополнительным действием. — «Передвиньтесь на три шага назад.» — Не повезло. Ее фигурка желтого цвета ступила на поле с надписью: «Налог. Заплатите пятнадцать монет». Вибек послушно выложила из своего игрового кошелька пятнадцать золотых пятаков из пластмассы. Она нахмурилась и закусила губу. — Не надо. — я слегка похлопал ее по плечу. Она странно на меня взглянула. — Да-да, — она оставила губу в покое. — Так вот, Ивонет… Она здесь вообще не как пациент. — краткая пауза. Я кинул кости. — Она дочь доктора Гаст, и живет здесь, потому что отца и других родственников, кроме матери у нее нет. Выпавшая на красных кубиках сумма указывала на двенадцать. Я подвинул белую фигурку на двенадцать клеток вперед. — «Вы выиграли лотерею. Возьмите двадцать пять монет из банка». — вслух прочитал я. — Повезло. — негодующе произнесла Вибек, сложив руки на груди. — Совсем недавно, недели две-три назад Ивонет и доктор Гаст попали в аварию, когда ехали сюда. Старшую Гаст выбросило через боковое окно на улице, она почти не получила увечий. А вот Ивонет была в машине до самого момента, когда машина начала пылать, и пока ее не вытащили спасатели. — она бросила кости. — Какой-то кусок от машины расцарапал ей пол лица, а огонь оставил неизгладимые следы по всему телу. Я сама видела. Значит, там, под повязкой не дыра, а ожог. Я повел плечом, от чего-то чувствуя легкий дискомфорт из-за несостыковки действительности с произведением собственного сочинительства моего мозга. — А почему она живет в белом коридоре? — вспомнив, что это место специально отведено для «особо буйных» (а ведь она ничем и не болеет), спросил я. — Чтобы в случае чего быстро помочь остальным, что живут там. Вообще, тут у нас есть и приемные дети Гаст, от которых отказались родители. Если считать Марка, то трое. — было ответом. На поле кубики выпали цифрой пять. Мне хотелось узнать у Вибек насчет этого конкретнее, но в этот момент у одного из детей случился припадок, и мы все соскочили со своих мест. Сейчас мне очень приятна мысль побродить по спящему дому в одиночку, наступая на уже запретную территорию, запрет которой установлен отбоем. Хочу лично познакомиться со звуками особняка, прислушаться к его тихим скрипам половиц, к сопенью его стен. — Каждую ночь так собираетесь? — я скромно наблюдал за их неспешной игрой. Кажется, что я помешал чему-то личному или священно-традиционному. — Угу. — кивнул Марк, переставляя ладью. Их сейчас совершенно не волнует мое местоположение, поэтому я медленно поднялся и направился к лестнице. Не уверен, куда точно хочу сходить, но ноги сами повели меня на четвертый этаж, минуя темноту спящих коридоров, проходя особенно тихо через главный коридор. Конечно же, я оказался в белом коридоре для «особо буйных» или «тяжело больных». Очень страшно было открывать тяжелую дверь, которая при малейшем движении неистово громко скрипела. Удивительно, как я могу тихо действовать, видя все только с помощью неяркого света дуги месяца, льющегося с ночного неба в пустынные коридоры больницы. Передо мной расположился еще один коридор. Здесь пять дверей, точнее их неясные очертания. Окон здесь не было, поэтому разглядеть надписи на дверях я никак не мог. Мне лишь оставалось подойти к первой комнате, прислонить ухо к двери и прислушаться. Тишина. Я на ощупь нашел табличку с чьим-то выгравированном на пластине имя. Марк Гаст. Я прошагал к другой двери. Прислонился, прислушался — тишина, ощупал табличку — Ивонет Гаст. Прошел дальше — тишина, табличка отсутствует, значит, это ванна. Прижался ухом к следующей двери — тишина, Альбертина Дэфаненгафт. Я медленно нажал на дверную ручку и, прежде чем голос разума укоризненно заговорит, слегка открыл дверь, маленькую щель. Помедлил, ожидая, может, она и не спит. «Странно, — думал я, заходя в комнату, белизну которой видно даже в кромешной тьме. — Почему их не запирают на ключ?». Под ногами слегка пружинил пол, наполненный, кажется, ватой или чем-то похожим. Такие же ватные стены почти полностью были разрисованы какими-то узорами, но разглядеть их я не могу. Альбертина лежала в куче белоснежных одеял, укутанная ими, словно кокон. Я понятия не имел, что я здесь делаю, зачем я вообще вылез из кровати, зачем я отправился гулять по спящему дому, зачем я приплелся сюда. Да еще оставил ингалятор в комнате… Немного потоптав ногой по мягкому полу, я неожиданно для самого себя наклонился к спящей фигуре и мягко дотронулся до нее. — Альбертина. — тихо прошептал я.