Витя, мать твою!

Витя планировал этот вечер как не самый приятный, но все-таки вполне невинный. Сначала глинт, потом каток, потом допивать, что осталось. А там незаметно, за разговорами за жизнь, все-таки объяснить Кацуки, что нельзя обижать трепетных вьюношей, а то они будут расстраиваться и плакать. Как водится, все тщательно продуманные планы были похерены в первые же пять минут. — В смысле — поехали на каток?! — округлил глаза Юрочка. — Ты же уже пил, тебе нельзя за руль. — Спокойно, — Витя допил пробный бокал и зашарил по шкафам в поисках термоса. — Я вообще могу ездить даже тогда, когда не могу стоять. Я с четырех лет за рулем. — И как ты доставал до педалей? На ходулях что ли? Кацуки стоял в прихожей, но обуваться не спешил. Словно тоже заразился этим дурацким предубеждением против пьяных водителей. — Папа нажимал, а я рулил. Витя улыбнулся. Он вообще плохо помнил детство, до сознательного возраста выпускных классов, но то, как папа сажал его себе на колени на водительское место, до сих пор мог вспомнить в деталях, стоило лишь закрыть глаза. «Папа, жми! Сына, руль держи ровнее!» И дорога сама летела вперед, и проносился справа бесконечно длинный борт фуры, и маленький Витя чувствовал себя королем, потому что мир в эти минуты принадлежал только ему. — Мне все равно, — Плисецкий скрестил на груди руки. — Пьяным за руль нельзя. Так что если ты сядешь в машину, то я позвоню в полицию. В зеленых глазах светилась непреклонная решимость, и Витя, только посмотрев, мигом простил Юрочке все его предрассудки. — Ладно, как скажешь. Но тогда придется остаться дома, потому что такси я ненавижу, в метро мне плохо, а пешком нам идти часа полтора. — А как насчет трамвая? — со смешком предложил Кацуки. — С ними какие проблемы? — В них ездят только старушки и неудачники, — отрезал Витя. — Значит, остаемся дома. У тебя дома, — Кацуки вернул куртку на вешалку. — Будем устраивать тут пьянство и разврат, и как хорошо, что мы не у меня. — Я не могу пьянство, — покачал головой Плисецкий. — Я вообще против алкоголя. И против разврата тоже. Кацуки открыл рот, чтобы сказать, что думает. Закрыл снова и ехидно посмотрел на Витю: «Ну, и что ты будешь с этим делать?» — Ладно, ребенок, — Витя все-таки перелил глинтвейн в термос, чтобы не остывал, и всучил его Плисецкому. — Дядя Юри так шутит. Ты будешь пить вот этот компотик с фруктами, а мы с ним… Как насчет виски, Юри? — Сам ты дядя, — Кацуки покопался в шкафчике, который Витя отвел под бар, и вытащил бутылку Камю. — Что думаешь? — Думаю, что это отличная идея. — А что с закуской? — по-хозяйски заглянул в холодильник Юри. — Так, я не понял! Где у тебя пельмени, колбаса и все прочие обязательные атрибуты холостяцкой жизни?! Это что, отварное мясо и салатные листья?! — Листья я буду, — обрадовался Плисецкий. — А яблоки еще остались или вы все на глинтвейн потратили? — Ау, японский бог, дай мне терпения! Кацуки запустил в Плисецкого яблоком, причем явно пытаясь попасть в лоб. Юра поймал. — Спасибо, Юри. — Эй, японский бог, так что там насчет терпения?! Небеса традиционно промолчали. Кацуки захлопнул холодильник. — Давайте что ли пиццу закажем. Блондинка, ты как насчет «Маргариты»? Это, конечно, не Марина, но, может, будет сговорчивее… — Юри, мы ж с тобой договорились насчет штрафных? — уточнил Витя. — А это было серьезно?! Ну, ладно. Не литр хоть? — Еще не хватало, приличный коньяк литрами не пьют. Витя налил бокал где-то на четверть, протянул Юри. Тот махнул залпом, как водку, закусывать не стал. Плисецкий наблюдал за всем этим мало что не квадратными глазами и, кажется, уже очень жалел, что поехал «налаживать отношения в коллективе». Даже яблоко грызть забыл. Витя налил ребенку глинтвейна и усадил на диванчик в углу кухни. Если Юрочка раньше действительно не пил, то высокие барные стулья были ему противопоказаны. Навернется еще, и что тогда Денис скажет? Кацуки тем временем снова углубился в холодильник. — О, хоть сыр есть. Ты начинаешь смахивать на нормального человека, Витек. Хотя, конечно, закусывать коньяк сыром — это варварство… — Пиццей тоже, — кивнул Витя и достал муку. — Но именно это мы и будем делать. Добудь мне там оливковое масло, помидорчик и… давай еще шампиньоны, пожалуй. — Ты что, готовить умеешь?! — Кацуки уставился на Витю, как будто он достал из стиральной машины суперменский плащ, а из кладовки — джедайский меч, и собрался на подвиги. — Давайте помогу! — подорвался Плисецкий. Судя раскрасневшимся щекам, бокал он успел допить, а значит, давать ему нож было очень плохой идеей. Кацуки, видимо, пришел к тем же выводам. — Без блондинок разберемся! — отозвался он и сам налил себе штрафную. Отношения не отношения, но что-то, определенно, налаживалось. «Не умеет сейчас пить молодежь», — грустно констатировал Витя, глядя на Плисецкого. Они с Кацуки только-только начали чувствовать родство душ и любить весь мир, невзирая на лица, а Юра уже спал, обнимая диванную подушку. — Эх, ну, вот блондинка и есть, — вздохнул Кацуки, похлопав Плисецкого по спине. Тот не прореагировал. — И чего с ним делать? Принеси плед что ли, пускай дрыхнет. Они к тому времени уже перебрались в гостиную, к большому экрану, на котором Витя включил аниме. За то, что у них есть другие общие интересы, он не поручился бы. Плисецкий не дотянул даже до третьей серии. И это всего-то после двух бокалов глинтвейна, где вино наполовину было разбавлено соком. И с закуской! Когда Витя вернулся с пледом, Кацуки уже лениво щелкал пультом, перебирая каналы. Попал на какие-то соревнования фигуристов и завис, мелкими глоточками попивая коньяк и недовольно хмурясь. — Не любишь фигурное катание? — догадался Витя. — Соболезную. Нет ничего хуже, чем сниматься в том, что тебя бесит. — Не в этом дело, — Юри придирчиво оглядел остатки пиццы, утащил с одного куска ломтик шампиньона. — Мне-то оно нравится, а вот я ему — нет. Витя молчал, взглядом намекая, что жаждет подробностей. Кажется, доза алкоголя была уже достаточной для доверительного разговора. — Ну, и катался в детстве, — сердито, но все-таки продолжил Кацуки. — А потом — травма, связки порвал и вообще трагедия. Правая нога — хрусть, и пополам! Левая — хрусть, и пополам! — Это… Из Булгакова? — не сразу опознал Витя. — Да уж не из моей медицинской карты! Пришлось бросить. — А теперь папа решил тебе это компенсировать и проспонсировал наш сериал? — Вот он-то тут при чем?! Мне двадцать два. Что я, сам себе на сериал не заработаю?! — огрызнулся Юри. — Оу… — Витя понял, что здорово недооценивал современную молодежь и жизнь в целом. И те, и другая еще способны были удивить! — Так ты у нас бизнесмен? А чего так хорошо играешь? — Так я, как денег на сериал накопилось, пришел к ним в театральный вуз, — Кацуки тоже вытянулся на диване, заняв все место, что еще не занял Плисецкий, и частично навалившись на него. Вите пришлось устраиваться на полу. — Говорю им — мне надо срочно в актеры. Они — пять лет! Я им объясняю, что мне срочно. Они говорят — идите на курсы. Пришел. Мне говорят — изобрази чайник. Нет, я им чего, деньги плачу, чтобы чайником быть?! Подошел к преподу, говорю — на хрен мне твои этюды, мне надо фигуриста в сериале играть. Ну, он меня и научил. А что, правда, хорошо получается? — Еще как! — честно признал Витя, наблюдая, как Кацуки поудобнее устраивается головой на бедре у Плисецкого. Юра спал, ему было все равно, а вот когда Юри успел напиться до потери ориентации — это оставалось загадкой. — Но если и деньги твои, и сниматься тебе нравится, — к концу бутылки факты не очень хотели складываться, но Виктору было не привыкать бороться с трудностями, — то чего ты так на Юрку орешь? Кацуки тяжело вздохнул, покосился на Плисецкого и выпалил: — Потому что натурал гребаный! А ведь Вите казалось, что он за время съемок он уже настроил свой гей-радар так, что тот не пропускал ни одного проблеска голубого. Вот, например, остановивший его вчера гаишник совершенно точно был пидором — какой нормальный человек такие взятки требует?! Но Кацуки? — И чего ты теперь так смотришь, как будто я признался, что мы с Чикатило вместе по Битцевскому парку гуляли? — Юри подтянул к себе бутылку и с видом профессионального алкоголика, проводящего мастер-класс для начинающих, допил все, что в ней оставалось. — Учти, если будешь трепаться, моя служба безопасности… Ну, ты понял. Я тебе завтра доугрожаю, а сегодня мне что-то лениво. Он обнял Плисецкого за коленки, закрыл глаза и уснул, прямо под возмущенным взглядом Вити. — Нет, я что, в одиночку пить должен?! Ладно, будем считать, что вы мысленно были со мной. Достав бутылку Реми Мартен — не смешивать же напитки! — он начал убирать со стола и мыть посуду. Пьян Витя не был. Так, в голове приятно шумело, да предметы приходилось брать с особой осторожностью, чтобы не разбить. Но это ж разве пьяный? Он же не идет бить морду соседям, не блюет с балкона и не орет песни в караоке в три часа ночи! Значит, не считается. В дверь позвонили. Потом заколотили кулаком, а после паузы еще и принялись дубасить ботинком. — Ну, кому там не спится?! — Мне! — откликнулся ночной гость знакомым голосом Дениса. — У вас все в порядке?! Все живы? — Ну да, — Витя открыл дверь и с удивлением уставился на взъерошенного режиссера. Вид у него был такой, словно он бегом бежал через весь город и форсировал каналы вплавь. — А почему должно быть иначе? — Потому что ты уже четыре часа не берешь трубку, твою мать! — А, разрядился, наверно, извини, — Витя покачал бокал, заставив коньяк расплескаться по стенкам, глотнул и довольно зажмурился. Все-таки если в мире и существовало совершенство, то это было именно оно. Ну, и еще Плисецкий. — Витя, ты что, опять пьешь?! Ты знаешь, что в одиночку бухают только алкоголики? — Сп-к-йно! — Витя выставил палец и прицелился из него в Дениса. — Я не один! Во! Он гордо распахнул дверь в гостиную. Алкоголь в очередной раз подтвердил свое звание лучшего психолога России. Парни, которые обычно не могли друг другу и двух слов сказать, чтобы не поругаться, сейчас и не думали ссориться. — Витя, они… делают то, что я думаю?! — Да, — кивнул Витя, невозмутимо наблюдая за тем, как Кацуки ползет вдоль Плисецкого, пытаясь помягче устроиться на его ребрах. — Спят. Совершенно не умеет пить молодежь! Плисецкий варил кофе. Вернее, варила его любимая Витина кофе-машинка, а Юра только подставлял чашки и нажимал кнопки. Из ванной вышел хмурый Кацуки, на ходу вытирая локтем лицо. Азиатский разрез глаз после бессонной ночи получался у него и без грима. — С дороги, — рыкнул он на Юру, который вообще и близко к нему не подходил. Плисецкий проигнорировал и осторожно поставил перед ним чашку кофе. Кацуки даже не кивнул в ответ. Вся романтичная душа Вити противилась такому надругательству над великим чувством. — А ну пошли выйдем! — он потянул Юри за рукав футболки, чуть не уронив его вместе с табуретом. — Ты чего? - Я чего?! А ты? Взял бы уже да признался ему. В конце концов, ты же взрослый человек, а ведешь себя как идиот-подросток. Кацуки прошелся по коридору — Издеваешься? Да ты знаешь, куда он меня пошлет при этом? — Не знаю, и ты не знаешь. И потом, что ты теряешь? Хуже уже не будет. — Сейчас я хотя бы не выгляжу пидором. — Выглядишь мудаком. Это ничуть не лучше. Кацуки сжал кулаки и зашагал в кухню с таким видом, что если бы Витя попался ему навстречу — поспешил бы уступить дорогу. Плисецкий тоже шарахнулся, на всякий случай обошел стол, и уже оттуда уточнил: — Виктор, вы что, подрались там? — Витя, пошел вон! — Кацуки захлопнул дверь перед носом хозяина квартиры. Тот не обиделся и остался подслушивать. — Юрка, ты это… — Придурок? — предложил Плисецкий, когда пауза начала затягиваться. — Знаешь, ты лучше похмелись. Потому что если ты и на съемках так текст будешь забывать, то мы сегодня ничего… Эм. Сдавленное мычание показало, что ему зажали рот. — Ты мне нравишься. Я тебя хочу. Будешь со мной встречаться? — на одном дыхании выпалил Кацуки. Разобрать слова было сложно, но судя по тому, что Юра ничего не переспросил — ему удалось. — Знаешь, это очень… но ты как бы… не очень в моем вкусе, не обижайся. Я почти уверен, что ты замечательный… — Да похрен, насколько я замечательный, — оборвал его Юри. — Ладно, давай другой вариант. Как насчет спонсорства? Я тебе деньги и новые роли, ты мне — тебя. — Спасибо, но нет, — ледяным тоном отозвался Плисецкий. — Я привык зарабатывать другим местом. — Кацуки, ты идиот, — Витя понял, что двух дебилов на кухне пора спасать. — Кто ж так в любви признается? — Какая на хрен любовь?! — вытаращились на него оба. — О ней и речи не шло. — А должно идти! — Витя наставительно поднял палец. — Ну, серьезно, Юри, ты же актер, мог бы хоть попробовать выглядеть влюбленным. Знаешь, все это — я вас люблю, чего же боле, что я могу еще сказать… — Так это что, такие приколы с утра пораньше? — обрадовался было Плисецкий, но рано. — Какие приколы, все очень серьезно. Просто не с той стороны. А надо было так. Витя приобнял Юру за закаменевшие плечи. — Послушай, я должен тебе кое-что сказать. Я гей. Тебя это не пугает? — Да мне фиолетово, — глаза у Юры были перепуганные, но реплики он подавал вовремя, будто репетировал на площадке. — Будь себе кем хочешь, только меня не трогай. — Вот это и невозможно, — Виктор подпустил в голос трагедии. В душе некстати снова заколосились педофильские переживания. — Юра, я ничего не могу с собой поделать. Но с тех пор, как я тебя увидел, я могу думать только о тебе. Я засыпаю и просыпаюсь, представляя твое лицо; на съемках я вижу только тебя. Юра, пожалуйста, вдруг встречаться с мужчиной не так и плохо. Просто попробуй. Плисецкий смотрел на него, приоткрыв губы. В зеленых глазах царила прямо-таки вселенская пустота, нирвана, без единой мысли. Витя и сам не знал, что его подтолкнуло, но в следующий момент он уже целовал Юру. Потом ему прилетело сразу с двух сторон — коленом в пах от Юры и чем-то по голове от Кацуки. Позже выяснилось, что это была разделочная доска. Витя рухнул на ламинатный пол, прижимая руки к самому дорогому, и понял, что быть геем ему совсем даже не нравится. — Ты не офигел?! — начал было Кацуки, пока Витя пытался сказать что-нибудь кроме: «Больно ж, вашу мать!» Но его перебил еще более возмущенный вопль. — Да вы, блять, издеваетесь что ли?! — в голос орал Юра. — Отъебитесь от меня оба, дебилы! Еще раз хоть одна сука про любовь скажет — убью на хер, понятно?! — Вот, Юра, — прохрипел Витя, пытаясь разогнуться, — примерно так и чувствует себя твой персонаж все время. Теперь понимаешь? — Теперь я понимаю, что вы идиоты! — рявкнул Плисецкий и, напоследок шарахнув дверью, вылетел из кухни. — Ты об этом еще пожалеешь, — прошипел Кацуки и тоже ушел, не прощаясь. Витя сел на полу, держась, на этот раз за голову, и признал, что ситуация непредсказуемо осложнилась. Он-то думал, что пьянка на троих быстренько решит все вопросы! И чего ему вздумалось целовать Плисецкого? Гребаная привычка к импровизации!