имя — легион

      Путь из ничтожества в короли измеряется временной продолжительностью того звука, с которым движется сколопендра. Слышать тихий, точечный перестук крошечных коготков где-то совсем рядом — мерзко и страшно, но не слышать — ещё хуже. Если вдруг становится тихо, то у тебя остаётся чертовски мало времени, чтобы спастись.       Питание сколопендры — та ещё сказка на ночь. Аято об этом читал не раз.       Сколопендра нападает из укрытия и хватает жертву передними ножками. Затем — впивается в неё ядовитыми ногочелюстями. Ест долго, медленно, как будто бы получая удовольствие от самого процесса, но на самом деле лишь предохраняя себя таким образом от переедания. Закончив, тщательно чистится и уходит под землю.       — Кого я убил?       — Никого.       — Тогда почему я совсем не чувствую голода?       Но худшее в сколопендре даже не её метод убийства. Худшее — её способность существовать долго, ужасно долго. Потрясающе живучая тварь. Убить тяжело. Потому-то в Японии сколопендр принято сжигать. Упустишь случайно, не добьёшь — ускользнёт, спрячется в траве, забьётся под камень и станет ждать, ждать, ждать, пока не восстановится искалеченное тело. Потерянные ножки отрастают опять. Не сразу, конечно, и новая ножка может оказаться короче остальных, но…       — Аято, мне больно, мне так больно, чёрт подери, больнобольнобольно! Я здесь подохну, — последнее слово — свистом рассекаемого воздуха и хрустом пробитой грудной клетки.       Остановить невозможно, но главное — незачем. Приходится смотреть, как Канеки вспарывает тела, точно они тряпичные, и старательно потрошит их, погружая дрожащие руки в глянцевитые внутренности, от которых поднимается пар. Раны, нанесённые Кену, оборачиваются сюрреалистичной, искажённой мешаниной болезненно ярких цветов бессмысленных смертей.       — Аято, — ласковым шёпотом у самого уха.       Киришима не успевает обернуться. Чужое присутствие, мгновением ранее не ощущавшееся совсем, затапливает комнату от стены до стены, от пола до потолка, от «я выдержу» до «не могу больше, боюсь тебя, не хочу».       Аято и правда страшно, но бежать некуда, перед самым лицом — грязное, засиженное мухами окно и пугающе отчётливое отражение в нём. Чернота глаз выпуклой линзой вбирает в себя свет. Ярко-красная линия рта ломается в улыбке.       Остро пахнет кровью.       Лучше бы Кен не снимал своей маски, такой же дикой, как он сам.       — Не хотел пугать тебя, — Канеки обнимает Аято поперёк живота, смыкая пальцы в замок, и ставит подбородок ему на плечо, едва-едва касаясь своей щекой чужой щеки.       — Не напугал.       Аято, конечно, врёт. В последнее время — постоянно и очевидно. В последнее время — повторяя для Канеки, как наизусть заученную молитву, слова о жертвенности, прощении и человечности.       Че-ло-веч-ность.       Киришима давно перестал думать о ней. В мире, где всё дорогое тебе отнято людьми, не приходится волноваться о морали. По крайней мере, о морали, которая в цене у врага по ту сторону невидимой фронтовой линии. Но Кен пришёл именно оттуда, сложив свои знамёна, а теперь, по иронии судьбы, от него зависит многое, от него зависит Аогири, и приходится следить, чтобы не слетел с катушек окончательно, чтобы сражался, а не уничтожал и своих, и чужих в приступе слепой ярости. Зрение сколопендры примитивно. Сколопендра различает лишь свет и темноту, потому как большую часть времени проводит под землёй, и полагается в основном на осязание.       Аято пересиливает себя и кончиками пальцев гладит запястья Канеки. У Кена красивые руки. Жаль только, что Киришима любить их не может, потому что принадлежат они одновременно и Кену, и Повязке, и Одноглазому Королю, и Сколопендре.       — Хорошо. Я рад. Не хочу причинять тебе вреда.       Киришима давит из себя подобие улыбки, а потом понимает — глупо донельзя. У него губы разбиты, вся левая скула — лиловая, шея разодрана и два ребра переломано, не говоря уже о том, что всё тело цветёт иссиня-чёрным. Это — работа Сколопендры. И бесполезно сопротивляться, потому что всё равно сломает, даже не заметив, и переварит. Всегда остаётся лишь одно — говорить, говорить, говорить прямо в искажённое яростью лицо о том, что не боишься, не презираешь и, разумеется, прощаешь в любом из тысячи возможных случаев. И так до тех пор, пока не услышит, пока не осознает, что путь назад есть, и не оцепенеет, всё ещё стараясь преодолеть резонанс чужих слов внутри. Тогда можно броситься к нему, можно прижать к себе, гладя по голове, успокаивая, как ребёнка, и прося вернуться назад, ко мне, к нам, пожалуйста, я люблю те-бя, а не того, кем ты становишься.       Главное — выдержать.       — Ты же знаешь, ты не можешь причинить мне вред. Потому что я…       Скажи ему. Скажи, пока не поздно. Пока он не потерял контроль.       Аято тошнит от собственного лицемерия. Святой мученик, честное слово. А толку никакого — пережить сегодняшний день, чтобы завтра не успеть, не спасти, не захотеть спасти и увидеть вновь разрушительное сумасшествие чужих глаз. Глаз, которые сейчас, если обернуться, будут смотреть мягко, внимательно и почти что нежно. Но Аято по-прежнему будет в них лишь белым пятном, отражающимся на влажной поверхности расширенного зрачка.       Киришима усмехается. Не ему быть лекарством от безумия.       — …я ненавижу тебя, Канеки.