С тобой ничего не случится, я здесь.

Не проходит и нескольких часов, тело еще не успевает остыть, как мертвые получают свою дарственную амнистию. С последним вздохом, с последним сокращением сердечной мышцы им даруют прощение. Недостатки осторожно тушуют живые: сглаживают углы, делают краски более мягкими, не режущими глаз. И, пожалуй, это чертовски несправедливо. Либо хорошо, либо никак. Непреложно, неоспоримо, неутешительно. Коллин была вынуждена признать — настолько же это малодушно с ее стороны, насколько паршиво осознавать: Электру Начиос было проще любить и помнить, когда она числилась в списке «больше не». Больше не приносит с собой целый ворох проблем, что упорно за ней следуют. Садятся на хвост, демонами из тени нашептывают дьявольщину, разум дурманя. Едва ли Черное Небо остановится, пока не прольет в отместку столько крови, сколько сочтет нужным. Едва ли Дочь Дракона способна бросить ее, действительно отречься, стыдливо глаза в сторону отводя и мямля невнятно о том, что верно, а что нет. Они друг другу клятвы не давали, да и те уже потеряли бы свою значимость. Какова цена «я буду твоим другом до самой смерти», когда одна из них уже умирала? Электру чужой взгляд откровенно нервирует, натягивает и без того истерзанные нервы, что она почти зубами скрипит, но ничего не говорит. Понимает: это по меньшей мере странно — сидеть напротив того, на чьих похоронах присутствовал лично. И нечего ей возразить, незачем одергивать Винг; вносить разногласия в договор о перемирии, который еще не закреплен подписями с обеих сторон, ни к чему. Глаза закрывает и откидывается в комфортабельном кресле. Но частному самолету дает фору треклятый лофт в самом сердце Адской Кухни. Под ребрами саднит. — Скажи уже, — не проходит, кажется, и минуты, нетерпеливая, как прежде, Начиос не выдерживает звенящую тишину между ними — гул в кабине стоит непрерывный, для нее же становится белым шумом, — что думаешь об этом всем на самом деле. Коллин глаза не опускает, не сдается под напором: ей не привыкать к вспышкам Электры, импульсами третирующими чужие умы, ее скорее удивляет, как так убедительно можно делать вид, словно ничего не произошло. Как так можно. В голове не укладывается, несмотря на отчаянные попытки сложить картинку воедино; разные зазубрины мозаичных деталей — мыслей — сопротивляются с первородным упорством. — Я думаю, что это и не наша война. — ей потребовались несколько часов и место на борту воздушного судна, совершающего трансатлантический перелет, чтобы произнести правду. Это — привилегия Коллин. Одна из немногих; Начиос и прежде редко слушала кого-либо, кроме себя, но и у нее правила без исключений не обходились. — Я тоже так думала. Мне казалось: все закончится, как только мы сбежим, руки, наконец, будут развязаны. Ведь даймё не настолько безумны и расточительны, чтобы бросать свои силы на поиски двух учеников. Не теперь, когда они знают, где достать субстанцию, которая поможет призвать Зверя. — Электра отворачивается, пустым взглядом смотрит в иллюминатор, покрытый ледяными узорами. Даже в них замечает символы из древних ритуалов, что помогли к жизни вернуть. Напрасно, может. — И они дали нам время. Десять лет. Разве этого мало? Дольше, чем нас обеих воспитывали. Разве это не было тем самым шансом? Винг молчит: ее ответ сейчас по-настоящему не нужен. Сомнительными ностальгическими нотами не пронизан монолог Начиос, она просто перебирает все в своей голове, пытается примириться с воссозданным хаосом воспоминаний, помогает себе, проговаривая вслух. Неприятным покалыванием мурашек возвещает о себе едкий страх: каково это, когда все твое сознание оказывается прошито чужими убеждениями? Мучительная пытка, настоящее проклятье? Откровения — отправная точка, первый неуверенный шаг в сторону хрупкого взаимопонимания; ломкое, совсем не гибкое оно, под напором даст сеть трещин. И восстановлению подлежать уже не будет. Коллин десятки, а то и сотни раз спрашивала у себя, почему единственный человек, кто сумел стать для нее поддержкой во время служению Руке и слепой веры в культ с его истинами, сбежал, не оставив ничего, что могло бы помочь наладить контакт. Все еще до конца не осознает, чем руководствовалась Электра, но примиряется; у каждого свои способы борьбы. Каждому предстоит пройти свои пять стадий. У Начиос пальцы дробь бессознательную размашистую выбивают по подлокотнику, накрывает свою ладонь второй, свободной, утихомиривая примитивные рефлексы. Побочный эффект умирания — угроза теперь ей повсюду чудится, не может никак справиться с пустившим глубоко корни ужасом. Поэтому и стремится страх уничтожить там, где он зародился. — Я не стану обманывать тебя и говорить, что больше всего на свете мне хотелось бы жить как они. — под «ними» подразумевает то ли уличных героев Нью-Йорка, с каждым из которых столкнулась лицом к лицу уже после той черты, что разделяла существование до и после каменного саркофага, то ли абстрактных людей, не ведающих и вовсе о мистическом демоне. — Правда в том, что всю жизнь мне приходилось бороться с собой. Всю прошлую жизнь. Если теперь может быть по-другому, то я готова попытаться. Потому что даже Мэтт никогда не понимал ее по-настоящему; молился за пропащую душу про себя, просил Его простить грехи за двоих, произносил ее имя, взывая к Богу, чаще, чем чье-либо еще, ведь никто столь отчаянно не нуждался в искуплении. Да только нужным это не было. Бурый кровавый крест на его вере чертила, под цвет кевлара костюма, отвергая все то, что сулило смирение. Животная потребность вовсе не в прощении, а в принятии сопровождала всю сознательную жизнь. Лишь доверившись ордену ниндзя, что зародил в ней все это — как если бы зло можно было взрастить, бросив семя, словно до этого оно уже не оказалось в плодородной почве, — могла почувствовать себя свободной. Как и Коллин. — Дэнни этого не поймет. — Винг и сама не в полной мере понять готова, что сотворила. Она даже не удосужилась ничего объяснить; желание развернуть самолет и вернуться в Нью-Йорк сейчас же назойливой мыслью вытесняет все прочее, потому что она, откровенно говоря, понятия не имеет, как сможет убедить Рэнда, что сделала правильный выбор, так будет лучше. В глубине души ведь верит — не позволит Электре совершить непоправимое. Как заставить поверить других? А та лишь усмехается. И горечи в этом столько, что у Коллин ком к горлу подкатывает, желудок съеживается; Черное Небо — приговор, не подлежащий отмене. И наказание здесь не смягчить. — Ему и не нужно. Я не собираюсь уничтожать последнего живого Железного Кулака, если ты думаешь, что рано или поздно мы превратимся в тех, кто воспитывал нас. Дочь Дракона видит ясно: она ошибалась. Женщина в кресле напротив совсем другая. Сколов после нескольких месяцев в могиле, острых, режущих своими краями, в силуэте стало еще больше. Как их теперь сгладить, не исполосовав плоть до костей? — Пожалуйста, пристегните ваши ремни, — бортпроводница подходит с подносом, на котором два стакана холодной воды, улыбается дежурно-вежливо, отстраненно, — через сорок минут мы совершим посадку.