Кофе со вкусом железа

Солнце будит замёрзшую землю. Несмотря на то, что уже достаточно тепло, они по-прежнему ходят в тёплом зимнем пальто. У Саши с детства привычка не носить перчатки, даже в лютый мороз, Настя же не выходит без них из дома с ранней осени и до поздней весны. Саша перекрасилась в ярко-красный, Настя в фиолетовый. Вес держится и не сходит с мертвой точки, но они уже достигли своих целей, так что это даже хорошо. Они сняли квартиру поближе к ВУЗу. Намного уютней комнаты в общежитии у черта на куличиках. Настя накупила кактусов и всяких суккулентов, которые теперь растут на подоконнике, и каждый вечер теперь играет на гитаре, подбирая Lumen или Сплинов. Новоприобретенный мольберт уже весь в масляных и акриловых кляксах стоит в углу против окна. –Ты превратила квартиру в личную студию! — ворчит Настя, каждый раз, когда спотыкается о ножку мольберта. — Возьми свою гитару и наиграй что-нибудь, — медленно произносит Саша, накладывая заключительные мазки на Гошин портрет. — По почте ему вышлешь? — смеется Настя, глядя на работу. — Нет, сожгу, он не получился, — разочарованно отвечает автор, покусывая край кисти. Капля синей краски падает на пол. –Убирать сама будешь, — протягивает Настя, беря гитару в руки. — А, — беспечно, — потом растворителем смою. — Почему они у тебя такие мрачные всегда, — вопрос в пустоту, не требующий ответа. Настя задумчиво смотрит на портрет, отмечая, что скилл у Саши значительно вырос за эти годы, и, если бы не нос, он бы был похож на него больше. — Потому что в людях нет ничего святого, — больше белого к коже и тёмного к глазам, — Внутри люди уроды, — заключает. Настя курит около подоконника, гитара отставлена в угол. У неё нет настроения. Неизменный синий «winston» зажат меж двух пальцев, покрытых лаком «кошачий глаз». Смотрит опустошенно в стену и думает о своём. Докурив, бросает сигарету в окно. Но не доходит до дивана. Она с глухим стуком падает на пол, захлёбываясь в собственной крови. *** Писк приборов приводит девушку в сознание. В кисти руки игла-«бабочка» с кровью. К телу подключён Монитор пациента. Через нос введена трубка с аминопептидом и раствором глюкозы. Полторы тысячи килокалорий в ста граммах. Грудь плотно перетянута бинтами. По щекам текут безвкусные слёзы, голова ужасно болит. Маленькая женщина в белом халате и нежно-розовых штанах подбегает к койке, чтобы проверить состояние больного. Пульс ускорился. Дышать стало легче. Усатый врач с седыми густыми бровями подходит к этой женщине, когда замечает, что девушка очнулась: –Три кубика обезболивающего, — и удаляется в свой кабинет. –Три кубика, — бубнит она себе под нос, ломая «носик» ампулы, — у неё тело три кубика не выдержит. Она вводит всего один кубик прямо в капельницу, ослушавшись главврача. Тело Насти постепенно перестаёт чувствовать. Кашеобразная жидкость входит в желудок, вот-вот вывернет. Лопнувший капилляр в глазу напоминает о себе, глаза слезятся, но слёзы уже не прозрачные, а лососевые. –Не плачь, моя хорошая, — говорит медсестра, — всё будет хорошо. Невысокая пухлая женщина азиатской внешности с татуажем бровей, невероятно уставшая, гладит неестественные волосы. Девушка засыпает, так и не вспомнив, что произошло. *** –Анастасия, — грубый мужской голос разбудил девушку, с которой уже сняли все приборы, — мы предлагаем вам подписать бумаги на добровольное лечение в психиатрической больнице. Еще немного и вы умрете такими темпами. — Мне… — она закашливается, голос хриплый, — мне говорили это тысячу раз, но, как видите, я всё еще жива. –Вам нужно набрать минимум пятнадцать килограмм, — его лицо багровеет, не ясно почему. Пигментные пятна на коже становятся отчетливее, интонации деловые, — Вы катитесь в небытие, дорогая, я настаиваю на лечении. — Нет, — заторможено говорит она, — когда я смогу покинуть больницу? –Вы свободны, — доктор зло пишет что-то в карточке больного, говоря что-то медсестрам. Через десять минут, Настя уже сидит в такси и направляется в сторону дома. *** Дверь открывается со скрипом. — Я дома, — тихим голосом, всё еще не оклемалась. Саша подбегает к Насте, обнимает так сильно, что та задыхается, а её ребра жалобно хрустят. –Я так боялась тебя больше не увидеть, — произносит на одном дыхании. — С чего бы вдруг? — Настя непонимающе смотрит на худое лицо, — как всегда, просто в обморок упала. –Нихрена себе обморок! — восклицает Саша, — Ты в луже собственной крови задыхалась, еле откачали! Ты неделю без сознания лежала, глупая, в реанимации. В тяжелом состоянии. Мне даже на метр к палате подойти не дали. Настя ничего не говорит, лишь вырывается из медвежьих объятий и проходит в комнату. Весь остаток дня проходит в относительном спокойствии (без происшествий). Яркие лучи весеннего солнца освещают, и без того, светлую комнату. Машины хаотично разъезжают по дворам, мимо многоэтажек с обшарпанными стенами и прокуренными подъездами. Люди бегут, суетятся. (Учеба, работа, личная жизнь пропиталась твоими симптомами рвоты2). Жизнь в этой маленькой квартирке идет своим чередом. Саша, как всегда, по утрам варит кофе. Настя не хочет просыпаться. Утренние сборы неинтересны и не требуют описания. Холодный душ приводит в чувство. Чашка ароматного кофе — заряд энергии на весь день. Тяжелые рюкзаки с тетрадками и методичками, с энциклопедиями и пособиями. Отвратительный запах в метро и какой-то мудак, который наступил Насте на идеально вычищенные сапоги. Скучные, нудные пары. Нервно дергающиеся руки. И чувство полной свободы, когда ты покидаешь это злосчастное место. Девушки возвращаются домой. Настя садится за реферат, а Саша уходит на улицу, чтобы проветрить голову. А еще она каждый вечер понедельника звонит Гоше, чтобы спросить, как он поживает. –Хей, привет, как ты там? — улыбается, по привычке прикусывая угол верхней губы. –Привет, я бросил пить, — смеется в трубку. — Серьёзно? Не порти погоду, завтра Марс на Землю упадет, если ты не шутишь, — глаза расширяются от удивления. –Значит упадет, — улыбается он в трубку, — Знаешь, у меня для тебя еще одна новость. –Заинтересовал. –Я переехал в ваш пыльный Санкт-Петербург. — Что ты сделал? — не веря спрашивает, заливаясь громким пронзительным смехом, заставляя прохожих обернуться. –Я буду не против заехать к вам, вы всё еще в общаге? –Нет, мы переехали, я скину тебе адрес, — всё еще улыбаясь говорит она. –Хорошо, я освобожусь через час и приеду к вам. –Мы будем ждать. Короткие гудки. Саша возвращается домой через парк, где её называют фриком. Но ей уже не обидно. Настя спит, притянув колени к лицу, без одеяла, в чем была — лосины и футболка с длинным рукавом, и не слышит, как подруга возвращается домой. Сладко посапывает с телефоном в руке и наушниками в миниатюрных ушках с эфильйскими кончиками. Саша заботливо укрывает её фиолетовым пледом в черный горошек. –Ты удивишься, но кто-то останется с тобой навсегда, — шепотом говорит она, хотя прекрасно знает, что Настя её не услышит, и уходит на кухню, прикрыв за собой дверь. Саша держит сигарету меж двух пальцев, морщась от обжигающего дыма, набирает сообщение и снова затягивается. Гоша не заставил себя долго ждать. Приехал, через полтора часа – чуть позже, чем обещал. Положил на стол, который покрыт лаком поверх хаотично разбросанного рисунка акрилом, пачку красного Мальборо, сел на стул напротив, тот под ним жалобно скрипнул, и выдал сиплым голосом: — Где она? — Влюбился, — не отрываясь от телефона спрашивает Саша, — или соскучился? — на выдохе, прямо в лицо парню. — Тебе есть дело? — поднимает дугообразные брови, глаза цвета чая темнеют. — Да, — грубо отвечает девушка, прекрасно видя, что Гоша злится. Кругом одни провокации — Спит в соседней комнате, расслабься. — уже спокойно говорит она, — Нам нужно поговорить, — снова деловые интонации. — О чём же? — Что ты тогда, в последний раз, ей сказал? Она больше не заговаривала о тебе. Она стала ещё более грустной и слишком часто говорит о суициде. Верни всё обратно. — Я сам разберусь в отношениях с ней, ладно? За тем я здесь, — отстраненно глядя в стену, говорит он. — Ты хоть что-нибудь к ней чувствуешь? — спрашивает резко. — Да, — почти шепотом, в надежде, что его не услышат. — Не обижай её тогда, она и так натерпелась многого, — сухими губами, стараясь не столкнуться с ним взглядом. — Я и не собирался, — голос становится всё тише. — Я просто волнуюсь, — говорит Саша и встаёт со стула, направляясь к входной двери. — Уходишь? — без интереса, скорее для галочки спрашивает Гоша. — Ага, — хитро улыбается, — Оставлю вас одних. Дверь захлопывается и в квартире повисает молчание. Гоша входит в комнату с плакатами на стенах, с его портретом на мольберте, видит завернутое в одеяло тельце. — Глупая, что же ты творишь? — спрашивает в пустоту, садясь рядом, убирая с глаз фиолетовую челку. Настя по кошачьи морщится во сне, закутываясь в одеяло еще сильнее. — Я люблю тебя, — шепотом, он знает, что она его не услышит, ведь она мирно посапывает, улыбаясь во сне, будто ей снится действительно что-то приятное и светлое. Гоша выглядит уставшим, но не ложится рядом, как хотел с самого начала, а берет сигарету из пачки, лежащей на столе в кухне, и подпаливает у открытого окна. Никотин проясняет голову. Голос внутри сознания говорит: «Обними её, ей так это нужно». Чайные глаза становятся кофейными — черными и глубокими. Рубашка смялась в районе талии, ремень не удерживает джинсы и те спали на бедра. Окно открыто настежь, легкий ветер треплет выбившиеся на лицо пряди волос. — Что ты здесь делаешь? — голос за спиной, заспанный и хриплый, нет радости, лишь безразличие. — Садись и послушай меня, хорошо? Все вопросы потом, — Настя послушалась его и села на стул, притянув одну ногу. Вдох, — Знаешь, ещё тогда, после нескольких месяцев с нашей первой встречи, ты уже была мне не безразлична. С тобой интересно общаться, ты красивая и, — запинается, затягивается, выпуская дым в окно, — и глупая. Ты такая дура. Почему ты всегда думаешь, что ты никому не нужна? Нужна, нужна, черт возьми! — нервный смешок, — Мне, Саше… А тебе больше надо что ли? — запрыгивает на подоконник, отодвигая кактус немного в бок, — Ты такая, какая ты есть. Так зачем ты изводишь себя? Зачем ты это делаешь? Тридцать пять килограмм. Да тебя ведь можно сломать! Я влюбился в милую щекастую девочку, — он останавливается, подбирая слова, — Но самое смешное, — продолжает он уже тише, — что полюбил я именно такую тебя, истощенную и сломанную, — молчание, неловкое и режущее слух, — Знаешь зачем я переехал сюда? Чтобы присматривать за вами, за тобой. Чтобы быть поближе к тебе, ибо мне кажется, что, если я этого не сделаю, ты загонишь себя в могилу, — он истерически смеется. Слёзы катятся по бледным Настиным щекам. Неловкость повисла в воздухе. — Я тебя люблю, — шепотом повторяет, не веря. Подбирает ноги на стул и обхватывает колени тонкими руками. Перед глазами пелена. Кто-нибудь скажите ей, что он шутит, что это просто сон, затянувшийся реалистичный сон. Гоша спускает ее на пол, садит к себе на колени. И это кажется правильным, ведь им обоим это нужно. Насте впервые за долгое время становится по-настоящему тепло.